Репетитор Чон (18+)

— Глупая идея. — Намджун поморщился от воплей играющих на стадионе в баскетбол альф и повернулся к сидящему на подоконнике рядом Хосоку. — Очередная твоя буйная глупая идея. Он сложил руки на груди и прикрыл глаза, с удовольствием ощущая, как прохладный весенний ветерок шевелит волосы у него на затылке. Жар только-только начинающейся и такой мучительно-долгой у него предтечки жёг его изнутри, воротничок форменной рубашки впивался в горло, хотелось рвануть, чтобы пуговицы отлетели, стянуть с себя и школьный жилет, и галстук, и даже рубашку — остаться как есть, а впереди было ещё почти полтора месяца этакого счастья. — И ничего не глупая, — уверенно сказал Хосок. — Ты же опять будешь мучиться, хён, тебе к экзаменам готовиться, тебе допоздна сидеть, а у тебя уже глаза мутные и щёки красные. И это погоди, ещё твоя особая особенность не дала о себе знать! — Он значительно умолк, а Намджун скрипнул зубами и повёл подбородком: не напоминай! Но Хосок сел на своего любимого конька, и так просто его было не остановить. — Твои родаки, уж прости, совсем охренели, особенно отчим. Он же сам омега, заставлять тебя терпеть течку в двадцать в одиночестве, только потому что твой ёбаный женишок хочет девственника, — это же херь сотого уровня! — Не матерись, — снова поморщился Намджун, ощущая в груди болезненное раздражение. Слова лучшего друга били по больному. И даже не надвигающаяся на него неумолимо перспектива снова провести «взрослую» течку без заботы и поддержки альфы, без ласки и крепкого члена в минуту особенного буйства омежьих гормонов, которые всегда обходились с Намджуном крайне жестоко, — даже не это больше всего сейчас терзало его душу. Ненавистная перспектива стать мужем одного из самых уважаемых и, без сомнения, самого уродливого и похотливого чеболя Кореи встала перед ним снова во всей своей безысходности. Он рвано вздохнул и сжал губы. Надо держаться. Просто надо подождать. Хван Исон увидел Намджуна на балу дебютантов, даже пригласил на танец. Это было странно, ведь там, на этом балу, все — по крайней мере, так Намджуну казалось — смеялись над ним. Он был на полголовы выше самого высокого из остальных омег, его накачанные плечи и грудь едва не рвали бальную рубашку изысканного, но совершенно не идущего ему кроя, которую его заставил надеть отчим, и даже пиджака, который обычно скрывал это безобразие, на нём не было: не положено было по дресс-коду. К нему никто не подходил, ни отец, ни отчим, ни, уж конечно, старший брат-альфа, который стоял среди других альф и посмеивался, глядя на его одиноко отирающую стены фигуру в нелепых, чуть зауженных по омежьей моде брюках и такой же нелепой рубашке с ажурной кружевной вставкой на плечах. Другие омеги были одеты почти так же, этикет был неумолим, но им всё это шло, делало их стройнее и воздушнее. А Намджун… С его нетипичной внешностью: слишком большим ртом, слишком неправильным носом, упрямым подбородком без пикантного заострения, слишком прямо и смело смотрящими глазами — со всем этим наряд портил его и без того далёкую от идеала фигуру и делал из него ходячую нелепость. Но, как ни странно, Хван Инсону, одному из главных спонсоров бала дебютантов Корейского общества любителей искусства, в которое входили все уважающие себя семьи Высшего света, он чем-то там приглянулся. — Ты воплощение искренности, Джуни, — тихо сказал он Намджуну, когда едва не писающие кипятком от восхищения и радости родители оставили их наедине на террасе их дома, куда Инсон приехал в гости через неделю после бала. — Ты красив по-своему, ты такой… И Намджун очень неудачно скосил на него глаза именно в этот момент. Альфа, который был старше его вдвое, смотрел на него жадным, откровенно похотливым взглядом, у Намджуна по коже побежали неприятные мурашки и сердце забилось в тревоге. Он впервые понял, что значит — хотеть. Этот альфа его хотел. И когда Инсон обнял его сбоку, а потом повернул и прижал поясницей к перилам террасы, он невольно напряг мускулы, не давая ему сжать себя плотнее. Инсон усмехнулся и отпустил. — Такой сильный — и такой пугливый, — низким, чуть хрипловатым от возбуждения голосом сказал он. — Не бойся меня, милый, я не кусаюсь. А когда кусаюсь, то таким, как ты, это очень нравится. Это было пошло и вызвало у Намджуна дрожь отвращения, но он промолчал. Инсон был очень богат и очень влиятелен. И отец шипел на него весь предыдущий вечер, чтобы он вёл себя подобающе, а если альфа проявит внимание, не вздумал дёргаться. Намджун понадеялся, что отец тешит себя несбыточными надеждами — и оказался не прав. Инсон предложил брак. И мнения Намджуна никто спрашивать не стал. — Таким людям не отказывают! — с придыханием говорил отчим. — Он может продвинуть твоего брата по своему ведомству, наш Мунсик может стать главным прокурором! Ты хоть понимаешь, какую честь тебе оказывают? Кто бы мог подумать, что… — И он смерил Намджуна своим обычным полупрезрительным взглядом, в котором, однако, в этот раз было удивление. Подписание брачного договора было назначено через два месяца, после грядущей течки омеги, а сама свадьба — на декабрь. Намджун должен был окончить школу и поступить в Сеульский национальный. Он к этому готовился, хотел стать юристом… То есть нет, конечно. Он-то хотел стать музыкантом, много писал рэп, втайне от родителей связался с одной студией, которой руководил один из самых известных деятелей андеграунда, Мин Юнги. Там его приняли как своего, стоило им услышать несколько принесённых Намджуном текстов. По Интернету уже ходила пара композиций, написанных на его слова. Правда, подписаны они были как RM, так как мысль о том, чтобы поставить своё настоящее имя под ними, у Намджуна даже не возникала. А вот идея бросить всё и кинуться в пучину этой столь привлекающей его жизни музыканта возникала регулярно, причём особенно часто она стала преследовать его в последнее время. Но всё это было «тупой и даже не смешной блажью», как сказал ему отец, когда он заикнулся об этом, будучи в первом классе старшей школы. — В семье юристов в шестом поколении ты будешь бренчать на гитарке? — насмешливо спросил он. — При твоей внешности, Джун, тебе нужна, очень нужна хорошая профессия. С голоду помереть мы тебе, конечно, не дадим, но ты оценивай себя и свои перспективы объективно, сынок. Юрфак Сеульского национального — Alma mater для многих из нашей семьи. Так что — вперёд. Устроил Мунсика — устрою и тебя. Теперь, правда, кое-что поменялось. Будущее Намджуна вроде как было обеспечено нарисовавшимся женишком, но теперь он сам не желал отступать. Столько усилий было приложено, да и не был он против юриспруденции. И когда отчим заговорил было о том, что теперь-то высшее образование ему необязательно, воспротивился решительно, так, что отец даже крякнул от удивления: Намджун всегда был почтительно равнодушным, никогда ни с кем не спорил, был углублён в свою музыку, в литературу и философию, изучал гражданское и уголовное право — в общем, был идеальным сыном-ботаником, а тут — такая горячность. — Ой, — насмешливо сказал в ответ на его агрессию Мунсик, — кажется, у нашего Джуни, кроме чисто альфьей внешности, появился ещё и узел. Отец захохотал, отчим яростно зашипел на сына, а Намджун скрипнул зубами и сказал — негромко, но чётко: — Завидуешь? Бывает. Мунсик насмешливо выгнул бровь, но промолчал. О том, что он предпочитает ложиться под альф, Намджун узнал случайно и никогда до этого знание своё не показывал. Не осуждал, не поддерживал — на брата ему всегда было плевать. Мунсик никогда не проявлял к нему братской солидарности, дружбы между ними так и не сложилось: они слишком поздно познакомились, да и разница в возрасте была критической: когда сошлись их родители, Намджуну было одиннадцать, а Мунсику восемнадцать. Впрочем, и открытой вражды тоже не было, хотя альфа периодически поддразнивал Намджуна внешностью, но этого кто только не делал. Намджун привык. Вернее, он старательно доказывал всем, и в первую очередь себе, что это так. Получалось с переменным успехом. И вот теперь он пытался подвести неутешительные итоги всего того, что с ним случилось за последнее время, и того, что его ждёт. Картинка выходила аховая, да к тому же на него смотрели выразительные и сердитые глаза доброго друга Чон Хосока, который упорно не желал от него отставать, причинял ему добро и наносил пользу, безжалостно говоря то, о чём Намджун предпочитал лишь думать, и то не всегда. — Я всё это знаю, Хоби, — тихо и чуть раздражённо сказал Намджун, избегая упорного взгляда Хосока, — ты ничего нового не сказал. — Но сегодня я предложил выход! — возмутился Хосок. — Кто-то же должен за тебя его найти, раз у тебя не получается? — Хрен с ним, — утомлённо махнул рукой Намджун, — ты и сам в это не веришь. Ты же меня знаешь… Давай лучше, колись: как у тебя дела с Юнги продвигаются? — Нормально продвигаются: он тормозит, и я не кипешую — всё как всегда и ветер в проводах. И с темы майнуть тебе сегодня не удастся. Я тебя сегодня в туалете едва откачал от приступа, ты же понимаешь, что у тебя практически паническая атака была? Намджун бесцветно усмехнулся. Если бы Хосок знал, что это уже не в первый раз, то заорал бы ещё громче. Вот уже неделю Намджун ощущал, что у него начинается предтечка, и от воспоминаний о последнем своём гиперактиве у него волосы шевелились на затылке. Тогда, после всего, отец обещал подумать о найме «альфы на течку», тогда, прискакав к Намджуну, которого только откачали от глубокого обморока от боли, он сказал, что раз выхода нет, то, наверно, да. Но сейчас, когда у него перед глазами замаячили перспективы с Хван Инсоном, выдвинувшим условие об обязательной девственности жениха до свадьбы — тупое и совершенно нелепое требование, которое он даже не счёл нужным объяснить — отец мялся и жался, отговариваясь тем, что купит какие-то самые лучшие таблетки, что будет капельница с седативным и всё остальное. — Но ведь это опасно, — тихо сказал ему Намджун, не веря тому, что слышит. — Как же… Как же я дальше… — Ну, брось, — неуверенно сказал отец, — вечно вы омеги выдумываете какие-то муки себе… — Ты же видел меня! — Намджун в отчаянии стиснул кулаки. — Ты видел меня после… Ты же… — Ну, всё, всё! Я подумаю. — Отец раздражённо насупился. — Ты же сам не хочешь его в течку, верно? — Верно! — рявкнул Намджун. — Потому что он прямо сказал, что возиться со мной не будет, что придёт в конце просто тр… поиметь! А я до этого «в конце» могу просто не дожить! Неужели ты не понимаешь, что… — Не истери! — оборвал его отец уже откровенно зло. — Ты на себя не похож! Ты у меня просишь разрешение на шлюху, ты понимаешь это? — Это не шлюха! — крикнул Намджун. — Это помощник, который даст мне шанс выжить! — Помощник, который будет тебя трахать! — Отец злобно оскалился, а Намджун остолбенел от его напора. — Нет и нет! Есть другие способы, надо просто их поискать! Намджун тогда не выдержал, высказался отцу, за что схлопотал пощёчину и твёрдый приказ забыть об альфе-помощнике и искать другой выход. Как видите, думать о том, что вообще происходит в его жизни, если родной отец так себя с ним ведёт, Намджуну не очень-то было приятно. И поэтому, когда Хосок озвучил свою идею, она, честно говоря, не показалась Намджуну такой уж ужасной, хотя он прекрасно понимал, насколько она неприемлема для того, кто хочет считать себя приличным омегой. — Я знаю, что говорю, — снова заговорил Хосок, беря руку Намджуна в свою. — Я ведь не на пустом месте предлагаю. В том, о ком я говорю, я уверен! — Ты мне что, Юнги предлагаешь? — насмешливо спросил Намджун. — Юнги будет не против, кстати, — тут же спокойно отозвался Хосок, — он говорил, что ты ему нравишься. — Чего? — опешил Намджун. — Ты рехнулся? — Нет, почему? — Хосок иронически приподнял бровь. — А какой альфа откажется от такого? Омега в течку, на всё согласный, готовый подставляться раз за разом… — Хватит! — Голос Намджуна дрогнул, и он торопливо вытер выступивший на лбу пот. — Если ты хотел ответить о ваших взаимоотношениях таким вот способом — окей, я понял. Больше не лезу. — Да нет, почему… Хосок вздохнул и потянул к себе Намджуна, чтобы обнять. И у того по телу пробежала лёгкая острая дрожь от того, как приятно было касание осторожных рук друга и его ласковые объятия. Хосок стал гладить ему плечи, поцеловал в висок и снова тяжело вздохнул. — Тебе всё это нужно, Джун-а… Так нужно! Ты дрожишь в моих руках, а ведь это всего лишь… — Он умолк и прикусил губу. Намджун прикрыл глаза. Они сидели в пустом кабинете, уроки давно кончились, все были или дома уже, или на дополнительных занятиях, а они остались дежурить. Только в такие вот моменты рядом с Хосоком Намджун ощущал себя окружённым заботой. Дома так не было никогда — с тех пор как умер папа. — Может, ты меня приласкаешь, м? — тихо и печально спросил он, обнимая Хосока за талию и кладя свою большую голову с гривой чёрных, как смоль, волос ему на плечо. — Всяко будет лучше, чем незнакомый какой-то там альфа. Даже если он тебе знаком. — Юнги не простит, — в тон ему отозвался Хосок. — Да и член у меня не тот, что тебе нужен. И я сам теку, когда смотрю на тебя голого, толку тебе с такого меня? Намджун возмущённо фыркнул и ткнул ржущего Хосока в бок кулаком. Мягко и осторожно ткнул, так как знал, что может и ребро сломать, если силы не рассчитает — с Хосоковой-то тонкой костью. — Ты лучше скажи мне, сводник хренов, что мне с математикой делать? — решил перевести он разговор на более безопасные рельсы. — Да что ни делай, учитель Мин тебя просто не любит, — покачал головой Хосок. — Тут ничего не сделаешь. Ты ведь пашешь, как лошадь, а толку… — Нет, я и сам вижу, что последние темы по геометрии вообще не усвоил, — вздохнув, сказал Намджун. — Ненавижу геометрию. Алгебра ещё куда ни шло, хотя меня бесит, но геометрия придумана дьяволом, это точно. Ты случайно не знаешь кого-нибудь, кто может мне помочь? — Помочь? — Хосок задумался, а потом нерешительно спросил: — В каком плане помочь? Ты хочешь нанять репетитора? — Да хоть и так, — пожал плечами Намджун. — С моим везением, помяни моё слово, мне именно эти темы и попадутся на тесте. Осталось-то всего-ничего, да ещё и мои проблемы… Дальше будет всё только хуже. А если бы мне кто-то мог повторно всё объяснить… Я бы из своих платил, у меня есть, только я никого не знаю. Вернее, все, кого я знаю, знают меньше меня. — Проблема… — Хосок чуть сощурился и медленно продолжил: — Ну-у… Хорошо, у меня на самом деле есть один парень. Первый курс Сеульского национального заканчивает, правда, химфак, но математику сдал на сотку. — Ого! — восхищённо оживился Намджун. — Что за чел? — Родственник, — всё так же странно щурясь, ответил Хосок. — Но есть одна проблема. Он альфа. — Да похрен, — округлил глаза Намджун, — мне реально помощь нужна! Если я провалю хренову математику, не видать мне универа, а значит, и путей отступления у меня вообще никаких не останется! — То есть ты всё же не собираешься за грязного старикашку замуж? — подозрительно хмыкнув, спросил Хосок. Намджун лишь ухмыльнулся и поиграл бровями, и он выдохнул с облегчением. — Фу-у-ух! Ну, ты даёшь, конечно. Даже я начал верить, что ты продался и решился на золотую клетку. — Раз поверил ты, значит, поверят и все остальные, — негромко сказал Намджун. — И у меня будет это время. И никто не будет трахать мне мозги, отвлекая от того, что для меня сейчас важно. Мне очень нужна помощь твоего студента, Хосок. Я понимаю, о чём ты, так что дай мне его телефон: я попрошу его закидываться блоками, оплачу самые безопасные. Отцу скажу, что друг-бета, что ты его знаешь. Как его зовут? Хосок почему-то медлил, но потом решительно выдохнул и сказал: — Чон Чонгук. Мой двоюродный братишка. Намджун с недоумением глянул на него и застыл. Перед глазами встало милое, как на картинке аниме, лицо с огромными чёрными глазищами, восторженными и немного обалделыми. Высокая, чуть сутуловатая и худая мальчишечья фигурка в каких-то канареечных шортах и перепачканной кетчупом футболке. И улыбка… Щедрая, счастливая, восхищённая… — Чон… Чон… гук? — неуверенно переспросил он. — Эээ… Это тот альфёнок, который приставал к нам, когда мы гостили в Пусане у твоего дяди? — Ты бы видел сейчас этого альфёнка, — ухмыльнулся Хосок. — Он выше тебя на полголовы и шире в плечах. И — да, это он. — Погоди, — нахмурился Намджун, — как это он может быть студентом? Он на год, а то и на два младше нас! — На два, — кивнул Хосок. — Но он экстерном окончил старшую школу, поступил в том году и уже год как учится. — Ах, ты ж смотри, гений, значит? — немного уязвлённо пробормотал Намджун, вспоминая, как Хосок дразнил мальчишку, который постоянно увязывался за ними бродить по городу, то возрастом его, то нескладностью фигуры, то передними зубами, которые чуть выдавались и делали его похожим на очаровательного кролика. — Гений, — неожиданно серьёзно сказал Хосок. — Зря мы его трепали тогда. Он всех нас обскакал. Отличник, подрабатывает в фирме у отца, они дела сюда перевели из Пусана. Так что он у нас настоящий красавчик — Гуки-то. — Ну, хрен с ним, что красавчик, — чуть смущённый его тоном, неуверенно ответил Намджун. — Только он вряд ли согласится тогда: ему же к сессии готовиться надо, когда ему со мной возиться? — У него на всё хватает времени, — уверенно сказал Хосок. — А на тебя… — Он снова пристально посмотрел Намджуну в лицо. — На тебя, Джуна, у него хватит времени точно. — Ладно, — всё так же немного растерянно протянул Намджун, — давай номер. Надеюсь, он не против поиграть в бету. Хосок лишь усмехнулся и полез за телефоном.

