paint me a heaven with your bloodied mouth

      Бак.              Это первое имя, под которым Эдди его знает. Единственное имя, которое он слышал в разговорах до их личной встречи. Бак весёлый, Бак немного безрассудный, у Бака золотое сердце, Бак-              Бак.              Три буквы. Один слог.              Когда они наконец встречаются, и Бак хмурится, ощетинивается мужской бравадой, это имя начинает горчить на языке. Эдди приходится смягчать его края, приглушать резкий звук последней согласной. Но к тому моменту, как они, запыхавшиеся от адреналина и победы, вываливаются из скорой, розовеют щеками, улыбка Бака ослепительна, и имя слетает с губ Эдди так, будто жило там годами.              Бак.              Три буквы. Один слог.              Эдди знает, что это прозвище. Почему Бак его выбрал и из-за чего представляется исключительно так — не его дело. Да и вряд ли там кроется что-то важное — почти у всех есть прозвища, на работе или в обычной жизни. Даже самому Эдди было бы странно, назови его кто-то, кроме семьи, полным именем, после стольких-то лет.              Итак. Эдди называет Бака Баком. И не задумывается об этом.              По крайней мере… не сразу.              Когда Мэдди впервые называет Бака Эваном — это застаёт врасплох. Они помогают ей переехать, Мэдди нужно что-то в магазине, и она говорит:              — Эдди, передашь Эвану, что я взяла джип? Скоро вернусь.              И Эдди внутренне вздрагивает, прежде чем до него доходит.              — Да, — соглашается он. — Конечно.              Мысль не выходит у него из головы весь день, кружится на периферии каждый раз, когда он смотрит на Бака. ЭванЭванЭван-              Бак выглядит как Эван? Бывают моменты, когда Эдди замечает Бака и Мэдди наедине, тихо разговаривающих в углу, и Бак… другой. Не сильно, но что-то… лёгкое изменение в его языке тела, мягкая уязвимость-              Это как смотреть на оптическую иллюзию. Моргаешь — и она исчезла.              Бак — это просто Бак.              Три буквы. Один слог.              И больше ничего.              Эдди отбрасывает эти мысли.              (спустя месяцы, когда Чим без сознания на больничной койке, Мэдди пропала, а Бак сгорбился на неудобном стуле, выглядя моложе, чем Эдди когда-либо видел, слишком хрупким и напуганным, он снова об этом задумывается. Бак и Эван, иллюзия и реальность, колонны и балки. Его хочется притянуть к себе, обнять, как он обнял бы Кристофера после кошмара, но Эдди не знает, насколько это уместно. Вместо этого он просто говорит у меня тоже есть сёстры и остаётся)       

