А там, за окном, гроза

А Коу не знает, сколько это будет продолжаться. Ханако шутит, сам же и смеётся, дразнит, иногда оскорбляет, иногда успокаивает и даже становится серьёзным. Раздражает и слишком нравится. Чем-то таким интересным разбавляет школьные будни. Но, конечно, иногда Коу думает - не будь Ханако и всё было бы в порядке. Никакого страха, никаких потерь и смертей. Было бы проще. И грудь бы не сдавливало разочарование - потому что, ну как так? Он призрак, Коу, понимаешь? Седьмая Тайна. Тот, кого нужно изгнать, а не прикрывать собой во время стычки с родным братом. Коу-то понимает. Но принимать не хочет. И Теру расстраивать не хочет, и всю свою семью. Они совсем не обрадуются если узнают. Только остановить себя он не может. Не знает почему. – И что? – Ханако спрашивает будто наивно, но вот этот хитрый беск в глазах. Выдаёт. Абсолютно всегда. – От того, что ты уйдёшь, станет легче? Коу и сам не понимает, зачем с ним об этом заговорил. Само как-то вырвалось. Будто сам с собой вел диалог и тут вот, кто-то случайно услышал. Соврать не получится, потому что сам правды не знает. Он думает об этом с совсем другой стороны. – Если бы не знал всего, да. И это максимально честно. Без Ханако, без школьных тайн, да даже без Нэнэ. Жизнь была бы уже другой. Но и Коу перестал бы быть собой. – Вот именно, – словно мысли читает. Может, он снова проговорился. — С тобой было бы уже не так весело. Может быть. Коу прислоняется виском к окну, подбирая под себя ноги. Подоконник холодный, но это не страшно. В груди дыра, но это пройдёт. Зарастёт, затянется. Когда — кто знает. Может, когда Ханако перестанет ковырять её из интереса. Иногда от скуки. Дёргает кривые стежки, находит торчащие нитки, распускает швы. У Коу путаются мысли, отражаются в мутных зрачках, но Ханако, кажется, прочитать не пытается. У Коу гноится нечто внутри, а Ханако смешно. Почти всегда. Но он ведь умеет быть серьезным — все видели, все знают. Оттого неприятнее — какой-то там разваливающийся Коу, разбитый, неправильно склеенный, не настолько интересен. Как нежеланный подарок. Щенок, которого не хотели. Заступился, защитил раз, второй, надо будет, защитит третий. Пока не надоест, а не надоест, пока не цапнет. Хозяйскую руку не кусают. Только когда Ханако хозяином — своим — стал? Неясно. Стекло всё ещё холодное, на этаже всё ещё тихо, Ханако всё ещё важен. Теру скажет: "Ты сошел с ума". Коу подумает: "Давно уже". Может быть, потому что жёлтые радужки эти как вязка смола. А он дурацкое насекомое. И он, и все остальные кто купился на этот образ. И когда руки обвивают шею, когда Ханако выдыхает куда-то в затылок и жмётся щекой к волосам, теплее не становится. Коу жив, а чувствует себя так, словно уже одной ногой в могиле. Он не знает, холодно ли в гробу, но накрывшие кожу призрачные пальцы — как упавшая сверху крышка. И делать с этим ничего не нужно. Не хочется. Коу был обречён в момент, когда впервые его увидел, как бы глупо это не звучало. — Я не чудовище, знаешь, — шёпот разгоняет улей мыслей, на секунду. — Попробуй не быть таким драматичным. — Я не драматизирую. Разве что немного. Как иначе, когда за подобную связь его ждать может только осуждение. Без капли понимания. — Это ты не понимаешь. Глаза закрываются сами собой. Тяжело. Так не должно было случиться. Коу не знает как объяснить — сомневается, что в этом есть смысл. Сейчас Ханако, кажется, весь обратился в слух, но кто сказал, что в следующий момент он не рассмеётся, перевернув всё в одному ему понятную шутку. Разговаривать с ним — как ходить по минному полю. Коу слишком часто спотыкался. Давил серьёзностью там, где это было лишним и отмахивался, когда стоило настоять. — А ты попробую рассказать, — Ханако льнёт к спине, мурлычет почти, впивается пальцами в плечи. — Только по-простому. Я не понимаю твоих высокопарных слов. Хочется думать, что это не попытка разворошить то, что ещё совсем не затянулось. Коу всегда хочет надеяться на лучшее и всегда обманывается. На ошибках не учится, конечно. Куда там, когда в голове становится пусто, а за рёбрами ломится — стоит только Ханако сделать участливый вид. Притереться совсем близко, залезть под кожу морозом. Он врастается в него паразитом, переворачивает внутри всё, до чего может добраться и оставляет как есть. Коу всегда заново приходится привыкать. — У меня никого не останется, — выдыхает, мысленно начинает отсчёт — когда Ханако махнет рукой? — Из-за тебя. По прямой — бездна. Он делает первый шаг — последний? — Теру уже сомневается. Друзья... их нет? Уже, — Коу не помнит когда в последний раз с ними разговаривал. — Нэнэ? Она никого, кроме тебя не видит. А тебе весело. Всегда. Это так... обидно. Разме можно быть таким? Бесчувственным почти. — Ты так думаешь? — Ханако тычется носом куда-то за ухом, задумчиво мычит. — А Мицуба? — и это больно провокационный вопрос. Они никогда не говорят о Мицубе. Запретная тема. Загороженная зона. Потому что Ханако всегда меняется за секунду — становится недовольным, грубым, раздражённым и раздражающим. Притворяется что ревнует или делает это на самом деле — кто знает. Может быть, не хочет совое личное делить с кем-то ещё. Но Коу, он ведь не его, никогда не был. Максимум — тот, кто разбавляет скуку. И то не всегда. И он не может понять, почему морозит, и говорит осторожно: — Что.. Мицуба? — Он есть, — утверждение, колючее и неприятное. Ханако не хочет, чтобы он был. Это Коу понимает на удивление ясно. Почему-то всегда понимал. И ответить ему нечего. Потому что Мицуба есть, но где-то далеко. Его давно не слышно, не видно и Коу не знает что с ним. Это страшно. Он не отвечает, горбится под весом — разве так должно быть? — жмурится. Ханако занимает всё его пространство, забирается в голову и никого туда не пускает. Выбивает лишние мысли и оставляет только себя. Никого больше там быть не должно. Коу в очередной раз готов принять правила игры, когда холодные руки стекают под рубашку, пальцы впиваются в кожу. Разговор окончен — снова оборван, снова не интересен. Также, как во все прошлые разы. Это уже не удивляет. Немного расстраивает, но он давно привык. — Ни о чем не думай. И Коу ни о чём не думает — послушно, поломанно. Ему всё еще холодно и теплее, наверное, на самом деле никогда не станет.