~
18 мая 2025 г., 17:07
— Есть один жанр художественной литературы, который в последнее время набирает популярность. Слыхали о таком, господин Фаэтон? — с любопытством спросила Вивиан. Её пригласили в Random Play на киновечер с Белль… вернее, приглашение появилось только после того, как Вивиан сама выразила желание провести время вместе.
— Новый жанр литературы? — переспросила Белль, на мгновение задумалась, а потом её глаза вспыхнули. — А! Ты про вселенную Омегаверса?
— Именно! Значит, ты всё-таки о ней слышала?
— Конечно, — с понимающей улыбкой ответила Белль. — Как же не слышать?
Глаза Вивиан загорелись.
— Я наткнулась на него совсем недавно, но это просто завораживает! Всё куда сложнее, чем я ожидала. Социальные структуры, биологические инстинкты… это как шагнуть в мир, живущий по совершенно другим законам.
Белль откинулась на подушки, элегантно закинув нога на ногу.
— Прекрасная основа для напряжения и желания. Иерархия, негласные правила… и то, как инстинкт способен разрушить даже самых сдержанных персонажей. В этом есть что-то восхитительно первобытное.
Вивиан смотрела на неё с восхищением.
— Ты говоришь об этом почти как поэтесса!
— Потому что это действительно так, — сказала Белль, и в её глазах сверкнула озорная искра. — Под всей этой провокационной оболочкой скрывается размышление о власти, уязвимости, идентичности. Это не просто что-то непристойное — это катарсис.
Вивиан сложила руки, её голос звучал чуть удивлённо, но с радостной теплотой — словно она нашла родственную душу в своём кумире.
— Я и подумать не могла, что ты так увлечена этим!
— Ты меня недооцениваешь, — усмехнулась Белль, уголки её губ приподнялись в уверенной полуулыбке. — Меня всегда привлекала та красота, где отношения сплетаются с инстинктом, где сердце и тело ведут войну между разумом и первобытным влечением. Ну а теперь скажи... если бы ты писала историю в Омегаверсе — с чего бы ты начала?
Вивиан замялась, щёки её слегка порозовели.
— Я... думаю, начала бы с персонажей, которые бросают вызов навязанным ролям. Кто-то, кто отказывается позволить вторичному полу определять его суть.
Белль одобрительно кивнула.
— Ах, мятежный омега или нерешительный альфа… у тебя, похоже, талант к драме, не так ли?
— А ты? — с любопытством спросила Вивиан. — Какую историю написал бы господин Фаэтон?
Улыбка Белль стала почти хищной.
— О, я бы не стала довольствоваться чем-то простым. Я бы создала медленно развивающийся, скандальный роман, который заставляет читателя усомниться во всех правилах, что, как им казалось, они понимали. Представь: омега-наследник из знатного дома и его альфа-слуга. Друзья детства, некогда невинно связанные, но со временем между ними рождается нечто гораздо более глубокое. Связь, образованная случайно — неожиданно и необратимо. Затем разорванная жестокими обстоятельствами. А после… Инстинкт уже не приносит утешения. Каждый цикл превращается в муку, в глухое эхо того, что было. Но гордость, предательство и изнуряющий страх снова быть покинутым — всё это удерживает их друг от друга.
Глаза Вивиан расширились.
— Э-э… звучит так, будто ты давно это вынашивала...
С изящным взмахом запястья и горделивым наклоном подбородка Белль скрестила руки на груди.
— Можно сказать, эта идея... засела у меня в голове с тех пор, как я посмотрела один фильм.
— Есть такой фильм? — удивлённо спросила Вивиан.
— Угу. Что-то в том же духе, — ответила Белль, в голосе её слышались озорство и лёгкая ностальгия. — Только запретный роман там приобрёл немного другую форму. Отношения между юным господином и его преданным слугой были переосмыслены… как история волка и вампира.
Глаза Вивиан округлились, в них вспыхнуло любопытство.
— О…? Волк и вампир?
И как только эти слова сорвались с её губ, на пороге появился Вайз.
— Вивиан, тебя пришёл забрать Хьюго.
— У—уже? — Вивиан моргнула, ошеломлённая. Время ускользнуло от неё незаметно. Хотя ей было неохотно уходить, она всё же поднялась и направилась к выходу.
Там стоял Хьюго — как всегда безупречно величественный, его присутствие невозможно было не заметить.
— Ах, моя дорогая спутница, — произнёс он, распахнув руки в театральном приветствии. — Хорошо провела время?
Но прежде чем Вивиан успела ответить, дверь снова распахнулась — внутрь вошёл тот самый волк, тирен, как всегда сдержанный, хотя в его единственном видимом глазу что-то едва заметно мелькнуло.
Его обычное спокойствие дало трещину в тот миг, как взгляд упал на блондина, стоящего у входа. В свою очередь, блондин прищурился — в глазах вспыхнуло явное раздражение.
— Знаешь, Ликаон, — протянул Хьюго, голос его был насыщен напускным презрением и театральной усталостью, — такие совпадения начинают казаться подозрительно частыми. Можно подумать, ты меня преследуешь.
Ликаон молчал какое-то время — достаточно долго, чтобы напряжение в комнате становилось всё более неловким, почти нелепым. Из него будто бы вырвался тихий стон, настолько едва уловимый, что это вполне могли быть скрипнувшие половицы.
— Тебе показалось, — наконец произнёс он сухо, будто отрицал что-то слишком конкретное, чтобы быть полностью ложным.
Хьюго вскинул бровь, на его губах заиграла насмешливая улыбка.
— Правда? — шагнул он ближе, и голос его опустился до привычного, насмешливого тона. — А то у меня такое богатое воображение — постоянно вижу тебя в тех же местах, в то же время, у тех же дверей… чуть ли не ежедневно.
— Я пришёл вернуть фильм, — отрезал Ликаон, подняв видеокассету как щит. — И только.
— Ах, — протянул Хьюго, притворно удивившись. — То есть тебя сюда привели не узы судьбы, а штраф за просрочку?
Вивиан, всё ещё стоя между ними, беспомощно переводя взгляд с одного на другого, не зная, вмешаться ли ей или просто слиться с фоном. Белль, разумеется, даже не думала отступать — в её глазах вспыхнул живой интерес.
— Я пришёл за Виви, — добавил Хьюго с нарочитым достоинством, протягивая девушке руку. — В отличие от некоторых, у меня была назначена встреча.
— А я пришёл вернуть кассету, — вновь повторил Ликаон. — Наша встреча — всего лишь случайность.
Глаза Хьюго едва сузились, но улыбка осталась на месте.
— Тогда постарайся, милый Ликаон, чтобы эти случайности не стали привычкой. А то, не ровен час, начнутся разговоры.
Белль и Вивиан переглянулись — их взгляд задержался на долю секунды дольше, чем следовало. А затем, как будто мысленно договорившись, они снова обернулись к двери, где двое стояли слишком близко друг к другу, и воздух между ними был насыщен чем-то... не высказанным.
Волк и вампир... друзья детства... разлучённые судьбой...
— Ну что ж, пойдём? — спросил Хьюго, его тон снова стал очаровательным.
Но Вивиан замерла на полпути, и в её глазах вспыхнуло озарение.
— Подожди, Хьюго! Сначала я хочу взять один фильм!
Не дожидаясь ответа, она уже направилась к полкам, голос её звучал уверенно и целеустремленно.
— Это займёт минутку! Я вспомнила о нём, когда господин Ликаон упомянул кассету —
Белль с усмешкой скользнула следом.
— Думаю, нам стоит заглянуть в раздел «Звёздные драмы и страдания».
Из-за стойки Вайз устало вздохнул:
— У нас нет таких разделов...
Он потянулся за кассетой, которую Ликаон оставил на прилавке, собираясь бездумно вернуть её на полку — обычная рутина. Но взгляд зацепился за название.
Суждено встретиться вновь.
О.
Разве не об этом фильме по Омегаверсу только что говорили Белль и Вивиан? О друзьях детства, разлучённых судьбой, обречённых снова и снова тянуться друг к другу — через инстинкты и тоску?
Похоже, это вполне могла быть та самая кассета, которую они сейчас лихорадочно ищут.
Бросив взгляд в сторону рядов, откуда доносились приглушённые голоса и шелест одежды, Вайз вдруг ощутил странную уверенность.
Он вспомнил это название — всего несколько дней назад Ликаон брал у него эту кассету. Это точно она.
Подняв плёнку, Вайз окликнул сестру — спокойно, но с лёгкой ноткой многозначительности в голосе:
— Белль, это тот фильм, который вы ищете?
Белль подошла с Вивиан следом — у обеих в глазах читалось предвкушение.
— Вы нашли его? — выдохнула Вивиан, взглядом впиваясь в пленку в руке Вайза.
— Это она! — ахнула Белль.
Затем Белль медленно и с преувеличенной грацией обернулась к стойке, её голос зазвучал с наигранной лёгкостью:
— Они-чан, раздел “Звёздные драмы и страдания” у нас всё-таки есть. Он просто был спрятан... за завесой судьбы.
И тут в её глазах мелькнул озорной блеск, а голос приобрёл игриво-недоумевающий оттенок:
— Ликаон, ты взял напрокат фильм по Омегавёрсу?
Воцарилась тишина. Ликаон не отвёл взгляда, хотя на видимой брови появилась едва заметная складка.
— Я взял его напрокат, — спокойно и чётко ответил он. — Из любопытства.
Хьюго, стоящий чуть позади Вивиан, слегка склонил голову, его голос прозвучал мягко, но с оттенком подлинного интереса:
— Омегавёрс? Это новый жанр?
