мечты о сырой земле

Сухие губы раскрылись сами

Минуты притворились часами

У тебя нездоровый счастливый взгляд

За твой разум взялся тяжёлый яд.

***

в комнате пахнет химией. как будто здесь одновременно прачечная, подсобка уборщицы, операционная и морг, потому что формалином и гниением, тоже, кажется, пахнет. матрас лежит на полу, очевидно недвижимый, пропитанный человеческими жидкостями, пусть и не трупным ядом, но он не единственная мертвецки-белая сущность в этой комнате. рука в руке, ни одна из двух не чувствуется теплой, да хоть каплю человеческой. паучьими лапками пальцы сплетены мертвецкой хваткой, как будто если два тела отпустят, то две души пропадут синхронно, превращаясь в сингулярность. кислотно-зеленые волосы с отросшими светлыми корнями теряют свою яркость, больше походят по цвету на фисташковое мороженное или бледные глаза жмура, выглядящие как оливки без косточки, с дыркой посередине. глаза у кирилла такие же, в общем-то. розоватые белки, похожие на остывающую, обескровленную, вспоротую плоть, косятся на облезлый потолок, в углу которого ползет какое-то неназванное насекомое. в детстве он боялся, что они заползут ему в уши. сейчас — пусть ползут. может быть хоть избавят его от мыслей. всё равно кирилл не очень любит думать. наверное поэтому в его крови столько дерьма, которое должно вызывать у него забвение, но вызывает только рвотные позывы, мерзкий, громкий, едкий смех и болезни в каждой из систем органов в теле. у леши волосы мокрые. то ли от секса, то ли после душа, то ли после дождя. последнее наиболее реалистично, потому что пахнет он сырым подвалом, в котором поселился сам дьявол, перепутав его с одним из кругов ада. там его и заперли. пусть охраняет паутину и вещи, брошенные по принципу «авось понадобятся», но их не доставали от туда примерно столько же, сколько в доме жили.  леша именно так себя и чувствует. оставленной шмоткой, каким-то сраным свитером, который пиздюк выпрашивал у матери с трехчасовой истерикой, а потом замарал травой или какой-то ещё невозможной для стирке хуйней, и в итоге оказавшийся брошенный в небытие. алкоголь бурлит в пустом желудке, алкоголь дружит с телом леши. леша дает телу спиртягу, тело ему — алкогольдегидрогеназу, спасибо. под алкоголем леша тошнотворно-сладкий, приторный, хочется запить водой или сплюнуть и больше никогда не брать в рот. мерзкий, вечно лезет целоваться с языком, а изо рта пасет как от сорокалетнего зека.  кирилл тоже пахнет не армани и не гуччи. хотя он своим гребанным одеколоном обливается так, что стомиллилитровый флакон кончается уже за три месяца, всё равно запах кошачьей мочи, спровоцированный мефедроновыми марафонами, запах пота, наклонностей и инфантилизма — нестираемый.  плесень расползается по углам. леша шепчет сухими губами, раскусанными так, что кровь хрустальной коркой разошлась по оставленным ранкам. 

— я тебя люблю.

у кирилла рвотные позывы. не от леши, а от того, что он опять смешал порошок с алкашкой.  они сами как смесь синты и спиртяги. нихуя хорошего не выйдет, но первые полчаса долбит хорошо. зато потом бошка отлетает в дальний угол, по пути на пол ударяясь о стены и забиваясь в кровь.  в черепе кирилла трещит задушенная совесть. она царапает кости изнутри, сочится через глазницы, так что он плачет мозговой жидкостью, а не слезами.  в любом случае, не сейчас. а чего сейчас плакать? кирилл видит прикольные картинки, например, как он умирает, как леша душит его своими дюжими руками, вдавливает кадык в шею до такой степени, что он выходит через затылок, и кирилл дохнет. тело теряет силу, глаза теряют фокус, из него исходит очаровательный трупный вой, и леша вытирает руки влажными салфетками, удаляясь из комнаты.

— я тебя тоже люблю.