***

             Шеннон вернулась.              Шеннон хочет развестись.              Шеннон умерла.              А Эдди-              Эдди берёт столько отгулов, сколько может, пока оставаться наедине со своими мыслями и скорбящим ребёнком не становится невыносимо. Ему нужно работать, нужно отвлечься, нужно оказаться вне дома, наполненного воспоминаниями о его провалах как мужа, отца, мужчины. Ему нужно сосредоточиться на чём-то, ухватиться, прежде чем он сломается.              Итак, он возвращается на работу.              И Бака придавливает пожарной машиной.              У Бога чёрное чувство юмора.              Бака всё ещё оперируют, все сидят в зале ожидания, когда Эдди смотрит на часы и матерится.              — Всё в порядке? — спрашивает Бобби.              — Я, я… — Эдди проводит рукой по лицу, каждой костью ощущая навалившуюся усталость. — Кристофер. Наверное, я мог бы попросить Карлу остаться, позвонить ей, но-              — Но он только что потерял мать, и последнее, что ему нужно, это чтобы ты не вернулся, когда обещал, — договаривает за него кэп.              — Да.              Бобби сжимает его плечо:              — Иди домой. Мы останемся. Операция займёт ещё несколько часов, хоть кому-то из нас нужно поспать.              Эдди выдыхает:              — Спасибо. Я- спасибо.              — Не за что. Иди к сыну.              Эдди возвращается утром, сразу после того, как отвозит Криса в школу. Доходит до регистратуры, прежде чем понимает, что не знает, куда идти.              — Вам помочь? — спрашивает администратор.              — Мне нужен Бак… — Эдди прочищает горло. — Эм… Эван Бакли. Его привезли ночью. Он мой… мы вместе работаем.              Голос предательски дрожит, когда он произносит это чужое, слишком формальное имя. Он внезапно понимает, что и Хэн, и Чим уже звали Бака так, даже если обычно в шутку. Но сам Эдди? Ни разу.              Эван Эван Эван Эван Эван-              Эдди останавливается в дверях палаты, дыхание застревает в лёгких. Бак выглядит-              Уставшим. Маленьким. Бледным.              Хрупким.              Больничный халат делает его тусклым, серым, гипс на ноге гротескно огромный.              Бак. Эван. Бак.              На этот раз иллюзия не исчезает, когда Эдди моргает.              — Привет, Бак, — выдавливает он, голос ровный, даже если сердце скачет.              — Привет, — отвечает Бак, улыбается хрупко.              — Как себя чувствуешь?              Улыбка стекает с Бака, лицо кривится. Но он быстро закрывает глаза, скрывая мысли за спокойной маской.              — Нормально. Готов отсюда убраться.              — Бак, — Эдди не планировал говорить так, не хотел звучать мягко, умоляюще, с лёгким укором. Но… Горло Бака дёргается, когда он откидывает голову, чтобы посмотреть в потолок.              — Можем поговорить о чём-то ещё? — наконец говорит Бак, его усталость прорывается наружу. — Я не… Я правда хочу поговорить о чём-то другом.              — Конечно, — отвечает Эдди. Он пододвигает к койке стул и садится, — можем поговорить о чём угодно. Или вообще молчать. Я просто хотел…              Нет лёгкого способа сказать в последний раз, когда в скорой был кто-то, кого я любил — она умерла. Но Эдди уверен — Бак понимает его без слов.              — Я пока не знаю, что будет дальше, — признается Бак после паузы. — Но сейчас я в порядке. Тебе не нужно за меня волноваться.              Сердце Эдди замирает.              — Конечно нужно, ты мой лучший друг! — хочет сказать он, но слова застревают в горле.              — Ну, — натужно весело говорит Бак, — ждёшь церемонию?              — А ты? — поддразнивает Эдди. — Тебе больше некем будет помыкать.              Бак смеётся почти искренне, и Эдди считает это победой.              — Да ладно, как будто ты вообще был обычным стажёром…              — Всё будет хорошо, — говорит себе Эдди, когда уходит через час, убедившись, что Бак уснул, — Всё будет хорошо.              И он правда хочет в это верить.       