Вивиан поспешно вмешалась, загоревшись желанием объяснить:
— Это вымышленный мир, где у людей есть вторичные гендеры — альфы, беты и омеги. Их инстинкты играют большую роль в отношениях и устройстве общества. Такой сеттинг часто используют, чтобы исследовать внутренние конфликты, идентичность и… напряжение.
— Напряжение, — тихо повторил Хьюго, словно пробуя слово на вкус. — Динамика, управляемая инстинктами. Целое общество, подчинённое ролям, которые нельзя выбрать… — Его взгляд скользнул к Ликаону, в глазах сверкнуло нечто похожее на насмешку. — И ты выбрал посмотреть это?
Ликаон едва заметно кивнул:
— Меня заинтересовало, как в подобных условиях выстраиваются связи, когда выбор затмевается инстинктом.
Белль едва удержалась от театрального вздоха:
— Значит, это тронуло тебя.
Тирен на мгновение опустил взгляд на кассету в руках Вайза:
— Были моменты, — сказал он почти мягко. — Сюжет, хоть и преувеличенный, оказался… наводящим на размышления.
Мгновение тишины. А затем Хьюго медленно улыбнулся — сдержанно и с лёгким оттенком опасности.
— Как неожиданно, дорогой Ликаон, — произнёс он нарочито вкрадчиво. — Тайный ценитель историй, в которых судьба оказывается сильнее воли.
— И это ещё не всё! — с энтузиазмом добавила Вивиан, совершенно не замечая, в какую напряжённую атмосферу подбрасывает искру. — Там ещё целая тема про феромоны раскрыта!
Хьюго моргнул, потом медленно повернулся к ней:
— Феромоны?
Белль издала довольный, мурлыкающий звук, словно смакуя атмосферу:
— Ах да, неотразимые ароматы, инстинктивное влечение, эмоциональное обнажение от одного лишь вдоха. Настоящее… опьянение.
Вивиан с воодушевлением закивала:
— У каждого он свой, уникальный! В историях, когда два человека... совместимы, запахи могут буквально захлестнуть их. Это создает своего рода притяжение — неотвратимое, глубоко интимное и... иногда сводящее с ума.
Хьюго вновь повернулся к Ликаону, который по-прежнему стоял молча, взгляд вперёд, ни единой реакции на бурю намёков, разыгравшуюся вокруг него.
— О, — пробормотал Хьюго, его улыбка медленно изогнулась в лукавом веселье. — Должно быть, крайне познавательный опыт.
Ухо Ликаона вновь едва заметно дёрнулось.
А за стойкой Вайз тихо пожалел, что не оставил кассету себе, когда была возможность.
И на этом она, конечно, не остановилась. Когда Вивиан что-то увлекало, её энтузиазм становился настоящей стихией — пусть и грациозной, но абсолютно неудержимой.
— Самое захватывающее, — продолжала она, глаза горели неподдельным восторгом, — это то, как альфы могут метить своих омег своим ароматом. Это действует как своего рода щит — немой знак, отпугивающий других альф.
Белль всплеснула руками от восторга:
— Ах, эта инстинктивная собственническость — такая первобытно романтичная!
Хьюго моргнул, затем с нарочитой медлительностью вновь повернулся к Ликаону:
— Щит из запаха, говоришь?
Вивиан с воодушевлением кивнула, совершенно не замечая, какой бурей оборачиваются её слова:
— Да! Это способ сказать «этот человек — мой», ни словом не проронив. Тонко… но очень сильно.
У Ликаона вновь дёрнулся кончик уха — движение, выдавшее куда больше, чем мог бы любой ответ.
— Как это же интересно... территориально, — протянул Хьюго с бархатной насмешкой, скрестив руки с преувеличенной грацией. — Скажи-ка, милая Виви, кто же главные герои в этом твоём познавательном фильме?
Вивиан улыбнулась с лёгкой неловкостью:
— А, ну... я, собственно, его ещё не смотрела, но...
Она рефлекторно повернулась к Белль — и та, не упустив момента, шагнула вперёд, голос её зазвучал плавно, почти театрально:
— Главные герои, — торжественно произнесла она, — альфа-волк... и омега-вампир. Два друга детства, разделённые принципами, но связаны узами, сильнее самой судьбы.
На мгновение наступило молчание — и в нём слышалось больше, чем могли бы сказать слова.
Хьюго мягко, задумчиво хмыкнул:
— Принципы, судьба и запретное влечение… какое завораживающее сочетание.
Волк Тирен, надо отдать ему должное, стоял неподвижно, словно высеченный из камня, но даже он не смог скрыть лёгкого подёргивания уголка губ и едва заметного взмаха хвоста.
— Просветите меня ещё, — наконец сказал Хьюго, его голос звучал бархатно и не без умысла. — Альфы, случаем, не умеют выслеживать своих омег по феромонам? Знать точно, где они находятся… в любой момент?
Вивиан, всё ещё абсолютно искренне, кивнула:
— Да! В большинстве историй альфы, у которых уже есть связь с омегой, могут чувствовать их даже на расстоянии. Их запах остаётся, как тонкая нить — незаметная, едва уловимая, но ее невозможно потерять или забыть.
Белль склонила голову, прищурилась с хитрой улыбкой:
— А зачем тебе это знать, Хьюго?
— Просто так, — отозвался Хьюго, его губы изогнулись в опасной улыбке. — Можно сказать… из любопытства.
Ликаон, как всегда безмолвный, встретился с ним взглядом, и на мгновение в комнате повисла тишина.
Что-то в атмосфере изменилось. Едва уловимое, но пронзительное. Казалось, даже воздух ощутил напряжение, натянутое между ними — невысказанное, но ощутимо реальное.
Белль, моментально уловив вибрации, склонилась к брату с довольным мурлыканьем, не отрывая взгляда от двух фигур, поглощённых безмолвной игрой:
— Ах, так вот как ощущаются феромоны.
Вайз, смирившийся со своей судьбой единственного здравомыслящего человека в помещении, тяжело вздохнул — впрочем, для него это уже стало привычкой.
— Ну что ж, дорогая Виви, — произнёс Хьюго, голос его был мягким, как бархат, — не хочешь взять небольшой отпуск?
Глаза Вивиан вспыхнули, будто драгоценные рубины:
— Отпуск?
Хьюго кивнул с тщательно скрытым умыслом.
— Да. Передышка. И ты можешь сама выбрать, где и с кем хочешь её провести.
Вивиан замялась, переплела пальцы.
— Можно мне... может быть... — её голос стал тише, почти застенчивым, — с господином Фаэтоном...?
Но прежде чем она успела договорить, Белль захлопала в ладоши, буквально сияя:
— Конечно, Вивиан!
Все, кроме ничего не подозревающей Вивиан, мгновенно уловили истинный замысел Хьюго.
Он обернулся, тонкими пальцами легко коснувшись кассеты на прилавке — воплощение невинности.
— А теперь, если позволите, — добавил он с игривой интонацией, — я бы хотел взять этот фильм на вечер~
Улыбка задержалась на его губах чуть дольше, чем следовало, и он мельком — но весьма выразительно — взглянул в сторону волка, всё ещё стоявшего в молчании у двери.
Белль сдержала смешок, прикрыв рот рукой — она слишком хорошо понимала, какими нитями Хьюго сейчас водит, точно опытный кукловод.
Выражение лица Ликаона не изменилось, но едва заметное напряжение в линии челюсти сказало всё тем, кто умел читать между строк.
— Ладно, — начал Вайз, взглянув на кассету с усталым вздохом. — Но так как её только сегодня вернули...
— Я заплачу в три раза больше обычной аренды за одну ночь, — перебил Хьюго с шелковистой уверенностью, уже скользя несколькими денни по стойке с отточенной грацией. — Такое предложение бывает нечасто, согласитесь?
Белль ахнула и театрально прижала руки к груди, будто Хьюго только что сделал ей предложение.
— В три раза больше? В три раза?!
Вайз уставился на монеты, глаза распахнулись.
— Мы будем глупцами, если откажемся...
Белль уже тянулась к журналу выдачи.
— Они-чан, кассету — скорей! Пока судьба не ускользнула у нас из рук!
Вайз, всё ещё в лёгком ступоре, кивнул:
— Да. Конечно. Она ваша… на одну ночь.
Когда монеты мягко звякнули, завершив сделку, Хьюго обернулся, вновь бросив на Ликаона косой взгляд — слишком довольный собой.
— Надеюсь, ты не возражаешь, дорогой Ликаон, — добавил он мягко, но в голосе звучало лукавство, будто слова были пропитаны шелком и шипами.
Челюсть Ликаона снова чуть дрогнула.
— Нет, — ответил он спокойно, ровно. — С чего бы?
Белль снова наклонилась к Вайзу, шепча:
— Кажется, нам понадобится попкорн для продолжения… напряжение уже гуще сюжета.
— Белль... — Вайз вздохнул, обречённо.
— Должен признать, — продолжил Хьюго непринуждённо, почти небрежно, — идея о глубокомысленной истории вызывает желание... разделить размышления с кем-то подходящим.
Кто-то бы назвал это противостоянием. Но на деле — это была провокация. Вызов.
Он не звал Ликаона войти. Он бросал ему вызов — остаться за порогом.
В комнате воцарилась тишина.
Глаза Белль загорелись. Вивиан моргнула, постепенно складывая пазл.
Вайз пробормотал что-то о надбавке за вредность.
Хьюго чуть склонил голову, взгляд его лениво — и намеренно — остановился на Ликаоне.
— В конце концов, половина удовольствия от хорошего фильма — это обсуждение после... не так ли, Ликаон?