***

— Привет… Намджун замер у двери и стиснул пальцами ручку. Перед ним стоял альфа, словно вышедший из его самого тайного и самого сладкого сна: высокий, хотя и не выше самого Намджуна, разве что чуть-чуть, да и в плечах вовсе не шире — тут Хоби тоже приукрасил реальность, но на самом деле мускулистый, очень гибкий, с тонкой, словно у омеги, талией и с лицом грёбаного айдола. Альфа. Никто не поверит, что это — бета. Никто, несмотря на юношескую стройность. Сохранилось ли в этом человеке хоть что-то от того мальчонки, которого помнил Намджун? Смутно, конечно, но помнил. Да… пожалуй, взгляд. Он быстро потерял вежливую отстранённость, логичную для такой встречи, потемнел, и в нём зажглось сотнями искорок восхищение. Намджун помнил его — тот мальчонка тоже всегда смотрел так. И улыбка — её он тоже помнил. Счастливая, искренняя, светлая… — Привет. — Голос Намджуна чуть сел, и он вынужден был кашлянуть. — Проходи, я… я сейчас. Иди вон туда, там лестница на второй этаж. Тебе… — Он оглянулся на альфу, который поспешно разувался, всё так же не сводя взгляда с него. — …что-то принести? Будешь чай? Кофе? Воду? — Я? А, да, в-вот… — И Чонгук вдруг поспешно протянул ему небольшой пакет. — Это т-те… Это в-вам? — Давай на ты, — скупо улыбнулся Намджун, — мы же давно знакомы. — Чонгук с готовностью несколько раз кивнул. — Так что ты будешь? — Чай, я… я буду чай, — торопливо ответил Чонгук. — А в-вы… ты? И тогда, раз уж так… Могу я называть тебя хён? Намджун не удержал удивлённый хмык и выгнул бровь. — Вот так сразу? А как же мне тебя называть? — Я не знаю, зови как хочешь, — тихо сказал Чонгук, — я на всё согласен. Намджун усмехнулся. — Хорошо. Учитывая то, зачем ты здесь, буду называть тебя Чон-сонбэ. Или просто сонбэ. Можно? Спросил — и тут же пожалел. Щёки Чонгука стали румяными, а сам он чуть поджал губы. И Намджун поспешно добавил: — Да я серьёзно! Мне очень нужна твоя помощь, так что ты же будешь мне учителем! Тем более, что я — школьник, а ты — студент. Да ещё и, как я слышал, очень успешный. Так что — почему нет? — Зови как хочешь, — всё так же тихо, но уже с мягкой стеснительной улыбкой ответил Чонгук. — Сонбэ так сонбэ. — Хорошо, — чуть склонил голову Намджун, — прошу, сонбэ, поднимайся на второй этаж и иди комнату в конце коридора слева, там открыта дверь, не ошибёшься. А я пока принесу чай. — И, развернувшись, пошёл в кухонную зону ставить чайник. Там он первым делом заглянул в пакет, который отдал ему Чонгук. Четыре воздушных пирожных в ярко-синей коробочке из любимой Намджуновой кофейни… «Читер, — с лёгкой досадой мелькнуло в голове. — Хосока прибью. Но… чёрт! Как же это мило… Твоего папашу, как же это… ммм… хана мне…» Он опёрся на столешницу и закрыл глаза, чувствуя, как медленно и гулко начинает биться сердце в груди. И ладно, но это было не самое страшное. Внизу, там, где всё ныло и тянуло вот уже неделю, он внезапно чувствовал напряжение — то, которого не должно было быть! Это всё этот альфа! От Чонгука не пахло, он согласился на блокаторы легко, Хосок сам всё устроил, Намджуну и звонить не пришлось. И точно сейчас он ничем не мог приманить Намджуна, но… Кажется, это не очень-то помогло. Намджун зажмурился и стиснул зубы. Ему нужен был репетитор. Последняя контрольная у него была с третьим результатом в классе, а это никуда не годилось. Ему нужно было поступить на юрфак Сеульского национального, иначе не видать ему общаги, учёбы со стажировкой в фирме дяди, с которым он уже обо всём договорился, и свободы — свободы от ненавистного жениха и горько разочаровавших его родителей. Так что он должен был выдержать и не напугать этого мальчика, которому восемнадцать исполнится только в сентябре, однако выглядит он так, что никакие альфы-одноклассники Намджуна, никакие вообще знакомые альфы и рядом с ним, с этим чёртовым идеалом, не стояли. А Хосоку он это ещё припомнит — ох, припомнит!