***

             В последующие месяцы Эдди замечает всё больше. Восстановление заостряет Бака. Он весь фокусируется на цели, замыкается на ней, и легко вспыхивает — Эдди понимает, он тоже проходил физиотерапию.              Но замечает он и другое. То ли Бак слишком устаёт, то ли ему просто стало с ним комфортнее, но… Теперь, когда они остаются наедине, Бак иногда опускает свои стены. И Эдди видит…              Эвана.              Проблесками. Отсветами. В долгих днях физиотерапии, оставляющих их обоих измождёнными, и ночах на диване. В субботних завтраках с Кристофером, неизбежно превращающих кухню Эдди в зону бедствия, но вызывающих у Бака светлую улыбку.              В Баке не живут две разные личности, но иногда Эдди кажется, что он…              Расколот. Раздроблен. Разбит. И прячет свои неровные, изломанные части, так глубоко, чтобы никто не нашёл.              Не Эдди его судить. Он делает то же самое. Но иногда так хочется сказать Баку, что он это видит. Видит его. Что его сломанные части столь же прекрасны.              (иногда, когда он слишком пьян или измотан, Эдди раздумывает, подошли бы осколки Бака к его собственным; витражным калейдоскопом или пазлом, чьи детали уже обтесались, притёрлись друг к другу?.. Смог бы он спросить так, чтобы Бак не сбежал? А вообще? Решиться? Был бы хоть кто-то из них к этому готов…)              Эдди почти говорит это, после цунами. Когда стоит в лофте Бака и в этом мире нет никого, кому бы я доверил его больше, чем тебе, а Бак смотрит на него больным, уязвимым взглядом, Эван крутится на языке. Но Эдди его не произносит.              Эван. Эван Эван Эван Эван…              Четыре буквы. Два слога.              Никаких резких звуков, только гласные, разделённые мягкими согласными.              И всё же… Эдди не говорит. Ни Баку, ни самому себе. Не позволяет произнести вслух. Ни после цунами, ни после иска, ни на кухне, когда он говорит мы проехали это, и Бак подходит ближе, его движения открытые, зовущие, игривые… На мгновение Эдди представляет: как произносит это имя, вталкивает в рот Бака, прижимая его к стойке.              Но после колодца…              — Эван Бакли, — говорит Эдди в офисе своего адвоката, — так его зовут.              Это кажется жульничеством, обманом. Эдди может сказать это тысячу раз, прочитать, написать, поставить рядом подпись. В завещании, в медицинской доверенности, в страховых документах — везде, где нужно указать доверенное лицо на случай, если Эдди не доживёт до восемнадцатилетия Кристофера. Он может попробовать слоги на вкус, позволить губам соприкоснуться на звуке в, прижать язык к нёбу на н.              Эдди может говорить это сколько угодно. Наслаждаться своей маленькой тайной, интимностью.              Он может это сказать.              Просто не Баку.       

***

             Завещание он запирает в сейфе вместе с письмом для Кристофера. На всякий случай.              Но Баку он не пишет. Не знает, с чего начать. И как.              Годовщина смерти Шеннон приходит и уходит, разрывая Эдди изнутри и выталкивая его обратно в реальный мир.              Я за всё её простил, и этого было недостаточно. Меня было недостаточно.              У Эдди — годы воспоминаний и ошибок, проигрывающиеся в голове на манер пластинки. «Величайшие провалы Эдмундо Диаса». И она напоминает, постоянно, неустанно, настойчиво: ты не должен, ты не можешь, ты сам не знаешь, что творишь, ты не можешь отнять у Криса ещё кого-то, ты всё всегда портишь. Но Боже, часть его так хочет…              Они приезжают на крушение поезда, и Эдди наблюдает, как Бак медленно разваливается, глядя на свою бывшую. Слыша, что она помолвлена. Эдди видит, как Бак бросается вперёд, по глазам его читает, что он не отступит, костьми ляжет, но притащит её жениха. Как будто его собственная безопасность, его блядская жизнь ничего не стоит, и… Эдди проглатывает горькую, едкую злость, поднявшуюся комом к горлу. Потому что Бак заслуживает гораздо лучшего, стоит гораздо большего, и, ладно, возможно, Эдди и сам его недостоин, но он почти уверен, что смог бы сделать Бака счастливее, чем она…              — Я тебя вижу! — хочет закричать он. — Она не могла, да до сих пор не способна, но я, я вижу. Позволь мне смотреть на тебя. Позволь мне…              Бак.              Три буквы. Один слог.              Эван.              Четыре буквы. Два слога.              — Ты в порядке? — спрашивает Эдди, когда отъезжает скорая.              — Что дальше? — отвечает Бак.              Эдди, кажется, понимает.       

