Отринутый, или Где боль - это молитва

ОТРИНУТЫЙ, или ГДЕ БОЛЬ ― МОЛИТВА ― Мы тебя еще увидим? Мужик, со свисающим через ремень брюхом ― след долгой семейной жизни, — спрашивал меня без интереса. ― Конечно, я приду завтра, как вы мне сказали. ― Смотри не опаздывай. Я закинул на спину немногие пожитки и взял собаку за поводок. ― И еще кое-что… Я остановился в дверях конторы и оглянулся. ― Этой псине завтра здесь оставаться нельзя, ― он морщил нос. ― Привяжешь ее у ворот, если боишься, что она еще способна убежать. ― Но ведь холод, и сегодня дождь лил… ― Я тебе сказал. А теперь давай, ― и бригадир показал на выход, будто отмахнулся от бродячего животного. Я прошел сквозь пустую стройплощадку. Давно у меня не было никакой работы, и вот подвернулся заработок. Я с трепещущим сердцем теребил в кармане сальненькие купюры, представляя, чем буду ужинать сегодня. На воротах я помахал клюющему носом охраннику, но тут же, словно получив электрошоковый удар, вздрогнул от гудка самосвала. Едва успел отпрыгнуть из-под него, как получил поток брани от водителя. Он грузно свернул на дорогу, где вскоре оказался и я. Двигаясь по обочине, навстречу мчащимся машинам, нас то и дело окатывал прибой из грязи. Собака плелась кое-как. Старая и изголодавшаяся, прямо как я. Однажды, ночевал в парке и угостил ее ломтем сладкой булочки, с тех пор она путешествовала со мной. С ней и не так одиноко, и теплее по ночам. Она подняла на меня черные глаза, в них мутно отражался мир. Мне показалось, в этом отражении я увидел колоссальную боль. Стали появляться первые дома. Обочина сменилась тротуаром. Дождь не думал утихать ― он только барабанил по дождевику со все большим остервенением. Холода и усталость вызывали дрожь, но та скромная оплата сжимала сердце надеждой. Пока вокруг проклятущая сырость, живот крутило от голода, а ноющие мышцы ломило, я представлял дымящийся кофе и толстенький сэндвич: поджаристый хлеб, между которым плачущие соком помидоры, лист салата укрывает ветчину толщиной с палец на куске сыра с горчицей… Я за них еще вчера, ночующий в переходе, был готов умереть, а сегодня они так близки, как никогда, стоит только протянуть руку… Мечты об ужине заставили мое сердце биться чаще. Если вы никогда не голодали от безденежья, вы не поймете каково это иметь в кармане деньги, на которые можно купить любую еду, любое угощение, и даже еще останется на сигареты. Закурить с тяжестью в животе и вкусом исчезнувшей пищи на языке! Такому старому бродяге, как я, больше нечего желать. И ведь мне не придется делить еду с собакой, я смогу купить ей несколько рогаликов. «Бедняжка моя», ― я провел ладонью по мокрой собачьей голове. Она уныло боднуло меня под коленкой. Уставшая, замерзшая, голодная… Я тебя понимаю. Нам осталось недолго потерпеть. Совсем близко до открытой в этот час забегаловки, а на сдачу я куплю пакет вина. Мы сядем с тобой под мостом, разведем огонь и получим отдых, который заслужили. Мимо промчалась еще одна машина. Водитель не стеснялся, он не снизил скорость, и нас окатило волной. От таких людей я чувствовал себя привидением. Я услышал оклик сквозь барабанную дробь стихии, оглянулся. Три фигуры в спортивных костюмах. ― Вам чего, мальчики? ― Мы тебе не мальчики, старый, ― сказал полноватый. ― Есть закурить, старый? ― спросил другой. ― У меня сейчас нет… ― я был готов поделиться, но у меня правда ничего не было. ― А может, есть чего? ― он смотрел с прищуром, дождь собирался в его волосах и струйками стекал по лицу. Пальцы его терлись друг о друга — жест, не требующий пояснений. ― Мальчики… Я... Они смотрели на меня так строго, так подозрительно, так холодно. Я не знал, что им сказать. Давить на жалость было бесполезно. Один из них обходил меня сбоку. Бежать я бы все равно не смог. Мимо нас проехала еще машина, окатив водой. ― Вот пидор! ― закричали парни. ― Ты наше терпение не испытывай. Пока ты нам мозги ебешь, нас вон что, ― один вытянул ногу, показывая некогда белый кроссовок покрытый бурого цвета