Глаз Ликаона сузился — сдержанно, как у хищника, заметившего первое движение в траве.
— Я предпочту сохранить свои мысли при себе, чем тратить их на общество, чья цель — лишь провокация, — ответил он холодно.
Белль тихо ахнула и наклонилась к Вайзу, шепча с волнением зрителя, уловившего, что роман подбирается к развязке:
— Значит, он всё-таки будет смотреть фильм с ним.
— Ах, какая жалость, — вздохнул Хьюго, и в каждом слове звенела фальшивая печаль. Он неторопливо повернул кассету в руке, не глядя на Ликаона, но обращая голос прямо к нему. — Твоя образовательная программа могла бы быть куда интереснее...
Он сделал паузу — как раз достаточную, чтобы вся комната затаила дыхание.
— Особенно учитывая, что ты уже знаком с темой феромонов.
Белль вцепилась в руку Вайза, глаза распахнуты, рот — тоже.
Вивиан ахнула чуть слышно, наконец сообразив — о.
Вайз уставился в прилавок так, словно надеялся раствориться в нём.
Кулаки Ликаона сжались у бедер — движение было почти незаметным, но совершенно ясным. Его ногти оставили бледные полумесяцы на ладонях, и хотя лицо оставалось безупречно спокойным, тело выдавало, каких усилий стоило ему это спокойствие.
Хьюго взглянул на него вскользь. Вспышка несочетаемых оттенков встретилась с алым.
— Ох, — добавил он почти невинно, — неужели задел за живое?
— Прошу прощения, господа Прокси, — вместо ответа произнёс Ликаон, голос его был ровным и вкрадчиво вежливым, каждое слово — выверенное, отточенное. — Похоже, я задержался дольше, чем следовало.
Он отступил от прилавка — выпрямленный, как лезвие меча, будто ничего и не произошло.
— Благодарю за фильм. Позвольте откланяться.
Он не взглянул на Хьюго. Не удостоил даже беглого взгляда. И, как ни странно, именно этим сказал больше, чем любым возможным упрёком.
Белль проводила его взглядом с широко открытыми, мерцающими глазами. — Он его игнорирует, — прошептала она Вайзу, словно озвучивая кульминацию оперы.
Хьюго, не показывая ни малейшей обеспокоенности — или лишь притворяясь, — тихо хмыкнул, позволяя взгляду скользнуть вслед уходящей фигуре. Но его удовлетворённая улыбка чуть дрогнула, едва заметно сбившись на уголках.
— Что ж, — проговорил он наконец, отряхнув рукав, словно этим хотел стереть остатки напряжения, повисшего в воздухе, — впереди у меня долгая ночь.
Он повернулся к Вивиан, и его выражение смягчилось, став по-настоящему тёплым и искренним.
— Дорогая Виви, — сказал он нежно, — позвони, если тебе что-нибудь понадобится.
Вивиан кивнула, но её взгляд всё ещё тянулся к двери, за которой исчез Ликаон.
— Хорошо, — ответила она.
Хьюго одарил её мягкой улыбкой, затем ловко взял кассету с прилавка и развернулся, а край его пиджака взметнулся в воздухе последним, торжественным жестом.
И на этом оба главных героя покинули сцену.
Белль теперь буквально светилась от восторга.
— Пожалуйста, — прошептала она Вайзу, — пусть они никогда не прекращают это.
Вайз лишь прикрыл глаза рукой.
— Только не в нашем магазине...
Как только за Хьюго закрылась дверь, Белль резко развернулась на каблуках, её энергия вспыхнула с новой силой, а глаза загорелись.
— Вперёд, Вивиан! — радостно воскликнула она, беря подругу под руку, прежде чем та успела что-то сказать. — У меня целая коллекция Омегаверса!
Вивиан моргнула, ошеломлённая.
— Правда?
— Конечно, правда, — сияя, ответила Белль. — Трагедии, томление, медленное сближение, запретные узы — на любой вкус. Сегодня вечером мы предаёмся удовольствию.
— Прощай, покой и тишина, — пробормотал Вайз из-за стойки.
Белль не обратила на него ни малейшего внимания, увлекая Вивиан за собой вверх по лестнице. Уже с первых ступеней её голос понёсся в пространство, переходя в восторженный рассказ о динамике иерархий и совместимости запахов.
Киновечер только начинался.
· • —– ٠ ✤ ٠ —– • ·
Луна висела высоко в небе — полная и яркая, словно нарочно испытывала терпение Ликаона. Окутанный её серебристым светом, он казался вырезанным из самой ночи — силуэт зверя, застывшего на грани инстинкта и самоконтроля. Тьма обнимала его, будто вторая кожа: холодная, удушающая, подчёркивающая каждую напряжённую линию тела, каждый грамм сдержанности, что ещё удерживал его в узде. Его дыхание было ровным и тяжёлым, поднималось в морозном воздухе бледными клубами — и каждый из них был предупреждением. Кулаки сжимались у боков, будто одно лишь удержание их в покое причиняло боль. Будто что-то внутри отчаянно рвалось наружу. Затем он почувствовал чьё-то присутствие. Кто-то стоял позади. Этот запах. Этот сводящий с ума запах. Он витал в воздухе — тонкий, но неотвратимый — его запах, знакомый до боли, раздражающе близкий. — Если мне не изменяет память, — раздался голос, гладкий и бесконечно спокойный, — ты говорил не превращать совпадения в привычку. Челюсть Ликаона напряглась. Ему не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто идёт следом. Этой боли в груди было более чем достаточно. — …И всё же вот ты — превращаешь случайность в умысел. Слова повисли в ледяном воздухе, будто дым — продуманные, острые, полные той самой сдержанности, под которой почти слышался звериный рык, скрытый за отполированной речью. Позади раздался тихий смешок — бархатистый, с оттенком лукавства. — Кто сказал, что это было совпадение? Слова скользнули вперёд, как шелк на ветру, задевая затылок Ликаона невидимым касанием — незваным и без капли извинения. Ликаон сузил глаз, и в лунном свете мелькнул отблеск клыка. Он услышал приближающиеся шаги — неторопливые, выверенные. Их звучание гулко разносилось по пустому коридору, пока оба не замерли в тишине. А затем, прямо за его спиной, снова раздался голос — дразнящий и слишком близкий: — Кто бы мог подумать, — с явным вызовом произнёс Хьюго, — что жанр омегаверса окажется реальностью? Тон его был лёгким, но под ним скрывалось нечто тёмное — знающее и вызывающее. Такая реплика не ждала ответа. Она просила отрицания… и не рассчитывала его получить. — Всякий раз, когда приближается полнолуние, — продолжил Хьюго, голос его стал низким, почти задумчивым, — наши маленькие совпадения словно множатся. Он сделал шаг ближе, и каждое слово прозвучало, как нота в личной мелодии. — Я всё гадал, почему… и этой ночью, наконец, нашёл ответ. Молчание, что последовало, было тяжелее любого возражения. Ликаон оставался недвижим, спиной к нему, но напряжение в его теле ясно говорило Хьюго: он слушал. Лунный свет наверху обрамлял их обоих — словно сцена, затаившая дыхание в ожидании следующего акта. — Ты близок к своему… гону, — произнёс Хьюго почти деликатно, хотя улыбка в его голосе была вовсе не мягкой. Он сделал ещё один шаг — ровно настолько, чтобы его присутствие ощутимо коснулось границы Ликаонова восприятия. — А когда он приближается, — продолжил Хьюго, — твои инстинкты начинают искать лишь одно… Пауза. Шёпот. — Мой запах. Он задержался в этом мгновении, позволив тишине растянуться, прежде чем завершить, гладко и с каплей лукавого удовлетворения: — Или, точнее... феромоны? Плечи Ликаона напряглись — единственная внешняя выдача бури, сдерживаемой под кожей. Наконец, раздался его голос — низкий, выверенный, но с краями, подёрнутыми опасной хрипотцой, почти надрывом: — Ты позволяешь своему воображению разгуляться до абсурда. Он не двинулся, но напряжение в его теле стало острее — как клинок, наполовину вытащенный из ножен. Лунный свет прослеживал напряженную линию его челюсти, тихое раздувание ноздрей. Но позади него Хьюго только улыбнулся. — Правда? — прошептал он, голос — как бархат, натянутый на клыки. — Тогда скажи мне, — теперь он медленно начал круг, голос — шелковый, грешный, мурлыкающий, — почему же ты так напряжён, дорогой Ликаон? Он остановился перед ним — достаточно близко, чтобы его дыхание колыхнуло воздух между ними; достаточно близко, чтобы его шёпот прошёл дрожью под кожей Ликаона. — Это луна? — задумчиво склонил голову. — Или... я? Пауза. — Или, быть может... легче обвинить луну, чем признаться, как я засел в твоих чувствах? Слова повисли в воздухе — тяжёлые, изысканные, опасные. Дыхание Ликаона стало едва уловимо резче, короче, но голос остался ровным и холодным, почти отрывистым: — Я не жажду твоего запаха. Но кулаки всё ещё были сжаты. Мягкий смешок сорвался с губ Хьюго — низкий, интимный, будто выскользнувший секрет. А затем, без предупреждения, он резко потянулся вперёд, вцепившись обеими руками в ворот Ликаона и притянув его к себе, заставляя того чуть наклониться — сдержанность против провокации. — Видишь ли, мой дорогой Ликаон… — произнёс он, вглядываясь в его лицо с нарочитой тщательностью, — я никогда не любил плохо исполненные представления. Взгляд его был острым, цепким, прожигающим. — Если уж врёшь мне, — прошептал Хьюго, губы лишь краем касаясь усмешки, — то имей хотя бы приличие делать это убедительно. Дыхание Ликаона сбилось — едва заметно, но неоспоримо. Причиной был