***

             Начинается пандемия.              Бак идёт на терапию. И Эдди рад.              Но он не осознаёт всего масштаба, пока не объявляются родители Бака и не выбивают у того почву из-под ног.              Тогда-то Эдди и понимает — что разбило Бака, Эвана, на осколки, откуда в нём взялось столько боли, стыда, острых краёв. Желание произносить это имя немного угасает, Эдди не хочет вызывать у Бака плохие ассоциации, но имя остаётся у него во рту, прячется под языком. Что-то внутри него хочет шипеть и рычать, встать между Баком и любым, кто может причинить ему боль, особенно его родителями. Он хочет взять разбитое, израненное сердце Бака в свои руки и нежно склеить трещины золотом . Он хочет… слишком многого.              Слишком много того, на что не имеет права.              Лучшее, что он может сделать для сердца Бака — держаться от него подальше.              Итак. Бак объявляет «эру Бака 3.0», и Эдди решает, что ему тоже нужно сделать хоть что-то, кроме… ну, стагнации и меланхолии?              Если Бак движется вперёд, ему тоже нужно.              И так… так будет лучше для Кристофера.              Да?              Ана Флорес милая. Красивая. С ней не больно.              (На самом деле ему с ней никак, но с Шеннон они разодрали друг друга на части, а Бак… Бак может разбить ему сердце одной улыбкой, так что это… это к лучшему)       

***

      Обычно моменты, которые навсегда меняют твою жизнь, невозможно предсказать. Да, есть выпускные, помолвки, свадьбы… но именно спонтанности в итоге оказывают самый сильный эффект.              Эдди не планировал падать в вертолёте с Афганского неба. Не планировал, что его ранят и комиссуют. Не планировал потеряться в тенях собственного разума на месяцы после возвращения, пока его брак разваливался, утекал сквозь пальцы.              Он не планировал, что Шеннон уйдёт. Или вернётся. Или умрёт.              Стоя на людной улице, в Лос-Анджелесе, средь бела дня он уже точно не ожидал, что пуля пронзит его спину-плечо-грудь. Эдди даже не осознаёт, не чувствует, пока не видит, как его кровь брызжет Баку на лицо.              Бак.              Эван.              Он замер. Они оба замерли. Смотрят друг на друга, застывшие во времени. Эдди не может заставить свой рот открыться, заговорить, он не может дышать. Только дёргаются пальцы, следуя за его желанием коснуться.              Следуй за своим сердцем, а не Кристофера.              Он так боялся. Боялся ранить Бака. Боялся, что ранят его. Боялся рисковать.              Но он никогда не задумывался об этом.              Его кровь на лице Бака. На его губах. У него во рту. Если бы Эдди мог дышать, то рассмеялся бы.              Потому что душа тела в крови, и Я назначил её вам для жертвенника              Он потратил так много времени… И теперь никогда не скажет, больше ничего…              Эван              Четыре буквы. Два слога.              Эдди не может произнести ни одного.              Он падает, падает, падает… Даже когда ударяется о землю, он продолжает ощущать свободное падение.              Последнее, что он видит — лицо Бака.              Во рту вкус крови.              Эдди не ожидал, что проснётся.              Во флуоресцентном освещении больничной палаты всё не так, как при солнечном свете. Во флуоресцентном освещении больничной палаты Эдди вспоминает, что у него есть девушка, что он не может выбить почву из-под ног сына, когда тот чуть его не потерял, и…              Ничего не изменится.              Кроме…              — Для него было бы лучше, если бы меня подстрелили вместо тебя, — говорит Бак, и Эдди внутренне содрогается. Потому что понимает, откуда это, понимает, о чём думает Бак, о чём думает Эван. Он это видит. И не может вынести.              В сейфе лежит завещание.              Может, пора это признать.              Эдди не смотрит на него. Это кажется… рискованным. Опасным. По его венам гуляет обезболивающее, сердце бьётся в горле, и он не уверен, что Бак не поймёт всё с одного взгляда.              — Почему ты говоришь мне это сейчас? — спрашивает Бак, его голос странно напряжён.              Возможно, это самое эгоистичное, что Эдди когда-либо делал. Но прошло целых два года с тех пор, как имя впервые сорвалось с его языка, и он так ни разу и не использовал его с Баком.              Он хочет знать, какого это. Хотя бы один раз.              Хоть раз… И тогда он, возможно, сможет отпустить.              (на это нет ни единого шанса — Эдди уверен, что к этому моменту Бак уже у него под кожей, вплёлся в душу — но он может притвориться)              — Потому что, Эван, — отвечает Эдди, и это ощущается…              Сладко. Свежо, ново, искристо, взрывается на языке, как пузырьки шампанского. Эдди хочет произнести его снова, растянуть, распробовать, перекатывая на языке, но это бы выдало слишком многое.              — Ты ведёшь себя, будто твоя жизнь ничего не стоит… но ты ошибаешься.              Я тебя вижу, я тебя знаю, я тебя люблю, люблю, люблю…              Один раз. Он может произнести его только один раз. Такой был уговор.              Он сможет довольствоваться одним разом.              (ложь — имя ощущалось заявлением, яростным и собственническим, и Эдди хочет быть единственным, кто так его произнесёт)              Эван. Эван Эван Эван…              Я тебя вижу. Увидь меня.       