грязью. ― Да старый все равно не поймет. Мозги пропил. ― Мальчики, ― я не знал, что сказать. Слова застревали в моем горле больным комком, мне казалось, что я могу заплакать или обмочиться. Один ухватил меня за одежду. ― Давай че есть, тебе говорят! Я слишком долго подбирал слова ― кулак мелькнул почти мгновенно, выбив из глаза искры. Другие удары посыпались со всех сторон, я не выдержал и рухну на землю. Собака зарычала и слабо гавкнула, она подпрыгнула и тяпнула одного из парней за ногу, но тут же получив по носу, взвизгнула и отбежала. Порядком потоптавшись по спине и голове, их руки зашарили по карманам. Я схватил одну — теплую и несгибаемую. «Только не деньги!» ― пронеслось у меня в голове перед тем, как я увидел злую рожу. Она, со словами: «Отцепись, быдло!» ― стала последним объектом в этом мире, когда слева мне прилетело в челюсть, кулаком или ногой, я уже не знал, но это поставило точку в моей полной несчастий и слишком затянувшейся истории. Я тонул во тьме с надеждой, что умираю. Уйти из жизни сейчас было бы не так уж плохо. Я два дня не ел, я так замерз и нечеловечески устал. Господи! Последние два часа моей жизни я видел и почти чувствовал на языке толстенький сэндвич из забегаловки для тех, кто не спит, и горячий кофе уже почти согревал меня изнутри... Я был рад, что умираю сейчас, когда на короткий миг я чувствовал счастье от столь простых, но так много значащих для меня вещей. Я тонул во тьме... Сознание готово было потухнуть... Сердце перестало бы биться. К моменту приезда скорой, я бы уже остыл. Меня отвезли бы в морг, а потом, наконец, подарили покой на кладбище для неопознанных и бездомных. Только этого не случилось. Сначала вернулся звук. Автомобильные колеса по мокрому асфальту. Потом я почувствовал как что-то липкое и мягкое ползает по лицу. Собака беспокоилась вокруг. Она скулила и суетилась, что я умер, а я вдруг стал таким несчастным, что выжил. Во рту чувствовался металлический привкус крови, я сплюнул ее под себя. ― Э, мужик, ― услышал я сквозь шум дождя. Только не они! Я отвернулся, не желая больше ничего, кроме как опять уйти во тьму, где ничего не существовало. Я был так близок к избавлению, я был мертв, но зачем-то был нужен судьбе. Неужели ей хотелось поиздеваться еще? Сильная рука подхватила за локоть, помогла подняться. Я пошатывался, зубы стучали, как костяшки домино. От боли и голода мир вокруг размывался. Рукавом я вытер кровь с лица. ― Мужик? ― это говорил обладатель руки. ― Тебе в больницу надо. Я ничего не ответил. Отмахнувшись рукой, я сделал пару шагов для проверки своей возможности передвигаться. ― Что случилось-то, мужик? И что он ко мне пристал? ― А-а… ― я опять махнул рукой, затем оглянулся и посмотрел на него, ― Сигареты не будет? Мужчина вытащил из пачки две и протянул. ― Благодарю… Я с наслаждением закурил и с отвращение огляделся. ― Ну, ты это… ― он не знал, что мне сказать, да и говорить было нечего и незачем. ― Бывай, мужик. Он исчез, а я поплелся, спотыкаясь. Денег уже не было. Я знал, с каким трудом я завтра приду на стройку и отбарабаню смену. Другого выхода не было. А скорее всего, будет так: я, обессиленный от голода и побоев, не смогу выполнять работу, и меня с чистой совестью попрут. Я снова окажусь без работы, без денег, еще более голодный и уставший, чем сегодня. Вот тогда мне придет конец. Замерзну где-нибудь, свалюсь от истощения… Не дал мне Бог умереть счастливым, решил помучить своего раба перед смертью. Я приполз к забегаловке выпросить хоть что-нибудь поесть, но хозяйка бросила в меня пустой бутылкой, приняв за пьяного. Стекло разбилось, как и моя надежда. На меня свалилась такая усталость от пережитого горя, что я уже едва переставлял ноги. Я вдруг понял, что не дойду до моста, где ночевали бродяги. Мне придется укрыться от дождя здесь, в коллекторе рядом. А ведь там живут те, от которых кровь стынет в жилах, а волосы седеют от одной мысли угодить в их логово. Недавно, по городу поползли слухи, что под землей живут они. Сложно