***

Чонгук на самом деле шарил в математике. И не просто сам знал — объяснял так, что Намджун, которому с каждым днём становилось всё хуже и уже даже и консерваторы и блокаторы не очень помогали, понимал всё очень даже хорошо. Чонгук старательно разжёвывал ему не только теоремы, но и сам принцип решения разных задач, где нужно было их применять. За две недели они не только восстановили пробелы в тех темах, на которых застопорился Намджун, но и смогли чуть подтянуть то, что было не понято омегой в прошлом. Причём Чонгук сам выявил эти пробелы и быстро и легко объяснил этот материал. Да, надо сказать, что и ученик у этого великолепного учителя был старательный до невозможности. Намджун буквально засыпал с учебником геометрии накануне их занятий — они встречались четыре раза в неделю, он сам на этом настоял. Поэтому Чонгук не мог нахвалиться на него. Под этим предлогом он повадился таскать Намджуну всякие вкусности, а когда тот смущённо и иногда даже сердито пытался попенять ему на это или отказаться, делал невинные глазищи, как у кота из Шрека, и твердил: — Но ведь ты заслужил, хён. Где-то я читал, что это очень вредно для здоровья — если ты заслужил, а тебя не похвалили. Ты ведь столько работаешь, и я вижу… — Он чуть понижал тон и говорил осторожнее, медленнее, явно подбирая слова: — …что тебе нелегко, что ты… очень много прилагаешь усилий. Так что эти мясные закуски — такая мелочь по сравнению с тем, что ты делаешь! И ведь всегда угадывал, зараза! Намджун мялся и отнекивался, но когда Чонгук, оставив пакет, уходил, накидывался на закуски — всегда свежие, всегда с пылу с жару или явно только недавно приготовленные, — и съедал всё подчистую. Он понимал, что Чонгуку помогает Хосок, он тыкал подхихикивающего дружка в плечо и требовал, чтобы тот переставал натравливать на него и его желудок «этого малолетку», но и сам понимал, что Чонгук ни видом, ни поведением, ни речью, ни уровнем знаний вообще не соответствует этому прозвищу. Он вёл себя очень грамотно и почтительно — этот альфа. Он говорил твердо и уверенно, он чуть поддерживал перед Намджуном дверь, когда пропускал его с чаем в комнату, он и замечания свои делал или в шутливой, или в крайне мягкой форме и никогда не злился и не ругал Намджуна, даже если тот раз за разом делал какие-то глупые ошибки. Намджун сам себя корил за них сильнее, чем мог бы его сонбэ, хотя вполне понимал, почему он их делает. Сосредоточиться становилось всё труднее. В школе он хоть как-то мог взять себя в руки, там он мог заставить себя напрячься: срабатывала привычка работать в этом месте. А дома… Он понимал, что очень нуждается в помощи Чонгука, ведь именно благодаря ей он смог написать последний зачёт с высшим результатом, но на самом деле ему всё труднее становилось сдерживать себя при юноше. Чонгук ни словом, ни жестом не показывал, что ему хоть что-то, кроме геометрии, интересно в доме Намджуна — и тот бы верил, ах, он бы с таким удовольствием верил этому альфе! Но кроме всего прочего Чонгук — смотрел. О, как он смотрел! Этот взгляд — жгучий, тёмный, со всё теми же искрами восторга и… чего-то ещё, о чём Намджун не хотел, не мог думать, — он преследовал омегу постоянно. А с некоторого времени — ещё и во сне. И в прошлую предтечку Намджуну снились сны — горячие, развратные, мокрые. Там он тоже жарко целовался с кем-то на влажных простынях, подставлял под требовательные губы свою многострадальную грудь, а потом ощущал и более стыдные ласки. Только тогда он не видел лица того, кто его охаживал, а сейчас… Сейчас это был Чонгук. С первого сна — и почти каждую ночь. Он прижимал своего хёна в постели сильными руками, целовал уверенно и нагло, опьянял невнятным, но сводящим с ума ароматом — и брал, впивался, входил, даря заполошные стоны, широко распахнутые глаза, тяжкое дыхание и позорно мокрые боксеры при пробуждении. Однако облегчения, как и тогда, эти сны приносили немного. Потому что их было мало, безумно мало. Они лишь служили для Намджуна поводом мучительно краснеть от мысли о своей развращённости и старательно избегать любых прикосновений к альфе при их встрече. Чонгук же, напротив, любил садиться именно рядом, с азартом склонялся к своему хёну, хваля за хорошо выполненную работу или увлекшись объяснением. И что хуже всего — Намджуну до дурноты это нравилось. Так что если он не успевал отсесть, он млел от близости альфы, сжимал губы и хмурился, старательно приводя себя в норму и пытаясь не отвлекаться. Получалось. Но не всегда. После того как в конце третьей недели их занятий Намджун написал контрольную работу с первым в классе результатом и на максимум баллов, он, вне себя от радости, крепко обнял Хосока и жарко поблагодарил его за то, что тот «поделился» своим гениальным кузеном и помог вернуться в строй. Хосок смотрел на него пристально всё время его пламенной речи, а потом осторожно тронул его плечо. — Как ты себя чувствуешь, Джун? Ты такой… ты так возбуждён… — Конечно! — с воодушевлением ответил Намджун. — Ты же видел лицо учителя Мина. «Уж не знаю, как это вам удалось, ученик Ким, но вы, видимо, действительно знаете эти темы!» — передразнил он кислый тон учителя, и они вместе расхохотались. Однако Хосок очень быстро снова стал серьёзным. — Ты не убедил отца? Что он говорит? Улыбка Намджуна тут же скисла, а настроение стало падать. — А что он говорит? — вяло хмыкнул он. — Говорит, что раз мой престарелый кавалер не желает делать поблажку, то и он не станет. И что я ему за это ещё спасибо скажу. — Этот старый хрыч тебе пока никто, — жёстко сказал Хосок, — а он — отец! Как так можно! Что ты будешь делать, хён? Неожиданно его рука мягко провела Намджуну по груди, и тот невольно мучительно вытянулся под этим касанием и коротко промычал от сладкой тяги, что тут же затяжелила ему и грудь, и низ поджавшегося живота. — Не надо, — рвано выдохнул он. — Ты чего? — Течёшь? — тихо спросил Хосок. — Пока нет. — Намджун покраснел и поджал губы. Истекающая «молоком» в течку, его грудь всегда была самой большой его проблемой. Начинала течь внезапно, остановить можно было, лишь кончив, а так — вся одежда порой было в чуть липкой, белёсой жидкости. Он стыдился этого страшно: таких, как он, было всего два-три процента от всех омег — кто тёк без беременности. Это говорило о сложном гормональном фоне, о том, что репродуктивная система очень слабая и хрупкая, и так ему это «не подходило» — с такой-то внешностью — что всегда вызывало отчаянное вытьё и неприятие до зубовного скрипа. И тем не менее грудь текла у него с самой первой, подростковой, течки. И ласкать её, гиперчувствительную, томно тяжёлую, налитую, упругую, было одним из самых сильных и острых его ощущений в этот проклятый период. — Хён, а что, если ты… — Хосок остановился и напряжённо нахмурился. — Может, ты попробуешь… Но Намджун лишь поморщился и перебил его: — Не надо, Хо. Не надо. В конце концов, если будет совсем херово, я позвоню тебе, ты меня вытащишь и отвезёшь в «Омежий хостел». Жаль будет потерять невинность там, но это лучше, чем сдохнуть, верно? — Обещай, что будет так, — сузил глаза Хосок, впиваясь в него взглядом. — Обещай, что не станешь доводить себя до истощения и обморочных судорог от перевозбуждения. Это вредно, я читал… Ты же знаешь, я интересуюсь, всё же моя будущая профессия, так вот я тебе скажу: судя по всему, у тебя всё очень и очень серьёзно, Джун. Не запускай и не тормози, а то… — Да ясно, ясно, не пугай, — оборвал его Намджун и выпрямился, потягиваясь за партой. — Аа-а-х-хаа!.. Ладно. Смотри, какой ливень за окном. Давай такси закажем. Чёрт, хотел заехать за курочкой, чтобы отпраздновать, но теперь придётся жевать рамён. — А вы сегодня с Чонгуком не встречаетесь? — Не-а… — Это прозвучало слишком разочарованно, так что Намджун смутился и кинул на Хосока быстрый взгляд, но тот, казалось, сосредоточенно собирал учебники в портфель. — Мы послезавтра встречаемся. Он сказал, что сегодня не сможет, у него там какие-то дела. Может, со своим омегой встречается? Спросил — и замер, понимая, что сболтнул лишнего, и в то же время затаив в ожидании ответа. — Нет у него никакого омеги, — спокойно и задумчиво сказал Хосок. — Говорил, что в кого-то влюблён, но, кажется, безответно. Так что учится, наверно. — Наверно, — прошептал Намджун, усилием воли пытаясь согнать краску со щёк. — Чёрт… Опять полыхнуло. То ли течка, то ли климакс — хрен, однако, разберёшь… А сердце торопливо, испуганно-радостно выстукивало: «Нет омеги… нет омеги… безответно был влюблён, но сейчас — нет омеги… А значит… значит… значит…» Что — значит, он не додумывал: не мог, было страшно и стыдно.

***

— Чонгук? О, боже, ты же насквозь! Твоего папашу, заходи, ненормальный! Намджун рычал от беспокойства и сердито стаскивал со смущённо лепечущего оправдания альфы наскозь мокрую ветровку. Большой пакет с чем-то безумно вкусно пахнущим и большая коробка пирожных, бережно завёрнутая в другой пакет, стояли у входа в кухонную зону, а третий пакет — со звякающими бутылками — Чонгук стеснительно поставил рядом с обувной стойкой, не решившись отдать его в руки изумлённого омеги. — Почему ты здесь? — глядя на него, растерянно остановившегося в коридоре, спросил Намджун. Сердце его гулко колотилось от вида младшего: влажные тёмные волосы облепили Чонгуку лоб и слегка кучерявились на шее, ресницы мокрыми стрелочками обрамляли огромные глаза, на шее, сильной и загорелой даже сейчас, в мае, были хлёсткие следы дождя, и рубашка, тонкая, светлая, липла к телу, просвечивая и не давая покоя воспалённому Намджунову взору. Тёмные кружки сосков, рельеф, точная линия торса — всё сейчас бесстыдно было выставлено перед ним, словно издевалось над его обострёнными чувствами. А ещё… А ещё был запах… Свежий и страстный, солоно-морской, совершенно прозрачный и чистый — явно свой, альфий. Чонгук не принял блокаторы, а у Намджуна, видимо, закончилось действие его консервирующих средств, так что — да, глядя на Чонгука широко раскрытыми глазами, он не мог двинуться, не мог больше и слова сказать — он дышал… Дышал, дышал, дышал им, этим бесстыжим, совершенно не жалеющим его альфой. — Я хотел тебя поздравить, хён, — едва слышно проговорил Чонгук, так же не отрывая от него своих глаз. — Ты такой красивый сейчас… знаешь? Ты всегда, но сейчас… Х-хён, я там принёс, ты… может… а? Он умолк и вдруг прикрыл глаза. На губах его появилась хищная, совершенно не детская улыбка. — Хё-о-он… — Это прозвучало ниже, это было почти рычание. — Ты так пахнешь сейчас, мой… хён… Кажется, тебе нравится вот так — разглядывать меня… мокрого?.. И Намджуна словно толкнуло в грудь, он отступил, приходя в себя, заморгал и сердито нахмурился. — Не говори ерунды, — сквозь зубы процедил он. — У тебя зачётная неделя на носу, а ты гуляешь под дождём без зонта?! Какого хрена, Чон Чонгук? — А как же — сонбэ? — Из-под прикрытых ресниц на Намджуна блестели лукавые глаза, они лениво оглаживали взглядом сурово хмурящегося хёна, и это явно доставляло их обладателю огромное удовольствие. — Какой ты сонбэ после этого? — сварливо отозвался Намджун и махнул рукой в сторону ванной на первом этаже. — Иди и прими душ! Ты весь мокрый, постой там… под горячим. Прогрейся. Там есть домашнее, пока возьми, должно подойти. — А что будет, если придут твои родители, хён? — не двигаясь с места и чуть щуря внимательные глаза, спросил Чонгук. — Отец уехал в командировку, до конца месяца его не будет. А отчим в загуле, как всегда. Придёт в лучшем случает заполночь, — успокоил его Намджун. — Так что дуй в ванную, а я пока посмотрю, что ты там притащил. И он развернулся, чтобы уйти, даже шаг уже сделал, когда ему на плечо легла неожиданно тёплая рука. — Хён?.. Я ведь так тебя и не поздравил?.. Намджун застыл, чувствуя, как мурашки разгоняются у него по спине, а в горле начинает биться сердце. Зачем… этот альфа… — Хё-о-он… — Чонгук протянул это мягко, почти урча, и у самого уха Намджуна. — Поздравляю тебя с прекрасно сданным зачётом. Ты лучший… — И неожиданно его руки обвились вокруг талии Намджуна, и того прижало к крепкому, литому, сильному телу. — Я ведь тебе всегда говорил, что ты самый-самый? Помнишь? Даже тогда, там, в Пусане… Ты всегда был самым лучшим… для м… — Что ты творишь! — Намджун рванул из его рук, потому что очень чётко ощутил, как начала наливаться у него грудь и тяжелеть внизу живота. Ещё не хватало потечь при этом… щенке! — Я весь мокрый буду из-за тебя! — Неудачно сказалось, но ведь правдой было на все сто пятьдесят процентов, так что хрен с ним. — Иди в душ, говорю, и сразу сюда приходи, я сделаю… — Хё-о-он, погоди… — И Чонгук снова приобнял его и почти приник губами к его уху. — Мне не холодно, если вот так… Хён, я так горжусь тобой, ты такой сильный и… Но, может, ты сможешь хотя бы немного не быть… таким сильным? Намджун смятенно застыл в его руках и отчаянно заморгал. Что? О чём он?.. — Хён, прошу… Хотя бы немного помоги мне… — О чём ты? — В горле всё ещё колотилось и было сухо, так что вышло почти шелестом. Чонгук молчал, прижимал его к себе и тяжело дышал в ухо. — Иди в ванную… пожалуйста… — едва слышно произнёс Намджун. — Я буду ждать тебя в… в… в эт-той… в кухне, чёрт!.. — Будешь ждать? — Отпусти меня! — Ты будешь меня ждать? — Я чаю сделаю и… ну, да, да, буду ждать, а что же? — Хорошо, хён… Тогда я быстро. Ощущение надёжности и тепла исчезло, влажную из-за одежды спину сразу овеяло холодом, захотелось сжаться в комочек и снова нырнуть в горячие руки, но было нельзя. Намджун стиснул зубы и, стараясь ни о чём не думать, широкими шагами пошёл к кухонному островку. Чай. Горячий. С мятой и чабрецом. Курочка — он чувствовал её аромат даже из пакета. Кимчи и закуски. Никакого пива, никакого соджу. Они просто мирно пообедают — и он препроводит наглого альфу восвояси. А потом… Вот потом он даст себе волю и больше не станет стесняться себя. Какое-то время в ванной будет пахнуть морем, и сегодня он будет себя там так ласкать, что стены запотеют. Наплевать на отчима — пусть слышит, сука. Не только же ему портить Намджуну жизнь!