отвечает кирилл, прикидывая, сколько бы леше понадобилось времени, чтобы расчленить его и разложить по черным пакетам для мусора. на полу бычки сигарет, шмотки, пустые бутылки и банки, куча рисунков, на которых следы ботинок, потому что кириллу поебать на его творчество, а ещё кирилл ходит по дому в обуви и в уличной одежде, потому что дома грязнее, чем в московских дворах, которые каждое утро усталые люди убирают за копейки. кирилл бы ввел одному маленькую дозу соли внутривенно и затащил в свое жилище, чтобы тот под спидами всё подчистую убрал и свалил. может так у кирилла был бы повод возвращаться куда-то. леша убирал квартиру кирилла бесчисленное количество раз, пока не заебался настолько, что сам стал оставлять в ней мусор. использованные презервативы тухнут под матрасом, бутылки армянского дешевого коньяка и спизженного из пятерочки портвейна блестели бы в бликах солнца, если бы солнце было. если бы леша не задвигал шторы каждое утро из-за похмелья, и кирилл бы не перестал в один момент их открывать совсем. поэтому в квартире темнота. вообще всегда. поэтому они оба бледные, как смерть. единственный свет на который они смотрят — зажигалка или экран телефона, когда в очередной раз пишут кому-то, что у них всё нормально, и они хорошо живут, когда съехались. да, у них всё очень здорово получается, да, кирилл правда бросил, и леша тоже, да, они чище, чем домохозяйки из телемагазинов со своими чистящими средствами. леша бы и их, наверное, выпил, если бы они присутствовали дома. может перепутав доместос с бутылкой текиллы, может и не перепутав, может быть специально, авось вставит, авось станет хорошо. лучше бы он так пил свои антидепрессанты, а не отдавал их кириллу, чтобы он ими обжирался и валялся вот как сейчас, облолбанный и слабый, не говоря ничего. только изредка отвечая на слова, которые леша произносит ему, и тут же забывает через секунду.  может быть не завали тогда леша того мужика, — кто этот мужик, лешенька? расскажешь, кто это был? или ты сам не помнишь? — и не спас бы его кирюша из-под суда, леша сейчас бы трахался с какой-нибудь милой москвичкой с кератиновым выпрямлением, о его лицо терлись бы груди, пахнущие мистом от виктория сикрет, и она бы спрашивала его, как работает инфляция, зачем платить налоги, или почему у леши такие грустные глаза. не лежал бы со своим торчком-бойфрендом, у которого от волос осталась мочалка, — по цвету очень даже подходит, — а от организма сырой кусок невкусного мяса, ещё и обделанный татуировками, так что мясо ещё и горькое.  татуировками, которые он иногда бил сам себе в замызганном падике, а потом, прямо поверх них, резал себе вены, в попытке очередной раз выпилиться. леша думает, что лучше бы он ему тогда помог. дал лезвие поострее, запер бы в пустой комнате, сел бы у двери и ждал, когда тот истечет кровью на грязный пол, пока не начнет вонять, чтобы наверняка, чтобы снова не ожил и не заговорил своим звонким голосочком какую-то хуйню про свою гребанную дозу или про свою гребанную любовь. подавись своей любовью, кирюша. подавись своей любовью, лешенька.  у кирилла нездорово-счастливый взгляд, леша его не видит, но он это знает. не нужно быть гением, чтобы знать, что этот торчок улыбается либо тогда, когда его мозг изнывает от перегрузки серотониновых рецепторов, либо когда его ебут. иначе кирилл улыбается только натянуто, искусственно, и если раньше леша верил этой тупой лыбе, то потом стал смотреть кириллу в глаза, и они выглядели так, словно если бы на месте них посреди лица соседствовали две зияющие дыры — в сути ничего бы не поменялось. леша бы засунул в эти дырки пальцы, потыкал пару минут, и кирилл бы, наверное, кончил от этого. паук падает с потолка, ползет по тому, что раньше было небольшим бардаком, а превратилось в стихийную монструозную кучу вещей, которые когда-то они надевали не только чтобы сходить кириллу за закладкой или леше за бутылкой. но леша, конечно, рад. он сходил на один сеанс к психологу, и психолог сказал ему прекратить спасать его парня-нарика, и леша гордится, что избавился от своего спасательства. да, он сделал всё правильно. он просто вытравил в себе всё человеческое, и так ему совсем не больно. если не иметь надежд и мечт — ты никогда не заплачешь, лишаясь их, или не получая ничего, за что ты боролся. и леша перестал как бороться, так и надеяться и мечтать. руки сцепляются крепче. кровь разгоняет по организмам яд, вся кровеносная система готова к выключению, тела готовы к капитуляции, к переходу в новое состояние. кирилл был бы не против. не против умереть вот прямо сейчас, прямо здесь, и лешу с собой затащить в мир иной. на двоих захавать горсть каких-нибудь таблеток, запить их портвейном, а потом сдохнуть, на матрасе, пропитанном рвотой двух невероятно влюбленных тел.  кирилл и так лежит со вскрытыми запястьями, кровь впитывается в желтушную мягкую поверхность подобия кровати, красное пятно разрастается, воняет железом и чем-то, что кирилл не знает, как назвать. он бы не против прямо сейчас вырваться из тела, растечься по воздуху, растворяясь в нем бестелесной материей. утащить его любимого за собой, за трансцендентную руку, невесомую и не теплую, не холодную, потому что воздух станет плотнее них.  они бы ходили призраками по московским улочкам, шугая бомжей и шкуроходов истошным замогильным воем, пели бы песни, терлись бы своими нематериальными телесами в бесконечном слиянии, кидая друг другу призрачные улыбки между соитиями. прятались бы под кроватями детей и по ночам бы хватали их за ноги, вылезшие из-под безопасной крепости одеяла, и говорили бы им, что их мамочку в соседней комнате ебут, говорили бы им, что они и есть причина развода родителей, а потом бы рассеивались в темноте шкафа, дверь за собой не закрывая, чтобы пиздюк оставшуюся ночь косился на приоткрытую дверцу и всматривался в рукава школьных рубашек со слезами на глазах. вонь обнимает тела теплым пледом, в глазах темнеет, а жизнь вытекает через широкий и глубокий порез. может быть кирилл сейчас умрет, а леша даже не заметит. может быть леша только обрадуется, а потом от тоски пойдет и повесится, или просто откинется за ним, прямо здесь, просто так, сердце возьмет и остановится, потому что леша не умеет жить без кирилла. и без бутылки.  в комнате пахнет химией. как будто здесь одновременно прачечная, подсобка уборщицы, операционная и морг, потому что здесь тоже лежат трупы, только готовящиеся ещё не к вскрытию, а к самой смерти. трупы, которые могут стоять на ногах.

— я тебя люблю.

леше в этот раз никто не отвечает.