определенно назвать род их деятельности: не то сектанты, не то маньяки. Все началось с того, что по городу стали расхаживать мрачные типы с пробитыми насквозь руками. Они заставляли дрожать самых суровых и сильных леденящими душу откровениями. О них ползли слухи, что они заманивали в свои подземелья бродяг, а потом приносили в жертву не то своему богу, не то просто съедали, а из костей сооружали неописуемого уродства алтари. Говорят, они не гнушались даже заманивать к себе детей и стариков. О происхождении этих типов никто не знал, так же как не было никаких догадок о том, куда они уводят нашего брата, известно только, что глубоко под землю. Некоторых, ушедших с ними, видели опять. Часто они повторяли за типами, что есть место, где боль это молитва. Находится рядом с ними подолгу никто не решался, у этих людей что-то ломалось внутри ― и это пугало даже больше, чем слухи об их ритуалах. Я и сам видел одного ― глаза широко распахнуты, а в зрачках такая источаемая всепоглощающая злоба, что я не смог смотреть в них дольше пяти секунд. Он протянул мне сигарету, фильтр который был испачкан кровью, и я не смог заставить себя взять ее. Он сказал, голос его был так низок и хрипл, будто ржавой железкой скоблили по бетону, что есть место, где брошенные божьи дети находят приют не только для тела, но и для неприкаянной души. Я подумал тогда, что он попал в некую новую секту, использующую в своих целях бездомных, как уже было. Сатанисты иногда ловили какого-нибудь нашего брата, чаще ослабшего старика или женщину, и вырезали им сердца. Но это случалось достаточно редко, к тому же сатанисты часто удовлетворялись бродячими животными, а ловили только тех бездомных, кто рисковал спускаться в заброшенное метро или проникать ночью в недействующие храмы. Иногда бездомные становились жертвами картеля, их отправляли на юг, где продавали в рабство работать на их плантациях. Судьба не из лучших, но рабов, по рассказам, там хотя бы досыта кормили, хоть и регулярно поколачивали, а могли и убить, если раб уже не в силах был работать. Но эти ребята… «Место, где боль ― это молитва» ― от этих слов у меня идут мурашки по коже. Я не мог себе представить те ужасы, что они вытворяли в своих подземельях, скрытых так глубоко, что их никто не мог найти. Что люди, побывавшие у них в гостях, навсегда менялись и превращались в остервенелые тени. Какой кошмар может превратить обычного человека в привидение с холодными речами про то, что боль ― это единственное что оставил нам Бог, прежде чем забыть. Я дошел до коллектора, спустился и забрался в тоннель. Я подстелил себе рюкзак, сел и обнял собаку. Она дрожала. От холода? Я не уверен. С другой стороны тоннеля на стене был нарисован крысиный череп. Это показалось мне дурным знаком. Не видал я в жизни более отвратительных изображений. Какие-то были просто гадки, но этот… Пытаясь согреться, я дрожал вместе с собакой под накидкой дождевика, я думал, что именно в этом крысином черепе такого, что вызывает во мне страх, сводящий до тошноты пустой желудок. Правда, я не мог найти ответа, но был я напуган этим черепом больше, чем бывал напуган смертью в те моменты, когда жизнь для меня что-то значила. Однако я не ушел. Я знал, что не смогу куда-нибудь добраться, мне бы не хватило сил. Я бы упал замертво, если бы вынужден был куда-то идти. И какой бы сильный страх не вызывал у меня крысиный череп, какие бы неведомые ужасы не шептал мне тоннельный сквозняк, я все равно остался здесь. Неужели в моей измученной душе еще остался тлеющий уголек желания жить? Я горько рассмеялся себе под нос. Какая глупость! Но все-так, я остался здесь. Правильное ли это решение? Я сейчас не могу ответить с уверенностью. Я стал засыпать под взглядом крысиного черепа. Дремота тихо подкралась. Я смог перестать дрожать, несмотря на мокрую одежду и холодный бетон под спиной. Глаза сомкнулись, и я опять исчез. Не знаю, как долго меня не было. Я пробудился от дрожащей собаки. Она дрожала не от холода, нет. Я погладил