Мгновение на рассвете

Тик-так. Восьмой час. Тихо бубнит невыключенное радио. Лучи рассветного солнца наискось падают на стол, отражаясь от успевшей потускнеть полироли. Татьяна Федоровна, устало опершись лбом на руки, сверяет списки необходимых госпиталю медикаментов и продуктов. Морфин почти на исходе, нужны еще бинты — бинтов всегда не хватает, вата, еще шприцов, эфир для наркоза почти кончился… Хотя эфир еще ждет, в городе он будет нужнее — недавние раненые почти все остались в двух городских госпиталях, к ним оправили только семерых. Татьяна Федоровна морщит лоб, вспоминая прибывших сегодня ночью. Трое ожоговых, один с головой, один с ногой и двое раненных в живот… Оперировали их еще до отправки в тыл, теперь оставалось лишь выхаживать — да, эфир еще потерпит. Слава богу, что отбили Сталинград! Фронт, пробиваясь к Днепру, отошел далеко, госпиталь снова стал тыловым, бороться за жизнь раненых стало чуть проще. Тук. Тук. Внезапный стук заставляет Татьяну Федоровну вздрогнуть и выпрямится на стуле. Почти тут же она вновь расслабляется — это качаемая ветром ветка сирени стучит в окно. Татьяна Федоровна возвращается к спискам, вспоминая, что еще нужно привезти на этой неделе из города. И отмечая мимоходом, что, как выдастся день посвободнее, надо будет с девчонками вымыть окна — запылились они этой зимой, что госпиталь был прифронтовым, знатно. Но этой весной было не до уборки. Хорошо хоть с посадками не опоздали. На участках, бывших в довоенное время клумбами, уже давно зеленеют редис и какая-то зелень, готовясь уступить место крепнущим день ото дня моркови и капусте. Раньше — кажется, в другой жизни — здесь был санаторий, популярный своей удаленностью от города. А потом пришла война. Санаторий стал госпиталем, удаленность от города из достоинства превратилась в недостаток, а соседство со станцией — наоборот, грядки же вместо цветочных клумб разбили уже на следующий год. Юрий Борисович, главный хирург госпиталя, сказал однажды Татьяне, что таким этот дом не был даже во время Гражданской. Война изменила его до неузнаваемости. Тук. Тук. Ветка все настойчивее бьется в стекло. Тик-так. Минутная стрелка медленно приближается к девяти. Несмотря на бессонную ночь, Татьяна Федоровна не ложится спать — скоро время обхода. Слегка пощипывая переносицу, она позволяет себе оторваться от книг и на секунду задуматься, как и сама она изменилась за эти три года. Ей ведь всего двадцать три. Она пришла сюда медсестрой Танечкой, с третьего курса медицинского, умеющей громко смеяться и верящей, что война скоро закончится. После зимы сорок первого, с все пребывающими ранеными и нисколько не утешающими сводками по радио, она забыла громкий смех и научилась неслышно плакать. А на следующую зиму слег с тифом Юрий Борисович, и из города прислали двадцатипятилетнего Николая — хирурга замечательнейшего, но хромого, даже по госпиталю ходившего с трудом, и напрочь лишенного хозяйственной жилки. Так и вышло, что все продовольственные и бытовые задачи оказалась в руках старшей медсестры, как-то незаметно ставшей для всех Татьяной Федоровной. А ей порою так хотелось снова стать просто Таней. Или еще лучше — Таечкой, как называл ее Ваня. Они не успели расписаться до войны, и он так и ушел на фронт ее женихом. Раньше Татьяна не любила придуманного им прозвища, а теперь ждала строчки «милая Таечка», с которой неизменно начинались его письма, больше всего на свете. Только они уже год как перестали приходить. В последнем письме Ваня писал, что их перебрасывают под Ленинград, и с тех пор — ничего. Татьяна верит, что письма просто не могут приходить из-за немецкого окружения. И чтобы не думать об этом, все с большим усердием занимается делами госпиталя. Значит, морфин кончается, да и спирт лишним не будет, а йод пока есть.. Тук. Тук. Тук. Ветка за окном начинает раздражать. Встав с кресла и распрямляя затекшую спину, Татьяна Федоровна подходит к окну, распахивает раму — и весна ударяет в лицо Танечке. Усыпанная мелкими цветочками ветка оказывается в комнате, легкий ветер треплет страницы книг и наполняет все вокруг таким медвяным ароматом, что дух захватывает. Радио все бормочет что-то о победах нашей авиации в небе над Кубанью и скором освобождении Новороссийска. Кажется, будто на несколько минут специально для нее, Тани, вернулась та самая, почти уже забытая, довоенная жизнь. Где она не отвечает за целый госпиталь и не спит ночей не из-за дежурств у больных, а из-за зубрежки к экзаменам, и Ваня не под Ленинградом, а на соседней улице, и смеяться хочется громко-громко. И Таня смеется. Глаза наполняются слезами, соленые капли катятся по щекам и попадают на язык, но это все от солнца, бьющего прямо в лицо. Только от него. А плакать не из-за чего — ведь все вот-вот будет хорошо. Все закончится. Обязательно закончится. И все будет как раньше. Таня верит в это. Таня знает. А потом часы бьют девять. И Татьяне Федоровне надо идти к раненным, а потом помогать с завтраком и инструктировать Анютку. И успеть до часу выехать в город, чтобы вернуться засветло, а завтра нужно будет непременно вымыть окна. Груз каждодневных забот привычной тяжестью вновь ложится на плечи. Теперешняя — военная — жизнь зовет обратно. Но прежде чем закрыть окно, Татьяна бросает взгляд на веточку сирени и, с детства наметанным взглядом, замечает на ней, почти на самой верхушке, цветочек с пятью лепестками. Быстро оглянувшись, будто делает что-то секретное, она тянется и срывает его. Кладет пятилистник в рот, медленно разжевывает, загадывая желание — как раньше, на секунду вновь свято поверив, что после детского ритуала оно непременно сбудется. И хотела ведь загадать как комсомолка — чтобы наши скорее победили, а загадала как женщина — чтобы Ваня жив остался.