не только укус слов Хьюго, но и сама близость. Его тепло, тягучесть голоса, насыщенный запах — всё это давило со всех сторон, вползая под кожу, как дым: острый, невыносимый. Оно обвивалось вокруг чего-то первобытного, тщательно закованного в цепи. Это было не просто притяжение. Это была опасная зависимость. Руки Ликаона всё ещё оставались по бокам, но в каждом напряжённом мускуле читалась сдержанность — как будто один неверный вдох мог разорвать всё к чёрту. — Честно говоря, каким бы изящным ни был этот танец, он утомляет меня. Я бы предпочёл сразу перейти к финальному акту. Глаз Ликаона сузился, голос прозвучал низко, натянуто: — Ты хоть понимаешь, что сейчас предлагаешь? — О, прошу тебя, — фыркнул Хьюго, тон его звучал насмешливо легко. — Ты думаешь, я тебя не видел раньше? Твоё самообладание, хоть и впечатляет, но отнюдь не незаметно. Челюсть Ликаона напряглась. — Теперь всё иначе, Хьюго. На миг в голосе проскользнуло нечто слишком уязвимое, чтобы быть просто рычанием. — Я — другой. — И ты думаешь, что я — нет? — Хьюго склонился ближе, усмехнувшись с презрением. — Как трогательно… Быть воспринятым так, будто время и падение обошли меня стороной. Его улыбка не дрогнула ни на мгновение. Захват на воротнике Ликаона лишь стал крепче. — Разве ты не чувствуешь этого? — прошептал он, в глазах вспыхнул острый блеск. — Скажи мне… каково это на вкус? Челюсть Ликаона сжалась, мышца на ней дёрнулась — как предвестие грозы. — Горько. Порочно. Коварно. Греховно. Провокационный… — каждое слово слетало с губ отрывисто, словно укус. — Всё, от чего я хочу держаться подальше. Огонёк в его взгляде, однако, выдавал нечто большее. Словно само признание опасности лишь усиливало влечение к ней. К нему. — Ты звучишь так, будто зависим от опасности… — прошептал Хьюго, усмехнувшись с мрачной насмешкой. Он наклонился ближе — достаточно, чтобы Ликаон ощутил на коже тёплое дыхание, скользнувшее по краю челюсти. — Это почти трогательно... этот спектакль сдержанности, пусть и такой плохо отрепетированный. Но скажи мне, дорогой Ликаон… — Его пальцы чуть сжались на ткани у Ликаонового воротника, словно удерживая их обоих на грани. — Как долго, по-твоему, можно заигрывать с огнём, прежде чем он обожжет? Пауза. Затем — тише, интимнее, но не менее беспощадно: — Потому что я вижу это… в твоём взгляде, в твоём дыхании, в том, как ты так и не отступил. Ты голоден. — Его губы зависли в опасной близости, и в этом шёпоте звучало искушение. Дыхание Ликаона дрогнуло, выдав предательство — ту ношу, с которой самообладание осыпалось по нитям. Цепи, сдерживавшие его, трещали, звено за звеном. Его тело взывало изнутри, жадное и неумолимое, будто паразит, питающийся неутолённым инстинктом и давным-давно зарытым желанием. Жар дыхания Хьюго на коже пускал в разум круги — тихий гул вставал в ушах, как прилив перед бурей. Руки Ликаона потянулись прежде, чем он успел их удержать — сжали запястья Хьюго. Близко. Опасно близко. Его голос прозвучал низко и хрипло, будто каждое слово было выстрадано в пепле после боя: — Разжигать неугасимое пламя — занятие опасное… — начал он, взгляд потемнел, голос дрожал от сдержанного напряжения. — Бежать — вот что ты всегда выбирал первым. Его пальцы сжались крепче на запястьях Хьюго. — Потому что огонь, однажды впущенный, не станет спрашивать, прежде чем поглотить. И даже в этот миг Хьюго осмелился рассмеяться — тихо, но дерзко, подливая масла в огонь, будто предупреждение Ликаона только подтвердило то, что он знал с самого начала. — Ах, но ты говоришь так, будто я боюсь быть поглощённым. Он наклонился ещё ближе — на одно дыхание, не больше, — запястья всё ещё в плену рук Ликаона. — На самом деле, дорогой Ликаон… — его глаза сверкнули, багровый отсвет в них был беспощаден. — Мне всегда нравился огонь, который не оставляет ничего нетронутым. Мгновение — и ни один из них не шелохнулся. Они замерли в тишине такой густой, будто сам мир затаил дыхание, вытянув секунды в вечность. Затем резко, точно выхватывая клинок, Ликаон разжал пальцы. Он отступил назад, и расстояние между ними развернулось, как старая рана, вновь вспоротая до крови. Его взгляд встретился с Хьюго — острый, непроницаемый, но в его глубине темнело нечто древнее, поднимающееся из глубин. — Это твоё последнее предупреждение, — голос Ликаона был хриплым, как далёкий раскат грома. — Беги. Пока та часть меня, что ещё колеблется... не исчезла. Воздух между ними дрожал — густой от несказанного, едва сдерживаемого. Хьюго был бы полным дураком, если бы не заметил, как сжалось его сердце — туго, болезненно — от этого внезапного расстояния. Настоящий дурак. Разве он не был раздражен ранее? Огрызаясь на частоту их так называемых совпадений? Всё, что он выкинул этим вечером — язвительная, изящная, жестокая игра — было лишь местью. Немного театральной, но всё же местью. И всё же… где-то посреди этого жаркого обмена репликами что-то сдвинулось. Где-то между вымыслом и правдой, между гордостью и болью, он незаметно вышел за рамки спектакля — и оказался в чём-то настоящем. Вымышленная правда наложилась на правду, которую он больше не мог придумать. И всё же он продолжал уговаривать себя. Цеплялся за логику, как тонущий за щепку. Стоило лишь избавиться от той самой силы, что будоражила инстинкты Ликаона… что тянула их друг к другу… И тогда он, наконец, сможет отдохнуть. Освободиться от этой невыносимой тяги. С этой мыслью Хьюго извлёк аккуратно сложенный носовой платок и изящную серебристую ручку — естественно, у него всегда была при себе. С безупречной грацией он сделал пару росчерков, чернила текли по ткани так же гладко, как его намерение. Затем, с демонстративной грацией, он бросил платок в сторону Ликаона — как актёр, завершающий последнюю сцену великой пьесы. — Тебе повезло, — произнёс он, уже разворачиваясь на каблуках. — У меня вечер кино, и я бы крайне не хотел, чтобы мне помешали… Он оглянулся через плечо, и лунный свет зацепился за его разномастные глаза, отчего они блеснули недобрым свечением. — Но я позволю тебе ещё одну случайность. И он исчез. Ликаон остался стоять, окаменев, машинально сжав пальцы вокруг платка, будто тот мог раствориться в воздухе. Его взгляд оставался прикован к удаляющемуся силуэту, пока тот не исчез окончательно во тьме. Только тогда он опустил глаза. И его глаз расширился. Там, выведенный уверенным и изящным почерком, красовался адрес. Сердце с силой ударилось о грудную клетку — будто пыталось вырваться наружу. Прежде чем он успел что-либо обдумать, прежде чем хоть на миг задумался о последствиях, Ликаон поднёс платок к лицу— И вдохнул. Ах... Этот запах. До боли знакомый, безумный, опасно сладкий. Он обвился вокруг его чувств, как дым и шёлк, зовущий, тянущий, разрушающий. И вот — последняя цепь лопнула.· • —– ٠ ✤ ٠ —– • ·
На бархатной оттоманке восседал Хьюго, словно воплощение искушения — изящный и декадентский, как сама элегантность, сведённая к сладкому, вызывающему безрассудство образу. Лунный свет, льющийся сквозь высокие окна пентхауса, обливал его серебром и тенями, придавая обстановке призрачный, почти мистический налёт роскоши. На экране мерцал фильм — "Суждено встретиться вновь". Его меланхоличная музыка клубилась в воздухе, как вздох покинутого любовника. Отблески картины танцевали на коже Хьюго, лаская тонкие линии его лица, изящный изгиб ключиц и коварный блеск в полуприкрытых глазах. Одежда сидела на нём с вызывающей точностью. Высокие чёрные брюки плотно обтягивали его узкую талию — словно это был секрет, которым дозволено делиться лишь шёлку, — подчёркивая гибкость и силу в каждом движении. Его силуэт был игрой на контрастах: благородный, почти аристократический... но с налётом чего-то первобытного, как нож, спрятанный в бархате. Багрово-винная рубашка мягко спадала с плеч, открывая светлую полоску кожи и длинную, изящную линию шеи — вызывающе уязвимую, соблазнительно безмятежную. Ткань, тонкая и послушная, обнимала его фигуру там, где это было особенно опасно, лишь намекая на подтянутые формы под ней — как будто перед тобой была муза художника, терпеливая, как поэт, но с хищным, настороженным взглядом. Его длинные светлые волосы, ранее собранные, теперь были распущены и мягкими волнами спадали на плечо, ловя отблески света с экрана, словно живое золото. Он медленно пошевелился, пальцы лениво скользнули по боку, очерчивая изгиб талии и замирая на бедре — как будто отвечая на нечто, пробуждённое сценой на экране. Его губы чуть приоткрылись. — …Какая бездарно написанная сцена, — прошептал он. Но не отвёл взгляда от экрана. А где-то под всей этой шелковой небрежностью и утончённостью его сердце сжалось. — Предсказуемые персонажи… — Ещё бы, — отозвался низкий голос за спиной, до боли знакомый. Хьюго не обернулся — он знал, что тот появится. Здесь не было ни капли удивления. Лишь ожидание… и