ее, говоря: «Ну-ну, старушка, чего ты?» Она уставилась в темноту тоннеля. Когда сонливость спала с глаз, я вдруг осознал, что дрожит собака от страшного ужаса. Хвост ее поджат, а она мышцы напряжены до предела, глаза раскрыты, а зрачки в точности как у того бродяги ― я это сразу узнал. Сердце в груди замерло, ноги похолодели от ужаса. Животное глядело в тоннель. Дождь бил совсем рядом, потому что я не рискнул уйти глубже, я не мог различить, что там происходит. То ли ветер играет, то воображение разыгралось, но я готов был поклясться, что слышал шепот. Страшно стало от этого шепота. Он был хуже смерти, потому что он предвещал ужасы подземелий. Я чувствовал, что кончилась моя жизнь. Собака ерзала, подбирая хвост и лапы под себя. Она была стара, худая как скелет, но адреналин дал ей силы бежать. Со временем, звук в тоннеле стал более слышим, тут даже я, туговатый на ухо, понял, что это и правда шепот. В глазах у меня потемнело. Это он так испугал мою старушку, заставив дрожать, как осиновый лист. Собака оскалила зубы, чахло зарычала, как древний мотор, и бросилась прочь. Я не успел ее ухватить. Она не выдержала приближающегося ужаса и бросила меня. Я не мог ее винить. Если бы я был в силах, я бы сам бросился так, как никогда прежде не бросался бежать человек. Но я остался, потому что сейчас не мог даже ползти прочь. Холод парализовал тело, но холод был не от промокшей одежды и ледяного бетона. Из темноты вышли две фигуры. Вид их не предвещал ничего хорошего. Что-то светлое болталось у них груди. Сперва я не видел из-за мрака, но как они подошли, так сердце екнуло в груди. Это были подвески из крысиных черепов. Один был одет в обычную одежду, которая говорила о том, что он одного со мной статуса, он выглядел как бродяга. Но второй был одет так странно, как мне не приходилось видеть. На нем был рабочий комбинезон, расстегнутой и подвязанный рукавами на поясе, а не теле некогда белая рубаха без рукавов. Позже я разглядел в ней бывшую смирительную рубашку. На запястьях туго стянутые браслеты из ― я напряг зрение, ― колючей проволоки! Ее шипы впивались тому в кожу при каждом движении кисти, кровь тонкими струйками текла по кистям. Предплечья его покрыты лесенкой свежих порезов. Их вид говорил о том, что нанес их себе он самостоятельно, не было той хаотичной небрежности, говорящей, что его резали насильно. Вблизи я смог увидеть, что порезы составляли на его руке подобие замысловатого рисунка, смысл которого разгадать невозможно. Они остановились в двух шагах. Бродяга улыбался, а странный оставался угрюм. Глаза у обоих были так черны, в них никак нельзя было разглядеть иных эмоций, кроме ненависти. Однако лица, позы и движения их не сигнализировали о том, что эта ненависть сейчас будет выплеснута на мою жалкую фигуру. Но я все равно опустил голову и приготовился страдать больше, чем за всю прожитую жизнь. ― Он забыт и брошен, ― это говорил странный. Его приглушенный голос страшно меня напугал. ― Ты забыт и брошен? ― спросил бродяга. ― Я… Я… ― слова не выходили из моего рта, только слабый стон, вызванный кошмарным ужасом срывался с губ. Бродяга присел на корточки. Несмотря на злость в пустоте черных глаз, готов поклясться, лицо его выражало тепло. ― Если ты достаточно страдал, ― продолжил бродяга, ― мы покажем тебе место, где боль ― это молитва. ― Только не думай… ― вымолвил странный. ― Только не думай, ― продолжил его спутник, ― что страдание когда-нибудь уйдет. Ты будешь жить в муках, но мы разделим их с тобой поровну. Ведь когда ты брошен и забыт, в мире нет ничего, кроме унижений и… ― И прочей харкотины… ― закончил странный. Я собрал в себе силы поднять на них взгляд. ― К-кем брошен и забыт? ― я не узнал собственный голос, настолько он прозвучал глухо и изуродовано от страха. ― Отцом нашим Небесным. ― Пойдешь с нами, и твоя боль превратиться в молитву, питающую путь справедливого гнева. ― Мне нечего вам предложить… Я без сил опустил голову. Бродяга коснулся меня за плечо. ― Держи. Я опять собрал