***

             Проходит ещё год, прежде чем Эдди говорит его снова.              Год полный паники, расстояния. Год, в который они ранят друг друга, не специально, не осознавая, но от этого не легче.              Год пряток. Год побегов.              На губах Бака снова кровь, но на этот раз не его.              — Я должен был быть рядом, — грохочет в голове, даже когда его руки движутся на автомате, ощупывая, проверяя, пытаясь найти самую серьёзную травму.              Он был в Академии, не на дежурстве. Эдди вообще оказался здесь только из-за того, что запросили дополнительных парамедиков, а он был рядом. Он не ожидал… не думал никогда…              — Я прикрою твою спину.              — А я прикрою твою.              А он ушёл. Ушёл, и поэтому его не было рядом, не было, и Бак истекает кровью-              — Я в порядке, — хрипит Бак, и Эдди вскидывает голову. — Провалился сквозь пол и ударился головой. Немного оглушён, но я-я в порядке. Там было невысоко.              — У тебя кровь во рту, — говорит Эдди не задумываясь.              — Прикусил язык, когда ударился. Клянусь, это не лёгкие. Снова.              Промораживающий до костей страх и тепло от облегчения борются внутри него, пока он задирает майку Бака, чтобы проверить, нет ли у него других повреждений.              — Эдди, — голос Бака уставший и хриплый, но в нём слышится нежность, — Если что-то не так, то с головой. Максимум сотрясение, ничего серьёзнее. Я правда в порядке.              — Да ну. К твоему сожалению, Эван, парамедик тут я, и решать тоже мне, — огрызается он.              Бак замирает.              — Что? — спрашивает Эдди.              — Ты назвал меня Эваном, — нежность сменяется любопытством.              Эдди сглатывает. И отводит взгляд.              — Да. Ну… не в первый раз.              — Нет, не первый, — соглашается Бак. — Второй. Ты назвал меня так в больнице. Трудно забыть.              Руки Эдди замирают на груди Бака.              — Эдди. Посмотри на меня.              И Эдди не может ему отказать.              — Почему ты это сказал?              Он провёл годы во лжи, подавляя, убивая себя, раня их обоих. И теперь он смотрит Баку в глаза, и, блять, он так устал…              — Потому что захотел.              Глаза Бака изучают его лицо:              — Почему?              — Потому что… Потому что… — каждое слово, которое он когда-либо знал, вылетает из головы Эдди, и он не может… не хочет…              Он сокращает расстояние и целует Бака. Медный привкус крови взрывается на языке, Бак издаёт какой-то удивлённый звук, заставивший Эдди отстраниться, но руки Бака вцепляются в его рубашку.              — Ты в меня влюблён? — тяжело дышит Бак. — Потому что… послушай, знаю, я полный пиздец, но-              Эдди целует его снова.              — Да, — отвечает он. — Да, Эван, я тебя люблю. Всего тебя.              — Ну, э-это… хорошо, — запинается Бак. — Потому что я любил тебя, боже, даже не знаю. Может, всё это время.              — Я был не готов.              Рука Бака поднимается, скользит по шее Эдди, его большой палец поглаживает линию челюсти.              — Знаю. Я тоже. Но думаю… думаю, больше нет? Сейчас я… готов. Если ты готов.              Во рту Эдди кровь, на губах Эдди кровь. Священная и мирская.              — Да, — ещё поцелуй. — Да.              И Бак — Эван — целует его в ответ.