напряжение, натянутое, как тетива. Он просто медленно вдохнул и выдохнул. — У меня, знаешь ли, есть дверь, — заметил он невозмутимо, с той ленивой сухостью, что звучала почти как удовольствие. Фигура приблизилась — бесшумная, но такая ощутимая, будто сам воздух сгущался с каждым шагом. Он вошёл через окно от пола до потолка, неся за собой шлейф лунного света, словно плащ. Никакого ответа — лишь лёгкий шелест движения. А затем — прикосновение. Грубое, намеренное, скользнувшее по обнажённой шее Хьюго. Оно было как разряд — по позвоночнику прокатилась дрожь. Пальцы, неспешные, терпеливые, двинулись вверх, пока не коснулись линии челюсти, заставив Хьюго поднять голову, повернуть лицо так, чтобы встретиться взглядом с единственным алым глазом над собой. — У меня было впечатление, что ты предпочитаешь появления с оттенком опасности, — тихо произнёс Ликаон, голос его звучал сдержанно, но в нём мерцало пламя. Хьюго не отвёл взгляда, не моргнул, даже когда дыхание его стало чуть прерывистей под этим прикосновением. Пальцы у его челюсти — твёрдые, властные, — удерживали, но в них ощущалась напряжённость, как у грозового неба за секунду до удара молнии. На губах Хьюго медленно распустилась улыбка — знала́я, тёплая, опасная. — Опасность, когда её ждут, теряет весь шарм, — мягко отозвался Хьюго, голос его был обёрнут в вуаль вызова. — Хотя, полагаю, ты не будешь заботиться о разрешении, когда достаточно окна. Глаз Ликаона уже не был глазом обычного волка-Тирена — в нём плескалось звериное, дикое. — Значит, ты действительно пришёл критиковать фильм, который сам же вернул всего несколько часов назад? — Он задел меня глубже, чем я ожидал, — произнёс Ликаон. Его пальцы всё ещё касались Хьюго, всё так же держали его за челюсть, поднимая лицо вверх — с той осторожностью, с какой держат лезвие, зная, что оно может ранить, если держать неправильно. Прикосновение было твёрдым, по своей сути — собственническим. — Омега-вампир слишком легко прощал... слишком быстро подчинился. Эти слова повисли между ними, тяжелее, чем дыхание. — Это было... неубедительно. Возможно, на самом деле его тревожила не мягкость персонажа — а отражение самого себя в этом зеркале. Ведь Хьюго, сидящий перед ним, воплощение соблазна в плоти, был всем, что угодно, но не покорным... и уж точно не прощающим. Воздух между ними пульсировал несказанным, натянут как струна желания, сдержанного лишь на грани. И тогда Хьюго, с той медленной, осознанной грацией человека, прекрасно знающего, какое действие он производит, склонился в ладонь Ликаона. Намеренно. Его кожа коснулась ладони Ликаона — скользнула, будто невзначай, и подбородок изогнулся, чтобы прижаться плотнее. В этом не было ни тени покорности — скорее, вызов, приглашение, облачённое в изящество и пропитанное опасностью. — Ты нашёл его неубедительным, — отозвался Хьюго, голос — мягкое лезвие. — Возможно, ему просто не хватало достойного антагониста. Он взглянул из-под ресниц, взгляд сверкнул — дерзко, с оттенком тайны. — Кого-то, рядом с кем подчинение ощущается как выбор... а не как слабость. — А что скажешь об альфа-волке? — бросил он — и тут же двинулся. Пальцы Ликаона скользнули с подбородка Хьюго, прочертив опасно-благоговейную линию по горлу — медленно, будто читая молитву на языке плоти. Затем исчезли… лишь для того, чтобы вновь вернуться, когда он опустился рядом с Хьюго на викторианскую оттоманку. Подушки чуть просели под его весом — и пространство между ними испарилось. Теперь они были слишком близко. Слишком — для притворства. Взгляд Ликаона впервые за вечер скользнул по Хьюго по-настоящему. Хьюго не нужно было говорить, чтобы соблазнять; его присутствие было речью само по себе — написанной шелком, кожей и невыносимой грацией. Изгиб его талии, подчёркнутый высокими брюками, был настоящим безумием — портновский вызов, обрамлявший фигуру с непристойной точностью. Каждый вдох заставлял ткань играть на грани дозволенного, притягивая взгляд к напряжённости, затаившейся под ней. А эта рубашка… Льняная ткань небрежно спадала с бледной кожи, воротник рубашки распахнут — нарочно, с замыслом — обнажая ключицы, впадину у горла, ту самую кожу, что словно создана для прикосновений, для укуса, для владения. Рюши обрамляли её, как подношение — театральное, тщательно рассчитанное, будто Хьюго заранее знал, куда упадёт взгляд Ликаона… и охотно впустил его. Поза Хьюго была ленивой, расслабленной — но в этом крылась ловушка. Каждая линия его тела была отточена, как лезвие; каждое движение, каждый штрих — рассчитаны на соблазн, на обезоруживание, на разрушение. И это срабатывало. Дыхание Ликаона сбилось, застряло где-то глубоко в горле. Он попытался отвести взгляд, зацепиться за лунный свет, за тишину, за что угодно. Но Хьюго был слишком близко. Всего в нескольких дюймах. И Ликаон уже проигрывал. — Хм…~ — выдохнул Хьюго, мягко, почти задумчиво — в этом звуке не было ни насмешки, ни усталости, лишь ленивое созерцание. Он слегка откинул голову назад, опираясь на спинку кушетки, обнажив ещё больше этой безупречно вычерченной шеи в пляшущем свете экрана. — Ему не хватало самодисциплины и сдержанности, — произнёс он, лениво ведя пальцем по краю так и не тронутого бокала с вином. — Он слишком быстро поддался инстинктам… даже случайные встречи не казались настоящими случайностями. Всё было слишком… подвластно его воле. Его голос оставался ленивым, текучим, словно безразличным — но слова были совсем не такими. Они били точно в цель. И особенно последняя фраза — тщательно расставленная ловушка. Хьюго не смотрел на Ликаона, когда произнёс это. Он чувствовал жар его присутствия — и точно знал, куда попала стрела. — Казалось, типичная динамика доминирования-подчинения. Когда он без слов протянул Ликаону бокал вина — тонкий, алый, словно само искушение, — тот даже не удостоил его взглядом. Его единственный глаз оставался прикован к Хьюго. Ликаон лишь поднял руку в мягком отказе, за которым всё же чувствовался стальной, опасный надлом. — А какую динамику ты предпочёл бы для главных героев? — спросил Хьюго, чуть склонив голову, держа бокал в ладони с лукавым блеском в разноцветных глазах. Взгляд Ликаона скользнул к нему, и в глубине зрачка мелькнуло нечто тёмное. Его голос прозвучал тихо, но весомо — каждый слог был намерением. — Возможно, что-то ближе к... — Он сделал паузу. Его глаз задержался на губах Хьюго чуть дольше, чем позволяла вежливость. — Самообладанию... и провокации. Улыбка Хьюго медленно изогнулась — понимающая, бесстыдно ясная. — Мм. Как восхитительно точно. И до боли знакомо. — Ты, похоже, окончательно подсел на опасность, не так ли? — Хьюго едва заметно склонил голову, с ленивой грацией покачивая вино в бокале, а затем вновь перевёл взгляд на экран. На экране альфа-волк прижал омегу-вампира к себе, тот дрожал на грани потери контроля, его голос был тяжёлым от желания. — Твои феромоны... такие сладкие... такие манящие... — прошептал альфа. Глаза Хьюго задержались на экране, но теперь они были далеки, ресницы опущены, как будто он уже не смотрел на фильм, а вспоминал что-то своё. — Похоже, это фиксированная черта омег в этом мире, — пробормотал он вслух, голос мягкий и непроницаемый. Он медленно поднёс бокал к губам и сделал неторопливый глоток. Одна капля вина ускользнула, скатившись по изгибу его рта, протянувшись вдоль линии подбородка и вниз, лениво и дерзко, по бледной коже шеи. Она прошла мимо ямки на горле и опустилась туда, где из-под распахнутой рубашки выглядывала ключица, коснулась родинки, поймала отблеск света с экрана — словно блестящий след, проложенный для искушения. — С моим горьким... злобным... зловещим... греховным... провокационным ароматом... — Его губы изогнулись в слабой, многозначительной улыбке, когда он произнёс каждое слово, что когда-то бросил в него Ликаон. — Сомневаюсь, что я бы был омегой в этом мире. Хьюго медленно откинулся назад, позволяя свету окутать его, как шелк. — Разве ты не согласен… Альфа? Ликаон не смог ответить сразу. В тот миг, когда капля вина скользнула по челюсти Хьюго, по этой бледной, сводящей с ума коже, по ключице, словно вызов, обращённый в жидкость, — что-то в нём окончательно оборвалось. Напряжение, копившееся с самого начала, наконец ушло. Он двинулся без слов, без вдоха. Одна рука упёрлась в оттоманку рядом с бедром Хьюго, вторая скользнула вдоль его бока — почти не касаясь, едва-едва, а затем его голова опустилась. Медленно… намеренно. Губы Ликаона скользнули по челюсти Хьюго в погоне за алой дорожкой — его язык неспешно прошёл тем же путём, что и вино. Одним плавным движением — от уголка губ, вниз, к ключице, которую тот капризно окрасил. Резкий вдох застрял в горле Хьюго, его спина изогнулась на едва заметный градус навстречу прикосновению — словно тело решилось раньше, чем разум успел запретить. Под жаром губ Ликаона, под этим