***

— Серьёзно? — Намджун, смеясь, запрокинул голову и взмахнул рукой с куриной ножкой. — Прямо там? На той площадке, у вас в гостях? — Ну, а где? — лукаво прищурился Чонгук и глотнул из высокого бокала воды. — Хён к нам часто приезжал, вот и встретил свою первую любовь там. Но сейчас за любое упоминание об этой детсадовской любви он меня бьёт и щиплется, как гусь. Намджун снова захохотал, представляя взбешённый взгляд Хосока, когда он будет дразнить его тем сопливым поцелуем, о котором ему рассказал сонбэ. Ну, то есть Чонгук. — А кто был твоей первой любовью, хён? — Чонгук спросил так мягко и вкрадчиво, что Намджун снова заулыбался. — О, это был очень красивый альфа! — с воодушевлением сказал он. — Ему было десять, а мне семь, он казался мне таким взрослым! Его звали Сухо, и он часто пел на школьных концертах. А я смотрел и думал, что это навсегда. Мечтательно улыбаясь, он перевёл взгляд на Чонгука и тут же изумлённо заморгал: альфа глядел на него неотрывно, без улыбки, так как-то… словно ждал, словно наблюдал… — Всё в порядке, хён? — вдруг тихо спросил он, будто и не слушал того, о чём ему говорил Намджун. — Ты… странный. А Намджун и впрямь ощущал себя странно: его вело, как будто он был пьян, хотя и не пил ни капли. Горело лицо, чуть сушило горло, и хотелось смеяться. А ещё тело его медленно тяжелело, он будто быстро и ощутимо уставал, ему безумно хотелось лечь, раскинуться где-нибудь на мягком и удобном, закрыть глаза и чтобы его… помяли, потрогали, погладили… Обняли с силой, прижали к тёплому и живому, а потом… Но сейчас было нельзя, так что он снова широко улыбнулся Чонгуку и уверенно сказал: — Всё хорошо. Жарко тут. Сейчас поправим. Возможно, встал резковато, но, когда очутился на ногах, в глазах у него мигнуло и потемнело, он качнулся — и тут же ощутил руки… На своих плечах и талии. Они заботливо поддержали его, потянули куда-то — и он понял, что садится в широкое кресло, стоявшее рядом с его столом. Кожа, которой оно было обито, была прохладной, он откинулся на спинку и потянулся, выгибаясь в спине и разводя в стороны руки. — Ооо!.. — вяло протянул он, пытаясь весело усмехнуться. — Кажется, устал я… что ли… — Отдохни, хён, — раздался над ним негромкий и ласковый голос. — Мой хён… Ты столько работал… И те же руки, что не дали ему упасть, опустились на его плечи, а сильные пальцы стали осторожно мять забитые от напряжения последних недель мышцы. — Я помогу тебе, хён, только помогу, клянусь. Я не обижу тебя, всего-то — буду рядом… Хорошо? «Хорошо!» — всем существом потянулась к этому голосу неспокойная и обиженная Намджунова душа. «Хорошо!» — сильно и сладко забилось в ответ его сердце. «Хорошо!» — протянуло приятной дрожью возбуждения по всему ему истерзанному предтечкой и постоянными ограничениями телу. А прикосновения продолжались, Намджун весь покрылся мурашками, перед глазами у него качались влажные звёздочки, а руки, ласкающие его, становились всё увереннее. — Что ты… делаешь?.. — хрипло простонал он, когда Чонгук, помяв ему плечи, повёл ладонями от его шеи вниз. — Н-не… надо… — Надо, мой прекрасный хён, — проурчал коварный альфа ему в ухо и стал мягко и осторожно сжимать его налитые сладкой тягой грудные мышцы. — Ммм… Да ты течёшь, мой… молочный… хён… И Намджун действительно почувствовал, как пропитывается позорной влагой его футболка, как тяжко и приятно источают его соски всё новые капли проклятого «молока». Он попробовал открыть глаза и оттолкнуть наглеца, который лапал ему грудь — уже откровенно, с силой, так приятно, что у него по позвоночнику к омежьему входу бежали искристые, жаркие импульсы, из-за которых всё там, внизу, наливалось жаром, страстью, желанием. Попробовал — но лишь плотнее зажмурился и задышал тяжко и рвано, когда пальцы Чонгука приподняли его подбородок, запрокидывая ему голову назад. И почти на самых губах у Намджуна заструился горячий поток: — Хочу поцеловать тебя, хён, с тех пор хочу, как увидел тогда, в Пусане… Не могу терпеть больше, прости… — И тёплые мягкие губы опустились на его губы, тут же прихватывая и забирая во влажный сладкий плен. Намджун вцепился в подлокотники и выгнулся — подставляясь под руки, которые снова и снова сжимали, выглаживали, тискали его грудь, всё ещё поверх футболки, поверх мокрой ткани — но всё равно так приятно, что всё в голове мутилось, все разумные мысли просто терялись по дороге, не доходя больше до его сознания. Он был опьянён, восхитительно отравлен ароматом Чонгука и собственным восторгом от удовлетворяемого наконец-то желания прикосновений. А Чонгук целовал и целовал его, мял его губы, прикусывал, лизал, не смея толкнуться внутрь. Намджун и сам не понял, когда стал постанывать — согласно и покорно — в этот поцелуй. — Давай снимем футболку, хён… Ну-ка встань… Иди вот сюда… ложись, я тебя… Могу я тебя?.. О, какой же ты упругий, какой же ты приятный… мокрый и шелковистый… А тут — бархатный… Прости, хён, но я так хочу попробовать тебя! С тех пор как Хосок-хён сказал о тебе — не могу не думать о твоём… вкусе… Я читал об этом, все пишут — это вкусно… Прости, что вот так… но я не могу больше держаться… Намджун лишь хрипло вскрикнул и зажмурился сильнее, чтобы, не дай бог, не увидеть этого — как пухлые губы обнаглевшего мальчишки обхватывают его сочащийся сосок, как прикрываются от удовольствия его глаза, как он всасывает с силой — а потом сглатывает… И снова, и снова, и снова… Его пальцы мнут другую грудь, и это заставляет Намджуна откровенно, стыдно, умоляюще выстанывать: — А-а… Мм… Мм!.. Е… щё… — Это сладко, хён… Ммм, очень вкусно, ты знал? Влажный плен, сводящий Намджуна с ума, заставлял его грудь томно ныть, а всё тело выгибаться навстречу этой безумно приятной пытке. Он хватал шелковистые короткие волосы обтирающегося о его тело альфы, потягивал их назад, словно пытался оторвать Чонгука от своей груди, но у него не получалось — наоборот, он притягивал, смутно желая, чтобы альфа высосал и вылизал ему всю грудь, чтобы укусил посильнее, до боли, чтобы оставил на нём свои следы. И Чонгук, урча низко, удовлетворенно, делал именно то, чего так хотел его хён: сосал и покусывал по очереди бархатные чувствительные горошинки, вылизывал мокрую от влаги кожу, прикусывал её и снова присасывался, даря сумасшедшее ощущение освобождения, опустошения — звонкого и счастливого. — Ты течёшь, хён, — откуда-то издалека донёсся хриплый голос альфы. — Я сейчас тебя раздену и вылижу там, я ужасно этого хочу, я ждал… — Нет!.. — Это получилось почти невольно, смятенно, хрипло. — Не надо!.. — Не бойся, мой хороший, не бойся… Я не трону тебя… иначе… ты понимаешь? Я всё понимаю, не в течку, конечно. Я устрою тебе самый красивый первый раз, хён, будь уверен, а сейчас я просто хочу… — Нет, нет!.. — Намджун чувствовал, как от страха — странного, нелепого, стыдного — он приходит в себя. — Прошу, не… сейчас!.. Он чувствовал себя слишком неправильным — грязным, мокрым, склизким там. Если бы Чонгук только видел, что он сделал со входом своего хёна, ни за что бы не захотел трогать, а тем более… — Прошу, не надо!.. Он наконец-то смог открыть глаза. Чонгук был сверху, он навис над ним и смотрел пристально и напряжённо. — Не надо, альфа, — прошептал Намджун, не в силах отвести взгляда от дышащего желанием и силой лица. — Не… сейчас… — А когда? — тихо выдохнул Чонгук и склонился к его губам в жарком поцелуе. Оторвался и снова заглянул Намджуну в глаза. — Ты… боишься меня?.. Намджун смог лишь помотать головой. У него снова начало мутиться в голове от того, как сладко и призывно пах Чонгук, от того, каким властным и жаждущим был его взгляд. — Прошу, — шепнул Намджун, туго сглатывая, — не сейчас… Я… Я позову тебя, ладно?.. Когда совсем… то позову… — Обещаешь? — звонко и резко спросил Чонгук. — Что не пойдёшь ни в какой омежий дом? Что никому не отдашься… Что только… только я?.. Иначе я не выдержу, хён, слышишь? Я не могу без тебя! Я тебя два года жду… Намджун смотрел на него во все глаза. Дыхание, биение сердца, мысли в голове — всё было в беспорядке. И он смог лишь кивнуть и прошептать: — Только ты… Гук… И снова сладкий поцелуй укрыл его на миг — а потом альфа быстро и легко поднялся и вышел из комнаты, оставляя его в совершенно разобранном состоянии. «Что это было? — в отчаянии спрашивал он себя. — Не знаю. Ах, я не знаю, не знаю!.. Но будет… только он. Теперь — только он… Чёртов Хосок! Никогда не прощу!»