последние силы. Он протянул тетрапак вина. Я сделал внушительный глоток. Судя по вкусу, это была обычная бормотуха, но мог ли я тогда отличить какой-либо яд в напитке? Вино оживило скованный страхом желудок, кровь вновь побежала по венам. Странный протянул мне подкуренную сигарету. ― У тебя есть именно то, что нам нужно. Я смотрел вопросительно, с наслаждением втягивая дым. Вино и сигарета ― бальзам на раны. Смерть мелким шагом отступала. ― Твое несчастье, твои неудачи ― это единственные пожертвования, которые ты можешь сделать, и это именно то, что нам нужно. ― Ты пойдешь с нами? ― странный протянул руку. Я принял помощь и поднялся. На моей ладони остались теплые и липкие пятна его крови. Он посмотрел на меня и впервые на его лице показалось определенное выражение ― выражение сочувствия. Он подкурил сигарету, сделал пару затяжек и вручил ее мне. И мы отправились в бездну. В тоннеле мы свернули куда-то вбок. Я не мог ничего разглядеть, но проводники передвигались в завидным проворством. Бродяга поддерживал меня за плечо, помогая ориентироваться. Мы петляли долгими коридорами. Какие-то технические помещения, где по стенам тянулись ржавые трубы. Пахло сыростью и грибком. Даже во мраке я мог сказать, что здесь не ступала нога человека. Я говорю так, даже несмотря на своих спутников, потому что они казались в этот момент чем-то нечеловеческим. Не знал я тогда, что они окажутся роднее всего человечества. Внезапно, я осекся: ― Моя!.. Моя!.. ― Ее мы найдем. Она бы все равно не смогла пойти сейчас. И мы шли дальше, пока не вышли к коллектору. Я слышал его еще за несколько поворотов, из-за шума воды. Сквозь сливную решетку уличные фонари освещали на стене слово «Ахерон». Я задрожал, не в силах сделать шаг. Так на меня действовал бурный поток. Я не могу найти объяснения, как вода может вселять в человека такой невыносимый ужас. ― Вы же были сухими? Нет ли другого пути? ― Есть, ― отвечал первый. ― Но тебе еще надо переступить черту, ― говорил второй. ― Перейти Ахерон. ― Считай, это первой платой. ― Потом будет хуже. ― Но помни, что ты отдаешь единственное… ― Боль и страдание… ― Тебе больше нечего терять. И я сделал шаг в холодную воду. Вышли мы за несколько километров выше по течению. Вновь долго петляли по канализационным лабиринтам. Иногда я чувствовал на себе взгляды, а в темноте мне виделись тени. Я не понимал, были они настоящими людьми или фантазия разыгралась от мрака и ужаса. Но они преследовали и их было так много, что вскоре я старался их не замечать. Только вновь и вновь меня заставлял вздрагивать очередной взгляд из темноты, немедленно исчезающий стоит на него посмотреть. Так мы пришли, а точнее сказать спустились, настолько далеко от привычного мира, что путь туда никто бы не смог найти. Тусклый свет заставил меня прищуриться, настолько я отвык даже от слабого его проблеска. И первое, что я увидел, была птица в ржавой клетке. Это оказалась чайка и ее кормила женщина с костлявыми руками, которые покрывала та же сеть шрамов, что у странного проводника. Одета она так же чудно ― в ночную казенную рубаху подпоясанную проволокой. На груди рубахи был вышит такой же крысиный череп, который я видел в тоннеле. Стоило войти в помещение, как мне показалось, что сами стены зашевелились. Вокруг замелькал такой сонм теней, что в нем легко можно было утонуть. Но странный потребовал разойтись, и они пропустили нас дальше, в более просторное помещение. Но здесь все равно было тесно. Похоже вся их подземная община выползла посмотреть на гостя. Они глядели на меня точно такими же темными глазами, источающими только злость, но я уже не боялся так, потому что нутром чуял, что злость явно относилась не ко мне. Мне тяжело описать этих людей. Исхудавшие, их открытые части тел были покрыты бесчисленными шрамами и волдырями от ожогов. Все они одеты в чудное рванье, представлявшее некий метафизический, ясный только им самим смысл. Часто повторялся узор в виде крысиного черепа, многие к одежде прикалывали перья