медленным, мучительно осторожным скольжением вдоль ключицы, дыхание Хьюго сорвалось с губ — рваное и тихое, как будто каждая нервная клетка вспыхнула в унисон. Его пальцы сжались вокруг бокала с такой силой, что стекло тихо скрипнуло в знак протеста. Он ненавидел, как ноги предательски подогнулись под ним, как жар разлился под кожей, будто Ликаон коснулся не просто тела — будто он отпер нечто, что Хьюго даже не знал закованным. Хьюго был бы слишком безумным, чтобы увидеть в этом привязанность, но голод и собственничество было невозможно игнорировать. Когда Ликаон наконец отстранился, ровно настолько, чтобы их глаза снова встретились, его голос стал грубее и опаснее: — В этом и проблема, Хьюго... тебе не нужно быть омегой, чтобы я потерял контроль. Губы Хьюго были приоткрыты, дыхание слегка неровное, втянутое, как будто это могло унять дрожь, все еще танцующую под кожей. Его глаза, полуприкрытые и остекленевшие, на мгновение казались расфокусированными, как будто граница между вымыслом и реальностью размылась слишком далеко, чтобы понять, в какую из них он проваливается. Он сглотнул — тихо, почти неуловимо. Его голос прозвучал вопросом, хрупким, почти неслышным в комнате, где всё было слишком остро. — Ты предпочитаешь горечь... сладости? Ликаон не ответил сразу. Вместо этого он протянул руку — движения плавные, уверенные — и бережно забрал из пальцев Хьюго бокал. Отставил его в сторону, бесцеремонно, словно тот больше не имел значения. — Нет, — произнёс он низко, голосом, в котором звучало нечто глубокое, опасно настоящее. — Твой аромат горчит только тогда, когда я не могу держать тебя в объятиях вот так. Его ладони скользнули к талии Хьюго, притягивая его ближе с решительностью, за которой больше не пряталась сдержанность. Пространство между ними исчезло — напряжение обернулось прикосновением, жаром к жару, дыханием к дыханию. Хьюго едва выдавил шёпот — голос мягкий, почти неуверенный, окрашенный нетерпением, которое он уже не мог скрыть: — …Тогда… какой он на вкус сейчас? Взгляд Ликаона вцепился в него — горячий, прожигающий, всепоглощающий. — Он сладкий, — произнёс он, каждое слово — как клятва. — И приглашающий. Он склонился ближе, губы почти касались уха Хьюго, голос его стал низким, насыщенным благоговейной жаждой: — Всё такой же грешный… всё такой же провокационный… И тише, почти как признание: — …и сводящий с ума… опьяняющий. Тепло рук Ликаона, их уверенность, притязательность — всё это разоружало с пугающей лёгкостью. Хьюго чувствовал, как его тянет вперёд, будто сама гравитация выбрала Ликаона своим центром. И он позволил. Тело подчинилось прикосновению — податливое и обессиленное. Та утончённая надменность, которую он обычно носил как доспех, начала осыпаться, звено за звеном, разрушаясь всего лишь от близости и намерения. Его спина чуть выгнулась в ладонях Ликаона, одна рука легонько упёрлась в грудь тирена, пальцы едва заметно дрожали. Золотые ресницы дрогнули, веки сомкнулись на миг, и голова чуть откинулась назад — обнажая линию шеи, будто инстинкт прошептал то, что разум ещё отказывался признать. Тепло, исходящее от Ликаона, медленно проникало вглубь, размягчая каждую напряженную мышцу, каждую стену защиты. Из губ Хьюго сорвался тихий выдох, глаза сверкнули из-под опущенных ресниц, движения были плавными, грациозными — как у кошки, пытающейся казаться невозмутимой, несмотря на румянец, всё ещё окрашивающий его кожу. — …Это говоришь ты, Ликаон? — Его пальцы лениво скользнули по меху на груди Ликаона, и в голосе прозвучала уязвимость, которую он не собирался выдавать. — Или мне винить луну… за такую поэзию на твоих губах? Вина на луне… вдруг это продлит мгновение? Вопрос продолжал звучать в голове Ликаона, пока он смотрел в полуопущенные глаза Хьюго. Его пальцы всё ещё лежали на талии, напряжённые, словно одно неверное движение могло рассыпать всё это на дым и тени. Он чувствовал всю тяжесть своего гона — стук в груди, прерывистое дыхание, жгучую боль желания, пронизывающую до костей. Но ни полнолуние, ни жар инстинкта не могли объяснить, почему именно рядом с Хьюго его самообладание рушилось до основания. Он переживал гоны и раньше — в одиночестве, сдержанно. Но этот… этот был доведён до грани безумия. И единственная нить, проходившая сквозь всё это... Был Хьюго. Всегда — Хьюго. И всё же, напротив него — тот самый человек, что невольно разрушил его одним лишь запахом, — по-прежнему прятался за театральными улыбками и завуалированными провокациями. Гордый. Безупречный. Недосягаемый. Ликаон стиснул челюсть. Он и сам не был тем, кто бросается в омут бездумно. Его природа — выверенная, сдержанная, точная — сопротивлялась прыжку, к которому подталкивал этот миг. Но всё же... Его пальцы сжались на талии Хьюго, хватка стала крепче — когти слегка порвали ткань и едва задели мягкую кожу под ней. Один шаг вперёд — и пути назад не будет. Один шаг назад — и, возможно, второго шанса не представится вовсе. — …Я мог бы свалить всё на луну, — тихо произнёс он, голос был низким, напряжённым от желания и подлинного чувства, — но это была бы ложь. Большим пальцем он медленно провёл по боку Хьюго — как будто убеждался, что тот всё ещё здесь, в его руках. — Я чётко знаю, что делаю, Хьюго… и с кем я это делаю. Хьюго выдохнул, неровно, почти беззвучно, — и этот хрупкий звук прорезал густую тишину между ними. Часть его не должна была удивиться. Но та часть, что провела годы в отрицании, под масками, среди декораций и дисциплины, ощутила это признание, как будто гравитация наконец настигла человека, слишком долго летевшего. — Ты всегда плохо лгал… — сказал Хьюго, и в голосе прозвучала тоска, с которой он уже не справлялся. Он наклонился так близко, что их лбы почти соприкоснулись, рука поднялась между ними. Его пальцы потянулись к кожаному наморднику, обрамлявшему лицо Ликаона; символ контроля, дисциплины, зверя, навечно запертого в клетке. Хьюго расстёгивал его медленно — пряжки щёлкали негромко, но эти звуки, казалось, раздавались громом в воздухе, насыщенном напряжением. — Если ты собираешься сжечь меня… — прошептал он, — тогда не сдерживайся. Намордник соскользнул, упал между ними — как отброшенный символ, как черта, которую больше не охраняют. — Пусть же твое пламя поглотит меня целиком. Ликаон почувствовал, как полностью распадается на части под тяжестью этих слов — с яростью, дикостью, что рвались наружу после слишком долгой тишины. Каждый вдох давался ему тяжело, с хрипом, будто один лишь воздух уже не мог усмирить бурю, раздиравшую его изнутри. Его взгляд — дикий, пылающий — впился в лицо Хьюго, в обнажённую шею, в губы, приоткрытые в безмолвном приглашении. Инстинкты взвыли оглушающим гулом, больше не сдерживаемые ни кожей, ни разумом. Та часть его, что столько раз была закована в цепи воли, теперь была окончательно освобождена. Он зарычал — низко, глухо, больше вибрацией, чем звуком — и прежде чем Хьюго успел сделать следующий вдох, Ликаон уже прижал его к кушетке, накрыв своим телом с такой мощью, что это стало не прикосновением, а захватом, поглощением. Его губы оказались на шее Хьюго в то же мгновение. Поцелуи быстро превратились в укусы, лёгкие прикусы — в жадное, отчаянное вкушение. Его язык скользнул по пульсирующей точке на шее, и этот вкус — соль кожи, аромат, сама суть Хьюго — пронёсся искрой по всему позвоночнику Ликаона. Он вдохнул глубоко, с хрипом, каждый вдох — шаг всё дальше в пламя, за которое не прощают. Руки больше не были нежными. Он сжимал бёдра Хьюго, его бока, его талию — будто жадно запоминал то, что его тело уже знало наизусть. Гон достиг апогея, и весь остальной мир растворился — осталась только кожа, тепло и запах. И несмотря на всё это, Хьюго не отстранился. Стон сорвался с его губ в судорожном вдохе — тот выгнулся навстречу, отвечая, пылая своим огнём под пламенем Ликаона, тела слились в единый жар, желание в желание. Голос Ликаона разрывал пространство между жадными поцелуями — хриплый, дикий, полурык, сорвавшийся у самого уха. — Ты… искушение… — прохрипел он, голос дрожал от сдерживаемой ярости желания, губы скользнули по краю уха Хьюго, каждое слово обжигало. — Непревзойденный даже самыми порочными светом луны. Его руки сжали талию Хьюго крепче, пальцы напряглись — и разорвали ткань. Ткань поддалась под его когтями, нити лопались, как последние нити самообладания, обнажая кожу, которую он прежде осмеливался только представлять. — Ты всегда был таким… — голос Ликаона был насыщен голодом, будто эта истина была врезана в его кости с самого начала. Он снял рваные брюки одним движение — ткань упала вниз, как в знак полной капитуляции. Хьюго резко вдохнул, его тело выгнулось инстинктивно, когда ночной воздух коснулся обнажённой кожи, прохлада обжигала бёдра, талию, жар между ног. Он задрожал — и от холода, и от яркого контраста: тепло Ликаона против укуса