***

— Больно… Мне больно!.. Неужели вы не видите, папа, мне нужно… Очень нужно!.. Намджун не понимал, как мог быть отчим с ним так жесток. Его сознание медленно заволакивал алая пелена от раздирающей, невозможной боли, с которой он проснулся час назад. В этот раз течка почему-то подступила неожиданно, ударила мощно, не давая приготовиться. Он сполз с постели и стал дрожащими руками собирать в сумку вещи: накануне они с Хосоком договорились, что если дело не сдвинется с мёртвой точки, то — как только всё начнётся — Намджун соберёт сумку и позвонит, чтобы Хосок его забрал. Тот должен был отвезти Намджуна в старый дачный домик за городом и… позвать туда Чонгука. — Ты уверен? — тихо спросил Хосок. — Не поздновато ли ты спрашиваешь? — сердито съязвил Намджун. — Сначала подослал ко мне его, рассказал обо мне всё, а теперь интересуешься, уверен ли я? — И всё же… Ты же знаешь, сколько ему… Одно дело — помочь с грудью, побаловать тебя, но… Если станет известно… Если он не удержится и… ты — уверен? — Нихрена я не уверен! — в сердцах выдохнул Намджун. — Мне за него светят неприятности, знаю. И их мне может устроить даже мой отец, когда выбесится, поняв, что я больше не чистое стёклышко. Но… — Но?.. — Но я уже ему обещал. — Кому? — Чонгуку. И кроме него… никому довериться не смогу уже. Я обречён? Он услышал, как Хосок хмыкает, и снова разозлился. — А всё ты! Я тебе не прощу! — Брось, Джуни, — ласково и немного заискивающе сказал Хосок. — Не верю я, чтобы твой отец остался бесчувственным чурбаном, когда тебя прихватит. И я первый сверну Чонгуку шею, если он попробует тебя трахнуть. На самом деле мы договорились с ним, что он только поможет тебе. Как угодно, но без члена. — А он у него не лопнет, у помогальщика такого? — печально спросил Намджун. — Пусть решает эту проблему. Он сам на это согласился. Они договорились обо всём, но природа снова жёстко посмеялась над ними. И отчим, который как раз вернулся и сидел на кухне, выпивая, встал на пути у Намджуна. — Ты никуда не пойдёшь, — резко сказал он, зло оглядывая пыхтящего от боли пасынка. — Твой отец поручил мне присматривать за тобой, а я и так почему-то сегодня чую в доме очень не омежий аромат! Ты приводил сюда кого-то? Говори! — Послушайте, — мучительно сглотнув, проговорил Намджун, — мне плохо, мне очень больно. Я не выдержу… — Он скривился и охнул, так как боль резанула снова от яиц до копчика, словно туда воткнули что-то горячее и острое. — Умоляю… я умоляю вас… отпустите… отдайте телефон, я… мне надо позвонить! Но омега, который вырвал у него телефон, когда он только начал говорить с Хосоком, лишь указал рукой на дверь в его комнату. — Убирайся к себе. Ты провонял весь дом! Ни один омега не помер от одинокой течки, а ты уже весь мокрый, так что куда ты пойдёшь? Тебя в первой же подворотне растрахают на десятерых. Ты омега, значит, должен уметь терпеть, как и все мы. Иди, иди. Нечего здесь делать. Всё равно никуда ты не пойдёшь. Своему драгоценному жениху ты достанешься целым и чистым, уж я об этом позабочусь! Скрипя зубами от боли и тоски, Намджун поплёлся обратно, так как прорываться боем сил у него не было. Он дважды упал на лестнице, но смог подняться и дошёл до своей комнаты. Перед глазами у него плыла тьма, всё тело выламывало и выло, он на самом деле был весь мокрый — от пота, молока и смазки — и сразу пополз в ванную. Там и упал без сознания, ударившись о край раковины виском. Очнулся от ощущения падения. Вздрогнул, дёрнулся — и тут же прижался к тому, кто держал его голову, чтобы он не утонул. — Чш-чш-чш… Тихо, Джуни, тихо. Ну-ка, давай. Раз очнулся, давай сам. А я тебя обмою. — Хосока-а-а… — Намджун рвано завсхлипывал, но слёз не было, только сухие болезненные хрипы. — Меня не отпустил… Он не отпустил… А ты… как ты? — А я понял, что эта тварь тебя не отпустит, — вполне миролюбиво отозвался Хосок, который уже намыливал ему ноющую и болезненно чувствительную грудь, от чего Намджун тихо и жалко промычал. — Потерпи, мой хороший. Потерпи. Сейчас я тебя вымою, сейчас мы будем самыми чистыми и прекрасными… — Ненадолго, — прошептал Намджун и откинулся головой на небольшую подушечку, подставляя тело под касания Хосока. Ему нужно было отвлечься, чтобы не так сильно течь на эти касания, так что он снова сквозь зубы выцедил: — Так как ты попал сюда? — Я, когда ты внезапно сбросил, сразу понял, что дело дрянь, взял такси и приехал. Кажется, твой сука отчим и сам был напуган: это же он нашёл тебя здесь. Он закудахтал, чтобы я о тебе позаботился, а вызвать скорую отказался. И возиться с тобой не захотел… повернись-ка… вот так. Да, к счастью, быстро свалил, едва не писаясь от счастья и облегчения, что я согласился помочь. Ну, или наоборот: зассал, когда понял, что я так его ненавижу, что могу убить. Вот и свалил. Сказал, что у меня карт-бланш. Так, Джуни, прости, но ты должен встать на четвереньки. Мы должны помыть тебе твою очаровательную попку. — Иди нахрен… — Намджун почувствовал, как заливается краской, но Хосок был непреклонен. Он нахмурился и грозно заурчал. Сейчас, в начавшуюся так неожиданно и резко течку, Намджун не был в силах противостоять полноценному омеге вне течки, так что он лишь слезливо всхлипнул и медленно перевернулся, сгорая от стыда. — Ты же понимаешь, что это важно, — как ни в чём не бывало, заворковал Хосок, направляя ему между половинок струю душа. — Чего я там не видел, верно? Она не в моём вкусе, честно, так что за честь свою можешь не переживать. Если бы ты видел задницу Юнги… мм… но мы не будем об этом, верно? Давай-ка, сам. Вот этим, ага… Тебе и самому будет легче. Пока ванна набиралась, я и бельё тебе там поменял, будете на чистеньком. И окошко открыл, чтобы дышалось легче. Ты, кстати, знал, что тот путь, по которому мы с тобой когда-то в детстве к тебе сюда пробирались, он всё ещё вполне годный. Так что, если что, по нему можно и сбежать. И… тихо-тихо, не дёргайся, потерпи… И забежать тоже… когда нужно. И это ужасно удобно. Ну, вот и всё. А теперь давай завернёмся вот в это чудное полотенце… Ну, весь ты не поместишься, но… Джуни, ну, почему у тебя такие глаза? — Не уходи, — едва слышно, замирая всем сердцем и болезненно вздрагивая из-за снова начавшей стучаться в живот боли, попросил Намджун. — Пожалуйста… Просто… Мне ведь не так много надо, я… я постараюсь не лезть сильно, просто… — Э, нет, зайка, тут я тебе не помощник. — Ну, прошу, Хо… Не бросай меня! — Пойдём в комнату, Джуни, шагай… Не смотри на меня так, я всё равно не останусь. — Ну почему?! У Намджуна от отчаяния всё ломалось внутри, было больно и страшно, он старался взять себя в руки, правда старался, он никогда не был нытиком и трусом, но страх снова испытать это одиночество — один на один с болью и страшным, низким, животным желанием, когда помочь некому, когда никого рядом, — этот страх перебарывал и мужество, и способность держать себя в руках, и чувство собственного достоинства. Хосок молча открыл дверь в комнату и поволок его к постели. Усадил на неё — шатающегося от горя, несчастного — а потом вдруг тихо свистнул. И в окне, которое было прямо напротив постели, появилась тёмная фигура. Намджун испуганно вскрикнул, но Хосок тут же зажал ему рот и прижал виском к своему боку. — Чш-ш… Тихо. Теперь надо быть очень тихими, ребята. Если не хотите, чтобы вас разогнали. Ты всё понял… братишка? И только тут Намджун осознал, что во все глаза смотрит в огромные и чёрные омуты… такие знакомые омуты… Чон Чонгук… — Ты всё понял? — повысил голос Хосок. Чонгук дрогнул, вскинул на него взгляд и торопливо закивал. — Понял, понял… Только это всё равно. Я никому его не отдам — пусть хоть медиков, хоть полицию вызывают. Он мой, хён. Теперь он только мой. Он стремительно подошёл к замершему на постели Намджуну, присел на корточки перед ним и тихо и ласково спросил: — Могу я стать твоим альфой на это время, хён? Я безумно этого хочу, я буду с тобой самым добрым и осторожным, самым нежным, мой прекрасный хён! Ты… позволишь? Его руки уже оглаживали колени Намджуна через белую махру полотенца, а глаза лучились таким теплом, что Намджун едва слышал его из-за гулко стучащего в груди от счастья сердца. — Да!.. — выдохнул он. — О, да, да, пожалуйста… альфа… Чонгук просиял улыбкой и, не обращая больше внимания на пристально на них глядящего Хосока, стал торопливо раздеваться. Снял куртку, рубашку, оставшись в футболке, а потом взялся за пуговицу на ширинке. И лишь тогда Хосок, смущённо фыркнув, быстро вышел из комнаты. А Намджун смотрел, как Чонгук снимает свои джинсы, носки и футболку. В одних боксерах, альфа снова склонился к нему, доверчиво поднявшему на него глаза, и снова тихо спросил: — Можно обнять тебя? Можно лечь к тебе? — Да!.. Чонгук толкнул его, заваливая на спину. — Да!.. Он помог Намджун лечь сбоку, забирая его в свои руки, обнимая плечи и начиная оглаживать бёдра, уже освобождённые от полотенца. — Да… да… да… У Чонгука были сильные пальцы, но они гладили так мягко и приятно, словно водили лебяжьими перьями по разгорячённой от течки и очень чувствительной коже. — Хён… Мой хён… Ты такой красивый, ты самый лучший, ты самый прекрасный для своего альфы! У Чонгука были тёплые ладони, которые с упоением выглаживали ноющую и истекающую соками грудь, пока он сосал её — бесстыдно, открыто наслаждаясь вкусом. — Мой хён, ты такой сладкий… такой мокрый сейчас подо мной… Держи руки вот так, хён, не мешай мне… я выпью тебя досуха… У Чонгука были смелые руки, они обнимали так уверенно, прижимали, даря ощущение полной защищённости, они всегда были там, где болело, там, где всё стенало и молило о разрядке… Они умело ласкали, они доводили до безумия, а потом грели, дарили покой и свою силу. — Ты такой чувствительный, хён… Так много в этот раз… Я хочу тебе отсосать, но не знаю, как бы не напугать тебя… Спасибо… Спасибо, что даёшь мне быть сильным рядом с тобой… Спасибо тебе за твою слабость, мой сильный омега… А ещё… А ещё были глаза — искрящиеся нежностью и любовью — да, это была любовь, если нет — то что такое вообще — любовь? И губы — такие сладкие губы, что Намджун не мог от них оторваться — всё тянулся и тянулся, подставлял под них себя и стонал, стонал, стонал… — Ты такой вкусный везде, хён… Вот так… мм? Нашёл? Здесь? Ну, так постони ещё громче… там у тебя так приятно, так мокро, там ты такой… невероятный!.. Если бы ты знал, как я хочу тебя взять, хён! Полностью, всего, взять — и сделать только своим. Я сделаю это, сделаю. Я посажу тебя на свой узел — и ты будешь так стонать, что голос сорвёшь, хён, клянусь! А пока… Давай ещё раз? Повернись вот так… ещё немного… О, ты снова такой мокрый, такой мой — хён…

***

— Привет… Огромные глаза сонно моргнули и тут же стали осмысленными. Чонгук чуть повёл бровями и придвинулся, а потом бережно уложил руку Намджуну на талию. — Как ты, хён? Намджун усмехнулся и вздохнул. Дышалось легко, было свежо, но не холодно, от подушки приятно пахло чистотой, и он понял, что Чонгук снова поменял бельё. Сколько раз он менял его за… А сколько вообще они… М? — Всё хорошо, хён? Как там… ну… у тебя? Намджун почувствовал, как теплеют его щёки и сердито заёрзал, но тут же сообразил, что он лежит голый, да и альфа рядом тоже в разобранном состоянии, так что ни самому вылезать из-под простыни, ни с него стягивать лучше не надо. — Всё в порядке… Гук? Чонгук засмеялся и вдруг одним движением накрыл его своим телом, склонился и поймал растерянный взгляд. — Эй, омега… — Тёплые губы Чонгука коснулись приоткрытых губ Намджуна. — Какой я тебе Гук? А как же — сонбэ? Или хотя бы «репетитор Чон»? А лучше… — Искристый взгляд стал глубже, в нём замерцало опасное и сладкое. — А лучше — мой альфа. Как тебе такое, хён? — Знаешь, что говорят? Течка не повод для… — Намджун и сам почувствовать как фальшиво и напряжённо звучит его голос и умолк, сощурился на смеющегося Чонгука и вздохнул. — Только не понимаю… Как ты смог удержаться? Ну… понимаешь? — Он снова ощутил, как щёки заливает румянец, но ему почему-то очень нужно было знать. — Как ты смог… не тронуть меня? — Ну-у-у, хё-о-он, — протянул, снова зубасто ухмыляясь, Чонгук, — как это не тронул? Я за эти два дня столько всего успел с тобой сделать… — И он откровенно пошло поиграл бровями. Намджун нахмурился и сжал губы, не принимая шутку, и Чонгук тут же сменил тон: — Да брось, хён. Если уж тебе нужны подробности, то… ну… Ммм… Мне не так чтобы и много надо, чтобы кончить рядом с тобой. — От дикого смущения, ударившего его под дых, Намджун тут же сжался и покраснел ещё сильнее, но Чонгук был неумолим: — Да-да, ты же спросил — я отвечу. Ты был подо мной — весь открытый, с этой своей кожей, грудью и… ну… молоком… — Он вдруг облизнулся, и Намджун от стыда досадливо шикнул, но Чонгук уже продолжал: — С губами этими своими, которые я… Знаешь, тут ведь всё… — Он повёл рукой по постели. — …не только в… твоём. Понимаешь? Да, было пару раз, что я едва сдержался, ты был на пике, ты так стонал и выгибался, что… — Хватит! — яростно шепнул Намджун и закрыл лицо руками. — Зря спросил… Прости. — Хё-о-он… Губы Чонгука коснулись его запястий, лёгкие поцелуи рассыпались по тыльной стороне ладоней, а потом он силой развёл руки Намджуна в стороны и стал целовать. Сладко, глубоко, вдумчиво — никуда не торопясь, смакуя. Но выдержал недолго: обнял и навалился, начиная потираться о пах омеги своим уже налитым членом. Намджун было хотел остановить, сказать, что — хватит, что надо поговорить, что надо хоть как-то решить, что делать дальше, но… Чонгук уже постанывал, кусая ему шею и пуская внутри томную и теперь такую знакомую дрожь возбуждённого предвкушения, он гладил загоравшееся под его руками тело Намджуна — и тот слабел в этих руках. Пару раз он всё же пытался вырваться — не смог. Чонгук сводил с ума, пьянил своим напором, он целовал так умело, вылизывал так горячо и мокро, что у Намджуна снова затяжелела грудь, он потёк и… поддался. Обнял Чонгука, стал целовать в ответ, повёл по спине, жадно сжимая крепкие ягодицы альфы и ощущая невероятное наслаждение от него — такого: жаждущего, желанного, только — его. — Хочу!.. — выдохнул ему в губы Чонгук. — Да… — прошелестел он ему в ответ и, запрокинув голову, подставил шею под его губы, зубы и язык. Чонгуку и впрямь понадобилось совсем немного. Несмотря на только что проведённую течку, он кончил от одних пылких прикосновений, от своей страсти, от того, как покорно подавался Намджун на каждое его движение. Кончил — и сполз, чтобы вылизать живот омеги, а тот сначала от смущения задёргался, а потом задёргался, кончая в жаркий рот только-только начавшего ему сосать альфы. А после они снова лежали, тесно обнявшись, счастливые, сытые и довольные, перешёптываясь о чём-то невнятном, обещая друг другу что-то несбыточное, насыщаясь ароматами друг друга… …пока в дверь не ударили со всего размаху, а потом она не отворилась с грохотом, открыв их взору взбешённого Ким Сонги, отца Намджуна.