чаек. Часто одежда была казенной. Я мог узнать больничные пижамы, смирительные рубашки, тюремные униформы. Бывали и те, кто носил рабочие комбинезоны, иногда были одетые под бродяг, но я догадывался, что это только маскировка для выхода в город. Другая, бросающаяся в глаза черта, это большая доля явно блаженных людей. Их глаза полнились не злостью, они смотрели будто из иных миров или наоборот в иные миры. Тут и там слышались их вскрики, стоны и бормотанье, они дергались, чесались, рвали на себе волосы и в целом двигались так, как психически здоровый человек не сможет, даже если захочет изобразить. Они были не просто сумасшедшие, эти люди, я быстро в этом убедился, безумны каким-то своим, особым образом, который открывал им неведомые откровения. Изучаемый сонмом теней, я не смел пошевелиться. С двух сторон меня поддерживали проводники, не давая упасть без чувств. Они повели меня дальше, куда сам бы я не рискнул ступить. Мы оказались рядом с сооружением из старых бочек и труб ― это была печь. От нее тянуло теплом и уютом. Дым выводился по одной из труб, уходящей в потолок. Там что-то творила пара, мужчина и женщина, в таком же чудном рванье, как и остальные. Разглядев их, я ужаснулся. У женщины оказался скальпирован череп, в жидкие остатки волос она вплела перья чаек. Мужчина же, с лысой головой, имел вместо лица настоящее уродство, которое сложно описать. Я могу точно сказать, что это генетическое или результат страшной аварии, но если последнее, то выжил он в результате чуда. Они кашеварили в большой кастрюле. Разнообразный набор продуктов покоился на их столе, под столом в большом ведре, я сперва не поверил глазам, но там точно было ведро крысиных трупов. Бродяга сказал: ― Дай ему. И мне вручили миску. Она обожгла мне руки, так что я едва не выронил, но запах свежей и горячей пищи не позволил мне потерять ее из рук. Несмотря на сомнительное содержание варева, я стал с жадностью поглощать его. На вкус оказалось очень неплохо, отдельные компоненты, которые я смог отличить, были картошкой, капустой, каким-то мясом… Я сразу же догадался о его происхождении, но был не способен отказаться есть. Кроме того, что это было бы невежливо, я ведь просто умирал от голода. Только поглощал так быстро, как только мог, эту бесценную и горячую пищу. Прикончив остаток, я потяжелел. Передо мной встала пара тех психов, что-то бормочущих и с неземным выражением глаз. ― Боль ― наша молитва… ― Ты много страдал… ― Пришло время придать этому смысл… ― Но ты заплатишь… ― А платой будет твоя боль… ― Будешь молиться с нами… Один рукой провел мне по глазам, оставив кровавый след. Я попытался вытереть, но только размазал кровь по лицу. Другой протянул металлическую кружку с мутным напитком. Я не смел им отказать и приник губами. Это было… Я не могу описать состав. Это был какой-то алкоголь, должно быть вино. но оно было смешано с чем-то тошнотворным, я сделал несколько глотков и меня чуть не вывернуло. Я вернул им кружку. Кажется, они были удовлетворены. ― Что это? ― я все так же не мог узнать свой голос. Казалось, он навечно изменился под гнетом испытанного ужаса. ― Ты разделил с нами кровь тех, чья судьба так похожа на твою, ― сказал безумец. Его рука оказалась на моем плече, а из рукава выбежала крыса. Она пробежала по мне, царапая кожу, и спрыгнула. Ее писк исчез в сонме теней. Подступила тошнота, но я ведь уже ел их рагу с крысятиной. Теперь уж я мог стерпеть вино с крысиной кровью. ― Ты отдохнешь, а после… ― Будешь молиться с нами? ― С такими же скитальцами страданий, как ты. ― И наша боль ― наша молитва. ― Будешь молиться с нами? Я оглядел окружавший меня сонм теней. В них я увидел кривое отражение. Тогда я понял, что судьба уже сделала выбор за меня. Еще тогда, когда душа теплилась надеждой, но мир решил выплюнуть меня на мокрый асфальт. Еще тогда я предпочел смерть жизни. Сейчас предстояло поставить точку в истории, но после этой точки должна была начаться новая глава. Тени вопрошали: ― Будешь молиться с нами?