ночи, грубые ладони на разгорячённой коже. С пылающим лицом и сбившимся дыханием он прикрыл глаза рукой, будто пытаясь спрятаться от взгляда Ликаона, от невыносимой уязвимости момента, от свидетельства того, как быстро и полностью отреагировало его тело. Насколько он уже был мокрым, скользким и пульсирующим, и все это лишь от этих прикосновений, этих слов, этого голоса. Его вторая рука вцепилась в бархат под ним, костяшки побелели. — Ты лучше компенсируй мне это… — прошипел он сквозь сжатые зубы, будто всё ещё пытался сохранить остатки достоинства. Но дрожь в голосе выдала его. Ликаон наклонился ближе, дыхание обожгло кожу на шее Хьюго, губы коснулись уха, голос стал низким и опасным: — О, — прорычал Ликаон, голосом, насыщенным голодом и обещанием, — я так и собирался. И с этими словами его когти вновь пришли в движение — быстрые, беспощадные. Рубашка, уже ставшая влажной от жара и пота и прилипшая к коже Хьюго, поддалась под прикосновением Ликаона с резким, почти хищным треском — ткань разошлась по шву, будто с самого начала не имела права скрывать то, что под ней. Этот звук разнёсся в напряжённой тишине, как раскат грома. Холодный воздух ворвался внутрь. Тело Хьюго выгнулось резко, инстинктивно, спина приподнялась над кушеткой. Он до крови прикусил нижнюю губу, изо всех сил сдерживая тихие всхлипы, что почти сорвались, когда ночной воздух коснулся раскрасневшейся, болезненно чувствительной кожи — теперь уже полностью обнажённой. Необузданная интенсивность, пульсировавшая между ними, заставила его заметно задрожать. Рука всё ещё закрывала глаза — как будто, если он увидит Ликаона слишком ясно, или, хуже того, сам будет увиден до самого дна, — то окончательно потеряет контроль. Ликаон наклонился над ним, одной рукой опираясь рядом с его головой, а другой — медленно, почти с благоговением, провёл по обнажённой груди Хьюго. В этом движении было слишком много осторожности для того, кто давно потерял себя в гоне. — Ты дрожишь, — сказал он хрипло, почти шёпотом. — Интересно... — он склонился ближе, губы коснулись уголка челюсти Хьюго, — это от холода... или от меня? — Какой ты болтливый, а... — прошипел Хьюго — или, по крайней мере, попытался. Но стоило словам сорваться с губ, как они рассыпались под тяжестью его собственного дыхания, превратившись в дрожащий шёпот вместо колкой насмешки, какой он намеревался бросить. Его голос, обычно гладкий и остро наточенный, теперь срывался, потяжелев от жара в щеках, от навеса тела Ликаона, от воздуха, колюще обнимающего оголённую кожу. Ликаон даже не удосужился остановиться. Он только усмехнулся — и Хьюго ощутил эту усмешку, ощутил её форму в темноте, возле своей челюсти, словно подонок наслаждался каждым мгновением этой перевёрнутой игры. В голове Хьюго взвыл яростный, раскалённый мыслью крик — такой же жгучий, как и желание, свернувшееся клубком в животе: Почему теперь дразнит он?! Это же должен был быть я— Это он всегда играл с огнём, он шептал провокации, замешивал яды в недосказанности. Это он должен был держать сцену под контролем, заставить Ликаона терять самообладание, гореть, умолять. А теперь он лежал прижатым, дрожащим, обнажённым, срываясь на всхлипы под этим волком-тиреном, что осмелился сбросить свои цепи и подняться, как тёмная, неумолимая стихия. И хуже всего было то, что он говорил — дразнил этим глубоким голосом, насыщенным вожделением и триумфом, от которого Хьюго вспыхивал изнутри. Он стиснул зубы, подавляя очередной предательский звук. — Ты невыносим, — выдохнул он, оскорбление дрожало на грани стона. Ликаон скользнул губами почти впритирку к его губам. — И всё же… — прошептал он, низко, с ленивым наслаждением, — ты не просишь меня остановиться. Как бы ни выглядел он снаружи, несмотря на дразнящие прикосновения — Ликаон вовсе не контролировал происходящее. Он был полностью, безвозвратно поглощён. Гон бушевал под кожей, заливая каждый нерв жаром и инстинктом, рвал остатки самообладания, как зверь когтями — прутья клетки. Ему стоило невыразимых усилий не сорваться, не поддаться ослепляющему, дикому желанию взять, вцепиться зубами в запах и кожу, пока от них не останется ничего, кроме инстинкта и послевкусия. Но он сдерживался... едва-едва. Не из милости — он хотел вкусить, насладиться. Он навис над Хьюго, как хищник в последние секунды перед прыжком — тот самый, что получает удовольствие от дрожи жертвы, от напряжённых бёдер, от вспыхнувшего румянца, поднимающегося к шее. От того, как голос предательски дрожит, когда Хьюго пытается говорить твёрдо. Ликаон был опьянен его видом. От запаха, от звуков, от того, как тело Хьюго выдавало его — несмотря на маску контроля, несмотря на руку, прикрывающую глаза, и прикушенную губу, скрывающую всё более отчаянные звуки. Челюсть Ликаона напряглась, дыхание стало резким. В нём не осталось ни хладнокровия, ни самообладания. Он балансировал на краю, готовый в любую секунду сорваться. И когда он сорвётся — уже не остановится. Дыхание Ликаона было горячим и тяжёлым, обжигало кожу, и с каждой секундой становилось всё тяжелее дышать. Его взгляд опустился, прикипел к мягкому изгибу нижней губы Хьюго, зажатой между идеально белыми зубами. Прикусанная. Покрасневшая. Манящая. Его глаз потемнел от необузданного вожделения — одного только этого вида было достаточно, чтобы волна жара хлынула вниз, туда, где всё было натянуто до предела. Он склонился ещё ниже, губы зависли в сантиметре от губ Хьюго, дыхание смешивалось с его, словно дым, вьющийся перед пламенем. И, намеренно медленно, Ликаон провёл языком по прикушенной губе. Глухой рык вырвался из его горла, как только он почувствовал её — такую мягкую, такую тёплую, что почти обжигала. А Хьюго дрогнул, вдохнул резко и неровно, губы разомкнулись прежде, чем он успел подумать, а всё тело напряглось под ним — от беспомощного, болезненного желания. Он склонил голову, дыхание резким жаром обдало кожу Хьюго. Рука скользнула вниз, сжала его бедро. — Ты даже не понимаешь, как легко доводишь меня до края. А затем он поглотил его. Его рот врезался в губы Хьюго в поцелуе, полном жара, голода и сдерживаемой до боли жажды. В нём не было ни капли нежности — только нужда, только право обладать. Язык ворвался внутрь, впитывая каждый дрожащий вдох, ловя каждый срывающийся со стоном звук, будто он умирал от жажды. И он действительно умирал. Это был мужчина в гоне — потерянный, одичавший, наконец поддающийся звериному инстинкту и пожирающий единственное, что жаждал больше всего на свете. Ликаон не отстранился даже для вдоха. Он целовал Хьюго, как утопающий, — глубоко, яростно, с безумной, сокрушительной жаждой обладания. Его губы двигались с упрямой решимостью, язык без пощады присваивал каждый дрожащий вздох, каждую сладкую ноту из податливого рта — будто он собирался испить все те дыхания, что Хьюго сдерживал от него годами. И всё же рука Хьюго оставалась между ними — лежала на глазах, как последний щит, как вуаль, как крошечный обломок самообладания. Ликаон этого не потерпел. С резким и первобытным рычанием, вырывающимся из его груди, он оторвал губы от Хьюго лишь на мгновение — ровно настолько, чтобы произнести слова, хриплые, полные пылающей жажды: — Не прячься от меня. Его рука резко метнулась вверх, грубые пальцы сомкнулись вокруг запястья Хьюго. Он потянул его вниз — обнажив раскрасневшиеся щёки, затуманенный взгляд разноцветных глаз и губы, припухшие от поцелуев. Хьюго моргнул, ошеломлённый, дыхание сбилось в дрожь, и прежде чем он успел что-либо сказать, прежде чем вообще успел что-то подумать, Ликаон схватил и его второе запястье. Одним плавным, отточенным движением он прижал обе руки Хьюго над его головой, вдавив их в бархат дивана, удерживая их там одной большой рукой. Вторая рука скользнула вниз по обнажённому торсу, когти мягко прочертили огненную дорожку по горячей коже, заставив тело Хьюго выгнуться, дёрнуться, задыхаясь под гнётом этого неумолимого взгляда. Прижат. Обнажён. Его. Из груди Хьюго сорвался непроизвольный стон, и Ликаон ощутил, как тот прокатился по его позвоночнику, словно масло в огонь. Ликаон наклонился ближе, его губы вновь скользнули к уху Хьюго, голос больше не звучал игриво — только тёмно, хрипло, голодно. — Посмотри на себя… дрожишь из-за меня. Мокрый, раскрасневшийся, отчаянный. Тело Хьюго дёрнулось, разом от ярости и от того, что было неоспоримым. Пальцы сжались в тугие кулаки в захвате Ликаона, уши пылали ярко-красным, и голос, сорвавшийся с губ, был слабым — но в нём всё ещё жила гордость, упрямо цеплявшаяся за остатки контроля. — З-заткнись…! Но то, как он едва заметно прогнулся навстречу жару за спиной, сказало за него всё остальное. Дыхание Ликаона обжигало кожу, когда его губы начали опускаться ниже, оставляя после себя руины прошепченной угрозы, низкий рык всё ещё вибрировал в горле. От уха к линии челюсти он прокладывал