***

— Он меня спас, отец. И я не буду ни с кем, кроме него. Намджун упрямо нахмурился. Он старался говорить спокойно и уверенно, потому что на самом деле всё уже решил. В этом доме, откуда его альфу после их совместной течки выгнали под угрозой непонятно откуда взявшегося у отца пистолета, он не останется. Да, возникнут проблемы с поступлением, да, придётся подрабатывать, а может, и работать всерьёз — похрен. После того как у него, как у провинившегося сопляка-школьника, отобрали телефон, а потом, пользуясь его послетечной слабостью, заперли на неделю в комнате, он понял, что его терпение кончилось. Отец поднял голову от документов и тяжело вздохнул. — Сядь. Поговорим. — Мне не о чём… — Сядь! — рявкнул Ким Сонги. У Намджуна дрогнуло всё внутри, он стиснул пальцами ремень своей поясной сумки, но остался стоять, хотя омежья душа его забилась в пятки и тихо выла о том, что надо бы сдаться, что не выстоять, что всё, о чём он думал, — блажь и злить вот так отца не стоило. Но тут же перед глазами у него встали несчастные, полные боли и ярости глаза Чонгука, а в ушах прозвенел его рык: — Он мой! Это мой омега! — И чёрное дуло пистолета, направленное прямо в лоб этому альфе, который закрывал его своей грудью, не подпуская к нему взбешённого старшего. — Я всё сказал, отец. Ты не имеешь права… — Я имею все права на тебя, омега! — заорал отец, в ярости ударив кулаком по столу. — Ты никто без меня! Хочешь уйти из дома? Скатертью дорога! Ни одного разрешения я тебе не подпишу, ты останешься без денег, без документов, тебя ни одна грёбаная забегаловка не возьмёт, если ты там себе что-то навоображал! Так что сядь на грёбаный стул и слушай меня внимательно! Не сводя с него глаз, не до конца веря в то, что отец так с ним разговаривает, Намджун медленно опустился в глубокое кожаное кресло напротив. Ким Сонги несколько минут сверлил его взглядом, демонстративно принюхиваясь и морщась, а потом, скривившись, сказал: — Ты столько наворотил, омега, столько всего испортил, что и сам вряд ли сможешь понять, как много вреда принёс. У Намджуна горечью плеснуло внутри от этих слов: отец, как всегда, говорил не о нём, не о том, что могло принести вред ему. Он говорил только о себе и своей компании — единственном, что его сейчас — да и всегда — интересовало. Отвечать ему было бесполезно, но выслушать было нужно. Не дождавшись его ответа, альфа продолжил: — И поэтому сейчас ты просто послушаешь, что я тебе скажу, и сделаешь всё в точности так, как я требую, потому что иначе я тебе устрою такое, что тебе ни в каком страшном сне не приснится. — Намджун скрипнул зубами, но снова промолчал. Выдохнув резко и зло, отец продолжил: — Из-за того, что мне со скандалом пришлось выгонять отсюда твоего бешеного трахаля, твой жених обо всём узнал. И, конечно, отказался от тебя. Намджун туго сглотнул и сжал руки на коленях. Ладно. Хотя бы это. Однако Ким Сонги тут же усмехнулся хищно и сказал: — Только зря думаешь, что теперь свободен. На самом деле ещё до этого со мной связались люди, гораздо более важные для моего бизнеса, чем чёртов Хван Инсон. Гораздо! — повторил он и значительно поднял палец. — Это наши новые партнёры из Японии, а ты ведь знаешь, как сейчас всем в нашем бизнесе важно завоевать японский рынок. Китай пока для нас закрыт, но мы решаем эту проблему. И самый короткий путь туда — через связи с япошками. Намджун сжал в горькой усмешке губы. Отец оставался самим собой: он мало кого уважал на самом деле, несмотря на то что имел репутацию опытного и очень знающего бизнесмена. В своём доме он редко о ком говорил с пиететом, выставляя себя как единственного, кто заслуживает почтения. Увидев его реакцию, отец зло шикнул. — Ты мне ещё поморщись! Уж не знаю как, но они заинтересованы в наших активах, хотят инвестировать в несколько наших проектов, так что мы там в офисе перед ними на задних лапках ходим! Но даже не это главное! — Намджун напряжённо смотрел на него, понимая, что сейчас ему нанесут тот удар, ради которого отец его всё ещё не убил. — Слушай меня внимательно, Ким Намджун. Эти самые партнёры каким-то боком, как нам стало известно, связаны с якудза. — Отец понизил голос, а у Намджуна перехватило дыхание. Этого ему ещё не хватало… — Ты понимаешь? Отказывать таким людям, злить их или подводить себе дороже! Говорят, что они очень ценят семейственность, войти в эту семью — огромная честь. И тебе, уж каким боком не знаю, крайне повезло привлечь внимание какого-то там из их многочисленных сыновей. И сразу они заинтересовались, сразу… — Нет. — Намджун сжал зубы и выдавил сквозь них. — Ни за что. — Заткнись и слушай!.. — Нет, отец! — Намджун встал и выпрямился, вскидывая голову. — Ты снова продаёшь меня! Я не игрушка! А теперь у меня есть мой альфа, и я... — И ты немедленно соберёшь манатки, а послезавтра поедешь, как миленький в аэропорт, сядешь в самолёт рядом с моими парнями и дашь отвезти тебя для знакомства со старшим в той семье. Отец сказал это так холодно, его взгляд, только что горевший гневом, живой и огненный, стал мертвенно-ледяным. Он ничуть не сомневался в том, что Намджун сделает, как он сказал. — А иначе что? — тихо процедил Намджун, чувствуя, что уже точно не сможет смириться. Ни за что. — Иначе — что, отец? — Иначе все пути в чёртовой Корее для тебя будут закрыты, Ким Намджун. Кроме того, я сделаю всё, чтобы все узнали, сколько лет твоему альфе и что ты сделал с ним. — Мы с ним… Мы ничего!.. — выговорил Намджун, отступив и с недоверием глядя на отца. — Ты… Как ты можешь… — Конечно. Все же поверят. Ты будешь опозорен, да и он тоже огребёт за такое общественного порицания. Ты прекрасно знаешь, в каком мире живёшь. Течка до восемнадцати — практически табу. Да, нарушают кто ни попадя, да, и в пятнадцать трахаются так, что всё горит, но это всё за закрытыми дверьми и чтобы никто не знал. Если же ты посмеешь сорвать мне и эту сделку, в Корее тебе места больше не будет. Но и за её пределы я не выпущу тебя. Это было жестоко. Это было так неожиданно и страшно, что Намджун ещё несколько мгновений смотрел на отца с сомнением, не веря… не желая верить! — Но ведь это ударит и по тебе, — тихо сказал он. — Отец, я прошу… — Наплевать! — зло и резко отозвался альфа. — Самое главное будет — доказать, что я в своём доме хозяин — именно таких альф они уважают! И ты не посмеешь противиться, омега, ясно? Потому что ты омега. Всего лишь омега. Пошёл вон. И чтобы к вечеру завтрашнего дня всё было собрано. Самолёт в шесть тридцать, надо… — Отдай мне телефон, — отстранённо сказал Намджун. — Мне надо… — Он протянул руку, но отец лишь глянул на него сверху вниз и выгнул бровь. Намджун с отчаянием повторил: — Отдай! Мне надо… хотя бы попрощаться и всё объяснить. — Если бы этот щенок не рычал на меня, если бы хоть толику уважения проявил, я бы дал, — надменно сказал Сонги. — А так — перебьёшься. И он тоже. Пусть живёт своей жизнью, а о тебе забудет. Не думаю… — Он смерил Намджуна презрительным взглядом. — …что это будет так уж трудно. Щенку захотелось залезть на взрослую сучку и попробовать сладкого, вот он и… Дослушивать Намджун не стал. Он быстро вышел и почти бегом побежал к своей комнате. Там, в ванной, всё ещё пахло Чонгуком. Только там теперь он мог чувствовать себя в безопасности. В относительной. Потому что, как и его безопасность, с каждым вдохом аромат улетучивался — и становилось холодно и одиноко. Так одиноко…

***

Плана никакого не было. Вообще. Он просто чувствовал, что жареным пахнет всерьёз. Охранять его ехали четверо отцовых амбалов, у него забрали его сумку, как только они вышли из дома и сели в тонированный джип. Ни отца, ни отчима не было дома — первый был уже в Японии вроде как, а второй не нашёл нужным провожать пасынка. Он так и не смог выяснить ничего о своём будущем. Отец лишь пожал плечами и сказал, что его поступление и дальнейшее обучение будет зависеть от его поведения и того, покорится он своей судьбе и его воле или нет. В общем, жесть, надеяться было не на кого. Ни Хосок, ни Чонгук не могли с ним связаться: телефон отец у него забрал и окно закрыл на замок, забрав от него ключ. — У тебя кондёр, не помрёшь, — холодно сказал он в ответ на раздутые в гневе ноздри сына. — И почему так много вещей? Бери только самое нужное, ты туда едешь на неделю, а не на всю жизнь. А Намджун и взял только нужное. Правда, с расчётом точно не на неделю. Он знал, что сбежит. Что отчаянно попытается сбежать. Только нужен был хотя бы телефон. Заведённая на его имя карточка с неприкосновенным запасом денег, отложенных именно на такой вот, чёрный, день у него уже была в потайном кармане на рубашке, но без телефона он пропадёт. А как его выручить, было непонятно. На самом деле звонить-то ему в Японии было почти некому. Так, старый папин друг, который когда-то встречал их, когда Намджун летал в эту страну с папой. Потом вроде они переписывались до папиной смерти. Намджун помнил его имя и то, что жил он в Киото, так что до него ещё нужно было добраться. В общем, всё было зыбко и до нелепости легкомысленно, но отчаяние — глухое, до воя и слёз — не давало вздохнуть спокойно без мысли о том, что выход есть. Он не выйдет замуж ни за какого якудзу, он обязательно вернётся в Корею! Только перекантуется как-нибудь, пока отец не перебесится. Он свяжется с Чонгуком, и тот поможет, обязательно поможет. Да и сам Намджун не дитя малое, многое может сделать для себя. Без документов, конечно, тяжко придётся, но он постарается их вызволить… как-нибудь. Главное — сбежать от этих лбов, которые пялятся по сторонам и заставляют чувствовать себя пленником, бесправным и безнадёжным. Регистрация прошла без проблем, в вип-зале ожидания им надо было пробыть около часа, так как рейс задерживался. Намджун с тоской смотрел на деловито снующих между рядами с мягкими креслами пассажиров, на их весёлые и озабоченные лица, на скучающих альф и оживлённо болтающих по телефону омег, на детишек, которые и в этой взрослой суете старались найти, чем себя занять: рассматривали рыбок и водоросли в огромном аквариуме, разные яркие товары в ларьках, смеялись громко и заливисто — в общем усугубляли ту полупраздничную суету, что всегда раньше радовала его в аэропортах. А сейчас заставляла почувствовать себя ещё большим изгоем: он был отлучён от этой жизни, его везли, чтобы засунуть в клетку, не дав ни осознать до конца своё будущее, ни хоть как-то поучаствовать в его создании. Это было невыносимо. Да ещё и голова болела с утра, и желудок крутило. Он утёр пот со лба и тихо потребовал у ближайшего охранника: — Мне нужно в туалет. Пусти. Холодное лицо альфы не дрогнуло, он молча поднялся и коротко сказал: — Пошли. Намджун усмехнулся. Так вот, как оно бывает — с заключёнными. — Что, и туда со мной? — Нет, только доведу, там сам справишься, не маленький. Намджун сумеречно посмотрел на шутника, но тот ответил совершенно ледяным взглядом. Ладно. Сочтёмся как-нибудь. В уборной никого не было. Намджун распахнул небольшую форточку и жадно вдохнул свежего прохладного воздуха, попутно отмечая, что даже если туалет находился на первом этаже, в эту форточку он со своей угловатой фигурой точно бы не пролез. Потом он склонился над раковиной и стал медленно плескать себе в лицо холодную воду. На самом деле совсем неудачником он себя не чувствовал: документы свои он сумел оставить себе, после того как они прошли паспортный контроль. Главный из его могучей стражи было протянул за ними руку, но он громко спросил: — Почему я должен отдать их вам, господин? Это мои документы, и мне есть восемнадцать! На них тут же стали оглядываться, и альфа, пообещав ему взглядом ад, убрал руку. А после так и не потребовал паспорт назад — им же нужно будет предъявлять его при посадке. И сейчас Намджун мог осторожно дотронуться пальцами до кожаной корочки обложки и заставить себя выдохнуть: первый шаг сделан. Но. Но всё равно нужен телефон. Неожиданно за дверьми он услышал какую-то возню, вскрики, почти тут же развернувшиеся в звуки полноценной драки. Изумлённый, он осторожно выглянул за дверь и увидел, как двое в форме полиции пытаются скрутить явно пьяного вдрызг огромного детину-альфача. Тот молча пыхтел и отбивался, а полицейские — два пожилых альфы — пытались напасть то с одной, то с другой стороны, громко требуя от него подчиниться. Намджунов конвоир с любопытством стоял в небольшом кругу таких же зевак и наблюдал за этой пока неудачной попыткой полиции прекратить нарушение общественного порядка. Намджун скользнул по его спине глазами и впился взглядом в оттопыренный задний карман на брюках под пиджаком: видимо, туда охранник положил телефон. Опыта щипачества у Намджуна не было, он никогда не был склонен к импульсивным поступкам, но сейчас, доведённый до отчаяния, решился мгновенно. Быстро приблизившись к альфе со спины, он приподнял его пиджак и вытащил телефон. Охранник начал было оборачиваться, но тут пьяный решил, что достаточно наигрался с полицией и вдруг завопил громко, так, что отдалось эхом под высокими сводами аэропорта: — Отвалите от меня, суки! Все отвалите! Убью нахер! — И достал откуда-то сзади складной нож. Развернув его, альфа стал тыкать им в сторону полицейских, тут же отступивших. Толпа, что окружала арену, ахнула, подалась назад, охранник тоже вслед за ней, а Намджун с бешено колотящимся сердцем едва не выронил украденный телефон, отступил спиной пару шагов, а потом, развернувшись, побежал — побежал так, как никогда в жизни не бегал. Он не знал, когда его хватился лох-охранник, он не услышал за спиной звуков погони, но бежал ещё какое-то время, быстро достигнув выхода из вип-зоны и стараясь затеряться между яркими магазинчиками. Несмотря на то, что мысли мешались в его голове, он сообразил, что, если и дальше будет бежать, будет выглядеть слишком подозрительно, поэтому нашёл себе укромный уголок между двумя большими кадками с цветами неподалёку от «Дьюти-фри» и достал дрожащими руками телефон. Конечно, блокировка имелась, но, нажав от отчаяния «1,2,3,4,5,6» он, к своему дикому изумлению, его разблокировал. Номер Хосока он знал — когда-то они оба на спор на скорость выучили номера друг друга — но едва стал набирать его, как телефон внезапно завибрировал и появилась на экране надпись «Босс». Намджун сразу узнал номер отца, поэтому, наверно, так смело и нажал на зелёную трубку. — Где вы там ходите! — услышал он знакомый раздражённый голос. — Какого хера я дозвониться до начальника Юма не могу? Скажи ему, что планы меняются. Везите Намджуна по адресу, который я скинул Юму, встреча состоится там. Чёртовы япошки всё переиграли. И смотрите, чтобы он был в нормальном виде, сильно не дёргайте, и так он потрёпанно выглядит после… хмм… В общем, давайте там, постарайтесь он должен произвести хорошее впечатление. А я прилечу первым же рейсом. Ты меня понял? Намджун скинул звонок и уставился в стену напротив. Так. И… что всё это значит? Нет, он, конечно, сбежал, это неплохо, так как там, в Японии, было бы не так просто это сделать: их скорее всего бы встречали, приказали бы потерпеть с уборной до дома, да и охраны было бы, скорее всего, в два раза больше. Но это не отменяло общего посыла: что делать-то теперь? Ладно. Значит, Хосок. — Да? — Голос друга был немного нервным и резким. — Что? — Хо, это я, На… — Джун! — Хосок оранул так, что у Намджуна зазвенело в и без того растревоженной заботами голове, он поморщился и отодвинул от уха трубку. — Джун, милый, мы тут с ума сходим! Чонгук как с цепи сорвался, у нас тут такая жесть! Отец созвал семейный совет, папа и дяди на ушах, к нам родня наприезжала, в общем, ты не волнуйся, но… — Слушай меня! — с отчаянием в голосе резко выговорил Намджун, понимая, что его уже ищут, а значит, на семейные передряги Чонов у него нет времени. — Я сбежал от отцовских амбалов. Я в аэропорту, сижу тут в засаде. У меня только паспорт, этот чужой телефон и немного денег. Мне надо улететь, но я не хочу в Японию, может, на Чеджу, может… — Стоп, стоп! — громко перебил его Хосок. — Не вздумай дёрнуться, отчаянный ты домохозяин! Вот это ты, конечно… А телефон спёр, что ли, у кого? Или купил? — Спёр! — раздражённо рявкнул Намджун и тут же сжался, увидев, как сидевшие неподалёку на лавочках для встречающих люди на него оглянулись. — Спёр. У охранника. Говорю же, сбежал. Не полечу я в ни в какую Японию. Только смотри, отец угрожает мне, если я не свяжусь с этим чёртовыми якудза, ославить меня на весь свет связью с несовершеннолетним, раздолбать и мою жизнь, и… — Стой, стой, с какими ещё якудза ты там успел связаться, горе моё! — запричитал Хосок. — Погоди, нет, ты погоди! Тебя же в Японию везли, чтобы с новым женихом знакомиться? — Ну, да, да! — Намджун неожиданно замер и медленнее спросил: — Я тебе говорил?.. Нет ведь? Откуда ты знаешь? — Да все говорят, — быстро пробормотал Хосок, — вот ведь, горе горькое. Я думал, ты смирился… — Ещё чего! — Намджун зло нахмурился. — Меня заперли, обложили со всех сторон и везут как заключённого! Меня шантажирует собственный отец такой хернёй, что просто жесть. А я буду покорным бараном переться к новоиспечённому женишку на поклон? Чтобы своей задницей покупать для этого человека светлое будущее? Да затрахаются меня ловить! Размечтались! — Как поэтично! — восхитился Хосок, однако в его голосе явственно слышалась насмешка. — Чонгук будет счастлив, я представляю себе… А ты вообще не хочешь замуж, или только… погоди, а почему якудза? — Откуда я знаю! — огрызнулся Намджун. — Отец так сказал. Родня, говорит, там этим… из мафии. Так что не вздумай вильнуть хвостом. А у меня другие планы. Я, кроме твоего брата, и видеть никого не хочу, мне и запахи альфьи отвратительны сейчас, а он хочет, чтобы я выплясывал перед каким-то там… — Так, ладно, ладно, не кипятись! Отчего-то голос Хосока зазвучал довольством, он почти урчал, и Намджун тяжело вздохнул. Всё-таки омеги такие омеги! И даже лучшие из них чаще всего с трудом удерживались в русле холодной деловой беседы, если надо было решать что-то быстро и чётко. — Слушай сюда, Джуни, ты это… Ты сиди там, где сидишь, и не рыпайся. Я сейчас свяжусь с братцем, направлю его, он, когда войдёт в аэропорт, тебя наберёт по этому номеру. Ну, а дальше… Дальше вы справитесь. — Мм… — Намджун расстроенно поморщился. — А почему не ты? Может, я сам приеду… ну… к тебе? Я не знаю, что сказать твоему брату. Его мой отец так выгнал из нашего дома, что я не знаю, как и в глаза ему смотреть-то, ты же понима… — А ты просто посмотри — и всё. — В голосе Хосока слышалась улыбка. — Поверь, ему будет достаточно. Он в тебя по уши, ему всё от тебя приятно будет, любое слово, даже матерное. А ко мне сейчас не совсем льзя: у меня течка начинается, я у Юнги. — Оо!.. — Глаза Намджуна полезли на лоб. — Правда? Всё-таки решился? — Ну… Он решил. А потом и я, — туманно ответил Хосок. — Потом объясню. Давай, держись там и жди Гуки. Поверь, долго ждать тебе не придётся. — И он отключился. Намджун тяжело опёрся на спинку лавочки и прикрыл глаза. С того места, где он прятался, было неплохо видно большой вход в аэропорт, так что трудно было бы пропустить Чонгука. Но Джун боялся, что, когда он пойдёт альфе навстречу, его сможет засечь его недостража. Он уже два раза видел, как они, словно в зад укушенные, носятся по аэропорту, пытаясь его найти. И снова благословил блокаторы, которые смог утаить от отца и всё-таки выглотать утром. Так что встречать Чонгука здесь было опасно: если их скрутят вдвоём, с альфой могут сделать что-то нехорошее. Он встал и, держась стены и прячась за колоннами, быстро пошёл к комнате ожидания для обычной, не привилегированной публики. Там он сел рядом с большим и шумным семейством, которое заняло почти всю линию кресел, сполз ниже, будто спит, и надвинул на лоб кепку, которую тоже — умница! — догадался сегодня взять. Неприметная, серая, она ничем его не выдаст. Замер и стал ждать звонка от Чон Чонгука.

***

— Привет, мой хороший!.. Чонгук обнял его страстно, сжал в руках так, что у Намджуна дух захватило, и все сомнения, все страхи и даже смущение — всё исчезло куда-то. Он сделал правильный выбор. Этот альфа сможет противостоять вместе с ним всему миру. — Гук… — Он потёрся носом о висок стискивающего его парня и обнял его в ответ. — Погоди, Гук… С-сонбэ… Эй, погоди… Нам надо спешить, давай уйдём отсюда, Хосок сказал, что ты можешь… — Я увезу тебя, мой хён, я никому больше не отдам тебя… Чонгук шептал страстно, его губы так и норовили обхватить мочку Намджунова уха, а язык уже оставил несколько влажных следов на шее омеги. Намджун быстро кинул взгляд в сторону: там, по-прежнему занятое только своими делами, шумно разговаривали, ссорились и смеялись неугомонные люди — и никому, кажется, не было дела до них. Ладно, но расслабляться не стоило. Чонгук, однако, приехал на самом деле очень быстро, так что всё до конца обдумать Намджун так и не успел, поэтому он осторожно попробовал высвободиться из сильных рук альфы, но тот не дал, прижал теснее и прошептал: — Постой ещё пару минут вот так со мной, хён… Я безумно соскучился, я так боялся тебя потерять… Намджун тихо хмыкнул и невольно расплылся в улыбке. Этот альфа!.. Такой сильный — и такой слабый рядом с ним. Всё-таки он ещё совсем мальчишка! Знает ведь, что за ними погоня — и всё дышит и дышит у шеи своего обожаемого хёна — оторваться не может. — Гук, нам пора, — настойчивей напомнил Намджун. — Давай вызовем такси, наверно, пока в отель, а потом… — Я на машине, хён, погоди… всё будет хорошо, ничего больше не бойся, теперь ты в моих руках — и всё будет хорошо. Вот так постой... ещё… — Чонгук! Намджун мягко, но с силой отстранился от альфы и заглянул ему в лицо. Заглянул — и замер: оно всё дышало страстью и нежностью, глаза хищно щурились, лаская Намджуна тёмным, горячим взглядом, губы были приоткрыты, и с них рвалось жаркое дыхание, щёки были румяны, а на шее бился тонкой ниточкой пульс. — Гук… Ты… Ты в предгоне, что ли? — растерянно пробормотал Намджун, не совсем отдавая себе отчёт в том, что говорит. Чонгук диковато улыбнулся и медленно кивнул. — Поэтому… Поэтому ты так легко меня нашёл? Даже без звонка? Ноздри Чонгука дрогнули, и он, прикрывая глаза от явного наслаждения, демонстративно втянул воздух. И вот тут Намджун ощутил, как на него начала накатывать паника. И даже не потому, что они всё ещё были в проклятом аэропорту, где рыскали те, кто его упустил. У Чонгука предгон. А значит, совсем скоро он, наверно, потребует от Намджуна ответной услуги. И если в течку они с трудом, но продержались, не нарушая жестокий закон о совершеннолетии, то сейчас, в гон, Чонгуку точно будет на него наплевать. Да, можно было обойти закон — просто стать мужьями, но… Но это же просто немыслимо! — Гук… — Голос Намджуна предательски дрогнул. — Тебе нужно… тебе нужно срочно вернуться домой. Прости меня, но я не… я не смогу!.. Понимаешь? — Домой? — Улыбка Чонгука стала напряжённой. — А… А ты? — А я… — Намджун болезненно нахмурился. — А я не хочу быть причиной твоих проблем. Они ведь и у тебя будут, ты же знаешь. — Разве их нельзя избежать, хён? — тихо спросил Чонгук, впиваясь в него ставшим колючим взглядом. — Ты… не хочешь? — Чего не хочу, Гук? — Это вышло почти отчаянно, хотя и по-прежнему тихо. — Чего? Я и так втянул тебя в неприятности, я воспользовался тобой и не смог отказаться от тебя, несмотря на то что обстоятельства против нас! А сейчас… Я буду в бегах, Гук, долго, может, несколько лет. — От мысли об этом у него больно закололо сердце, но он продолжил: — Меня будут искать, искать усиленно. Я сбежал перед знакомством с очень влиятельной семьёй, говорят, они такого не прощают. А ты… — Он мягко погладил сжимающего губы альфу по плечу, а потом провёл по его волосам и протянул мечтательно: — Ты-ы-ы… Я ни за что не стану причиной того, что будущее такого чудесного парня, как ты, окажется под серьёзной угро… — А если бы была возможность? — Чонгук впивался в него взглядом и цедил слова сквозь зубы. — М? Если бы то, чего ты так боишься, не принесло бы нам никаких проблем? Ты согласился бы… быть… со мной? — Да!.. — не задумываясь, страстно выдохнул Намджун. Этот альфа, что тянулся перед ним напряжённой струной, смотрел так жадно и так любовно — как ему можно было отказать? Намджун всем сердцем тянулся к нему в ответ и готов был плакать от того, что их счастье было невозможно. — Да, Чон Чонгук! Если однажды это как-то было бы возможно, я бы дождался и… — Пойдём! — Чонгук неожиданно дёрнул его за руку. — Нам пора, хён. — Куда? — растерянно проговорил Намджун, но Чонгук уверенно тащил его к выходу — ничего не боясь и не оглядываясь. Намджун хотел было отдёрнуть его ближе к стенам, чтобы можно было укрыться, но Чонгук пёр прямо через зал — и их наверняка было отлично видно каждому, кто стал бы их искать. Однако, несмотря на то что у Намджуна от страха и растерянности заходилось сердце, он шёл за своим альфой, проворно шагал, схваченный за руку, словно его увлекал бурный поток, противиться которому не было ни сил, ни возможности. Не спрашивая ни о чём, он пошёл за Чонгуком на стоянку и так же молча сел рядом с ним в шикарный чёрный мерседес, за рулём которого сидел какой-то человек. Ничего не понимая, не зная, куда везёт его Чонгук, Намджун отчего-то сейчас, вот в эти мгновения, не мог ему противиться — таким уверенным, таким знающим, что делает, выглядел этот альфа. В машине, однако, он словно пришёл в себя. Чонгук, обняв его, уткнулся ему в шею, тискал и не желал отпускать. Закрыв глаза и умоляя мысленно водителя простить их, Намджун обнял альфу в ответ и стал поглаживать волосы на его затылке. И даже когда Чонгук ответил на это откровенным, почти животным урчанием, просто закусил губу и не стал убирать руку. Пусть. Если Чонгук везёт его к себе, он просто сбежит от него где-нибудь по дороге в его квартиру. Потом через Хосока всё же найдёт себе пристанище, начнёт разбираться со своими проблемами, искать работу, искать возможность сдать экзамены, чтобы можно было учиться дальше — когда-нибудь — а сейчас… Этот ласковый, добрый мальчик так прижимает его, так нежно поглаживает по бедру и спине… Да, иногда он опускается на задницу и нахально лапает его, но Намджун простит это ему. Чонгуку и так предстоит нелёгкое время. Одинокий гон у альфы — явление, конечно, не такое мучительное, как течка у омеги, но тоже, говорят, то ещё испытание. Особенно до совершеннолетия. Но Чонгук справится — Намджун твёрдо в это верил. Как и в то, что уступать его уговорам, его нежности и тому удовольствию что он даже сейчас пытался дарить Намджуну, касаясь так сладко и бережно, его мягкому шёпоту — «Хён, ты такой приятный… ты такой тёплый… хён, я так хочу тебя… ты должен быть моим, хён… ты станешь моим, в этот раз я не отпущу…» — ни в коем случае нельзя. Намджун не возражал ему, но и не дался, когда Чонгук попробовал сунуть руки под его футболку, не позволил кусать себе шею, мягко отстранившись, не дал полапать свою грудь — слава богу, хоть и напряжённую, но уже не сочившуюся. — Погоди, Гуки, — шептал он, — не надо. Не здесь, слышишь? Не надо. — Не здесь, — чуть задыхаясь, вторил ему Чонгук, — не здесь… я немного… я только это… хён, я так хочу… ты такой вкусный, я так хочу снова… помнишь?.. Я чуть-чуть, а? Хё-о-он… К счастью, ехали они недолго. Но, к ужасу Намджуна, остановились перед воротами огромного дома, которые медленно открылись, а потом так же медленно закрылись за ними. М-да… Сбежать, наверно, будет немного проблематично. Но… — Где мы, Чонгук? — тихо спросил Намджун, пока машина ехала по дорожке к крыльцу дома. — Где мы, чёрт возьми? И что вообще происходит? — Это дом моих родителей, Джуни, — прошептал ему на ухо Чонгук и снова положил горячую ладонь ему на талию и прижал к себе. — Ничего не бойся. Сейчас я всё решу, и дальше всё будет хорошо. Верь мне, хён, я… я люблю тебя. Намджун застыл, недоверчиво глядя в румяное и такое прекрасное в своём хищном возбуждении лицо альфы. Люблю?.. Чонгук сказал — люблю?.. — Люблю, хён, — проговорил негромко, но очень уверенно альфа. — Я столько ждал, чтобы иметь право тебе это сказать, но сейчас я хочу это сказать до того, как ты узнаешь… остальное. Просто помни: я знаю, что ты меня пока не любишь, что пока чувствуешь себя лишь обязанным мне. Нет, стой… — Он осторожно положил палец к губам Намджуна, который хотел было ему возразить, и тот замер, ощущая лишь гулкое биение сердца и тепло на своих губах. — Стой, не надо. Сейчас я должен сказать самое главное, это и так будет непросто. Машина уже остановилась у великолепного каменного крыльца, освещённого изящными подвесными светильниками: пока они ехали, на город опустились торопливые Сеульские сумерки. Но никто не требовал, чтобы они выходили. Водитель вышел сам, оставив их в машине. И Чонгук вдруг мягко огладил щёку Намджуна и убрал за ухо локон его волос. Простой и банальный жест, от которого у омеги защемило в груди так, словно его обласкали самой нежной лаской. — Ты ничем мне не обязан, хён, — тихо сказал Чонгук. — Я для тебя — всего лишь репетитор Чон, который, возможно, просто оказался под рукой вовремя. И сам захотел быть полезным. И сам напридумывал себе всякого. Помни об этом: ты ни в чём не виноват и ничего из того, чего не хочешь, делать не должен. Прошу… Скажи, что понял меня, потому что повторить это мне будет ужасно тяжело. Чонгук смотрел странно, исподлобья, глаза его были сужены и в них клубилась тьма. Он дышал часто, тяжело, и ему нужен был ответ. — Я всё понял, Гук, — соврал Намджун и кивнул для убедительности. — Я… Если ты о том, что я не обязан проводить с тобой гон, то… — И это тоже, — перебил его Чонгук и вдруг мучительно повёл подбородком и туго сглотнул. А потом добавил почти шёпотом: — Если всё же не захочешь… в этот раз… Я буду добиваться твоего доверия дальше, хён… Мне просто очень нужен был шанс добиваться тебя дальше. Поэтому я и… — Он криво усмехнулся и как-то неловко кивнул на окно. — Вот это вот всё. Намджун хотел было переспросить, ему надо было переспросить, но Чонгук уже открыл дверь. Выйдя, он обошёл машину и открыл дверь Намджуну, склонился и подал ему руку. И тот снова, как в аэропорту, пошёл за ним на крыльцо, а потом вошёл в дом.

***

Что сказать? Его можно было понять — Намджуна. Он никак не ожидал, что у Чонгука в родных будет какой-то очень серьёзный и надменный японец, к которому их с альфой сопроводил чопорный слуга в безупречном деловом костюме. Он провёл их через большой холл, не сказав ни слова, лишь слегка склонил голову, когда Чонгук отрывисто сказал: — Добрый вечер, Сота-сан. Нас ждёт дедушка. Их действительно ждали. В огромном кабинете, среди многочисленных полок с книгами и фотографиями в рамках, на некоторых из которых Намджун смятённым взглядом узнал Чонгука, а на паре — и Хосока, за массивным столом сидел тот, для кого его, видимо, Чонгук сюда и притащил. Он расположился в огромном, чёрной кожи кресле и, едва они вошли, стал прожигать оторопевшего Намджуна пронзительным взглядом. В кабинете также был ещё один мужчина — очень красивый омега, с копной иссиня-чёрных волос, уложенных по последней моде, и в великолепном тёмно-синем костюме. Он сидел по левую руку от величественного старика, что восседал по центру, и, едва они вошли, заулыбался, приветливо и даже ласково глядя на Чонгука. А тот прошёл на середину кабинета и склонился перед ними в почтительном поклоне, а вслед за ним, робея, неловко поклонился и Намджун. — Папа, дедушка… — начал было Чонгук. Но старик его бесцеремонно перебил: — Значит, это и есть тот омега, из-за которого весь сыр-бор был затеян? — Он явно был недоволен. — Тот самый беглец, которого профукали молодчики из охраны господина Кима? Чонгук, едва сдерживая улыбку, снова поклонился, а вслед за ним склонил голову и Намджун. Он совершенно не понимал, что происходит, но упоминание о его побеге и об охране, которая с ним не справилась, повергло его в шок. Откуда этот старик всё знает? — Твой отец, омега, мне уже звонил, распинался в извинениях за тебя, клялся, что ты вернёшься сам. А ты, значит, решил, что тебе всё дозволено? Что можешь так просто сбежать от моего внука? Намджун вскинул брови и во все глаза уставился на старика, а тот неожиданно крякнул с довольным видом и сказал: — У-у-у, глазищи-то выпятил! Чистый драконище! Смотри, Юки, как бы он не сожрал тебя с потрохами — такой-то… хмм… красавец. На последних словах в голосе старика на самом деле появилось искреннее восхищение, и Намджун, едва не задохнувшийся от специфического комплимента, почувствовал, как его лицо заливается краской. — Ах ты, боги, да и краснеть умеет, и глазки долу держать. Ну, что сказать, Юки, могу тебя понять. Но всё равно: схватить-то ты его схватил — эвон как держишь, не оторвать — но сможешь ли удержать? — Смогу, оджии-чан, — твёрдо сказал Чонгук. Он повернулся к Намджуну, и тот, обмирая от растерянности, посмотрел на него в ответ. — Я смогу удержать его. Как ты и хотел, я нашёл его там, среди людей, без помощи телефона, учуял его аромат, смог привезти к тебе — и он поехал за мной, покорился, хотя непокорный и гордый. — В голосе Чонгука звучали всё те же, уже знакомые Намджуну, страсть и нежность, но они как-то по-новому, до хрустального звона в душе, задевали его. Неожиданно старик сказал что-то долгое и сердитое на японском, но Намджун едва ли бы понял его, даже если бы и знал этот язык. Он смотрел на Чонгука — и словно видел его впервые. Что бы ни делал сейчас этот сумасшедший альфа — а он явно делал что-то очень странное — но всё это было всерьёз. По-настоящему. — Дедушка хочет, чтобы ты тоже сказал, как относишься ко мне, — тихо произнёс Чонгук. — Что всё это… значит? — едва слышно пробормотал Намджун. — Что я… должен сказать, Чонгук? — Это значит, хён, что сегодня тебя пытались увезти в Японию, чтобы познакомить с моим дедушкой и начать подготовку к нашей помолвке, хён. У Намджуна всё оборвалось внутри, он несколько раз сглотнул — и всё было сухо в горле, так что он мог лишь моргать и всё так же пялиться на беспокойно и страстно глядящего на него бесстыжего альфу. А тот всё говорил: — Это значит, что я не бросаю слов на ветер, хён, и раз сказал, что ты будешь моим, так уж точно сдержу слово. Но помни… — Голос его оборвался, словно треснул, было видно, что ему трудно говорить дальше, но он всё же сказал: — …о том, что я сказал тебе там внизу, в машине. Ты ничего никому не обязан. Откажи мне сейчас, перед лицом моего папы и дедушки, если не хочешь меня в мужья, если не готов… — В мужья?.. — сипло выговорил Намджун. — Ты хочешь меня… в мужья?.. — Хочу! — кивнул Чонгук. — И я знаю, что ты думаешь о моём возрасте, что говорят о первой влюблённости и любви с первого взгляда — поверь, я столько всего выслушал на этот счёт, что тебе всего этого не переплюнуть. Но вот он я — здесь. И мой папа — здесь. И дедушка бросил дела и приехал, чтобы прекратить ту травлю, которую тебе устроил твой отец. Мы все здесь, чтобы предложить тебе защиту нашей семьи и… — Он шагнул к Намджуну и приблизил губы к его уху. — …убежище в моих руках, хён. Намджун смотрел на него растерянно и смущённо, он не ощущал ни гнева из-за обмана, ни обиды на то, что Чонгук сразу не сказал что к чему и заставил его поволноваться. Не чувствовал он и страха в этом незнакомом доме рядом с этими чужими ему людьми. Огромное, как горячая волна, облегчение — вот, что он чувствовал. Оно накатывало на него, прошивая его тело лёгкой дрожью, сердце — ощущением радости, а душу — желанием плакать. Но плакать было нельзя. Не сейчас. Он повернулся к всё так же пристально на него глядящему старику и тихо сказал: — Мне нравится ваш внук, господин. — Склонившись, он прикрыл глаза. — И я благодарен вам за помощь. Мой отец… он с вами договаривался? — Это я с ним договаривался, — скрипуче отозвался старик. — Ничего, к сожалению, не могу сказать слишком хорошего о твоём родителе, Ким Намджун. Мне он показался туповатым, трусоватым и недальновидным. Поэтому неудивительно, что он тебя упустил. Ну, впрочем, у него убыло — у нас прибыло. — Можно ли один вопрос, ото-сан, — вдруг заговорил приятным мягким голосом омега в кресле. Старик кивнул, и он заговорил снова: — Скажи, Намджун, планируешь ли ты провести этот гон с моим сыном? — Папа!.. — сдавленно пробормотал Чонгук, краснея. — Ну ты, конечно… — Хороший вопрос, — оборвал его неожиданно твёрдым голосом омега. — Так что скажешь, милый? — Не знаю, — едва слышно ответил Намджун, также сгорая от смущения. — Я правда… я не… не знаю. — Значит, нет, — безапелляционно сказал старик-альфа. — Раз не уверен, настаивать Юки не станет, он же джентльмен, в конце концов, разве нет? Намджун кинул на Чонгука взгляд и понял, что джентльменства в его альфе осталось очень мало, зато настоящая тоска отразилась на его лице. Однако Чонгук тут же вскинул глаза на деда и кивнул. — Верно, оджии-чан, Намджун сам примет это решение. — Как и решение, выходить ли за тебя замуж, Гуки, — мягко напомнил старший омега. — Ты ведь его об этом не спросил? Чонгук покачал головой и медленно опустил голову. И у Намджуна рвано звякнуло в груди от того, каким потерянным и несчастным выглядел сейчас его альфа. Тот альфа, который оказывался рядом, когда был самым нужным, когда требовалась помощь, тепло и поддержка. Тот альфа, который готов был и сейчас рискнуть всем, чтобы быть рядом. Тот альфа, о котором мечталось и к которому уже рвалось сердце. — Я согласен! — выдохнув, сказал он. И тут же все три пары глаз устремились на него. Но он смотрел только на Чонгука — на того, кого на самом деле хотел теперь видеть всегда. — Я согласен, Чон Чонгук. — А потом добавил тихо, так, чтобы слышал только широко и счастливо улыбающийся альфа: — На всё согласен, Ч… Гу… сонбэ. — И с облегчением услышал, как весело и светло засмеялся Чонгук. Его Чонгук. Его парень. Его альфа.