поцелуи — медленные, жгучие, отмеренные с пугающей точностью. Каждый касался кожи, будто оставляя метку. Каждый был тяжелей прежнего. Его клыки едва скользили по нежной плоти, не прокалывая её, но оставляя после себя зудящее предчувствие — предостережение и обещание в одном. А потом его губы добрались до шеи Хьюго. Его язык скользнул по изгибу, где плечо переходило в шею, медленно, плавно, словно расплавленный металл, пробуя соль пота на горячей коже. Когда он вцепился зубами — резко, достаточно сильно, чтобы Хьюго ахнул, — это было не милостью, а меткой. Собственнической. И Ликаон застонал в этот момент, низко, с таким жаром, что звук будто отозвался эхом прямо в груди Хьюго. Но он не остановился. Ниже — к ключице, к центру груди. Его дыхание становилось всё тяжелее, всё глубже, словно близость не насыщала, а лишь разжигала голод сильнее. И тогда его губы сомкнулись на одном из сосков — розовом, налитом, напряжённом от ожидания прикосновения. Хьюго выгнулся сразу же, звук — не то стон, не то вздох — сорвался с его губ, когда язык Ликаона скользнул по чувствительной коже: влажно, медленно, с тягучей дразнящей тщательностью. Он обвел сосок круг за кругом, затем впился в него губами, легко сжимая острыми зубами, словно пробуя, смакуя каждый дрожащий отклик, и сам застонал — так, будто вкус Хьюго сводил его с ума. Свободная рука скользнула под бедро Хьюго, сжала крепко, властно, будто удерживая его здесь, будто одной руки было недостаточно — нужно было больше, ближе. А рот уже перешёл к другому соску, лаская, кусая, утешая после укусов, вновь терзая — целиком, без остатка. Хьюго извивался под ним, запястья все еще были прижаты над его головой, беспомощный под неустанным вниманием. Не в силах больше прикрываться вуалью своей руки, он отвернул лицо в сторону, обнажив изящную линию шеи в беспомощном, бессознательном подношении. Пряди золотистых волос прилипли к его поцелованной потом коже, спадая на один глаз свободными, спутанными волнами. Его привычно безупречный облик оказался разрушен — и разрушен до невыносимой красоты. Его нежные веки дрогнули, опускаясь, отбрасывая тень длинных ресниц на пылающие щёки. Он был словно картина, застывшая в недописанном мазке: дрожащая от дыхания, застывшая на грани — между гордой бравадой и капитуляцией. Он молчал. Его дерзкий язык теперь отяжелел, слова застряли в горле. Тело говорило за него: медленный прогиб в спине, напряжённые под тяжестью Ликаона бёдра, приоткрытые губы, с которых срывались дрожащие вдохи — всё молило, всё умоляло. Он не хотел слышать больше. И всё же он жаждал этого. Жаждал хриплого, раскалённого голоса у своего уха, жаждал рта, что без пощады поклонялся его груди, жаждал того, кто, несмотря на звериную сдержанность, держал его как нечто одновременно драгоценное и опасное. И Ликаон... наблюдая, как тот тихо разваливается под его прикосновениями, наблюдая Хьюго — своего Хьюго — проигрывающего войну с собственной гордостью... Это лишь разжигало его голод ещё сильнее. — …х-хва… уже.. хватит тратить время на это… — выдавил Хьюго, голос неровный, прерываемый томными вздохами, что вырывались из-под припухших губ. Это была попытка сохранить самообладание, последний слабый огонёк контроля, гордость, вспыхивающая едва заметным пламенем сквозь жар и пелену удовольствия. Протест, созданный не для того, чтобы его услышали, а чтобы выжить. Но Ликаон не отступил. Наоборот, его взгляд лишь потемнел от звука этого голоса — мягкого, разбитого, пытающегося и терпящего поражение в попытке командовать. Это пробудило в нём что-то глубже, что-то опасно близкое к одержимости. Он оторвал губы от груди Хьюго, губы блестели, дыхание было горячим. Захват на запястьях Хьюго над головой оставался крепким, в то время как другая рука скользнула вниз. Она провела по изгибам торса, перебирая дрожащие мышцы, пока не достигла плоского живота, где ещё блестели остатки влаги, мерцавшие в тусклом свете. Липкие, тёплые, и неоспоримые. Пальцы Ликаона провели по ним, собрав капли. И когда он поднял руку, между пальцами и кожей Хьюго растянулась блестящая нить, ловя свет. Он усмехнулся с мрачным почтением, словно это доказательство, эта истина была святее всего, что Хьюго когда-либо произносил вслух. — Твоё тело... гораздо честнее твоего прекрасного языка. Он дал Хьюго увидеть влагу, доказательство, правду того, как глубоко тот уже развалился на части. — А теперь, — прошептал Ликаон, наклонившись ближе, губами коснувшись уха Хьюго, — посмотрим, какую ложь я ещё смогу разоблачить. Он медленно выпрямился, словно зверь, дарящий добыче кратчайшую передышку. Это не было проявлением милосердия, а скорее желанием растянуть мгновение предвкушения. Двигаясь, он отпустил запястья Хьюго. Но руки Хьюго не упали. Они остались точно там, где тот держал их — вытянутыми над головой, мягкими и раскрашенными в румянец, отмеченными глубокими красными вмятинами, явными следами крепкого захвата. Вмятины словно тихо напоминали, насколько отчаянно Ликаон держал его; как он владел им. Запястья Хьюго прижимались к бархату оттоманки, будто сама память о захвате удерживала его на месте. Это уже было не просто ограничение — это было воспоминанием. Тело помнило, что оно было сковано, и отказывалось забывать. Ликаон сорвал с себя одежду когтистой рукой — грубо, намеренно. Мышцы перекатывались под шерстью при каждом движении, каждый вдох будто стягивал жар комнаты туже. Всё его тело источало пульсирующее тепло и голод, и стоило лишь увидеть, как обнажается его торс, как у Хьюго перехватило дыхание, а бёдра непроизвольно сжались плотнее. Теперь он стоял во весь рост, его массивный силуэт отбрасывал тень в лунном свете. Шерсть струилась по его плечам, рукам, груди — местами густая и жёсткая, местами мягкая, шелковистая. Торс — мощный, дикий, первобытный. Он больше не был тем сдержанным, молчаливым существом, которого Хьюго когда-то нарочно провоцировал, чтобы заставить сорваться. Он был обнажённым. Диким. Необузданным. Другой рукой Ликаон поднял два пальца — всё ещё блестящие от влажности Хьюго, покрытые соками, сияющие в мягком свете. Он подвёл их к губам медленно, не торопясь, и всё это время не отводил от него взгляда — хищного, немигающего. Его язык встретил беспорядок, медленно и бесстыдно. Он облизал пальцы по всей длине, с жадностью, не скрываясь, обвивая их, смакуя каждую крупицу, словно наслаждение Хьюго было единственной пищей, которую он когда-либо знал. Последнюю тянущуюся каплю спермы, прилипшую к его губам, он втянул с низким, сдавленным звуком, урчащим где-то глубоко в груди. У Хьюго задрожали ресницы, горло подёрнулось, когда он сглотнул. Руки всё ещё оставались над головой, удерживаемые на месте призраком хватки Ликаона. Он чувствовал на себе взгляд — обжигающий, всеобъемлющий. Видящий всё. Присваивающий. Ликаон позволил последнему пальцу медленно соскользнуть с губ, выдыхая тихо — жарко и прерывисто. Он вновь склонился ближе, и тени обвили его шею, плечи, мягко скользили по меху, пока дыхание клубилось у губ Хьюго, горячее, будто дым. А затем, голосом хриплым, пропитанным жаждой и похотью, он прошептал: — Сладкий… и безумно притягательный. И — среди жары, пульсации и прерывистого дыхания — каким-то чудом, почти невероятно, Хьюго нашёл крошечное, тонкое пространство в затуманенном сознании, чтобы подумать. И мысль эта была — возмущение. Абсолютный бесстыдник! Вот кто такой Ликаон. Абсурдный. Невыносимый. Дерзкий до безобразия. Его рот, язык, взгляд, слова — каждое движение сочилось сырой, неприкрытой жаждой. Ни намёка на сдержанность, приличие или здравый смысл. Он облизывал пальцы, как голодный зверь, рычал свои признания так, будто верил в них до костей, прижимал Хьюго к дивану — и при этом смотрел на него так, будто сам оказался в ловушке. Он что, всегда был таким? Этот вопрос жёг сознание Хьюго, но нет — нет, он знал Ликаона. Знал это сводящее с ума самообладание, выученное молчание. Знал холодную отстранённость, натянутые до предела движения, в которых каждый порыв тщательно подавлялся, зажат в стальных перчатках воли. Это был не тот Ликаон, что скользил в тенях и молча наблюдал. Это был зверь, сорвавшийся с цепи. Волк, вырвавшийся на свободу, охваченный гоном, инстинкты которого обнажены, как огонь, разлитый по снегу. Это должен был быть гон. Да. Несомненно. Это было единственным объяснением того, как Ликаон теперь возвышался над ним — дикий, покрытый мехом, дышащий, как существо на грани срыва, говорящий так, будто сам жар желания захватил его голос. Это было немыслимо. Это приводило в ярость. И всё же… тело Хьюго отзывалось прежде, чем он успевал подумать — бёдра двигались навстречу, запястья подрагивали в призрачной хватке, губы распахивались, словно моля о новом падении, новом разрушении. Это нечестно. Но хуже всего было то, что он хотел ещё. — У тебя гон! — выдохнул Хьюго, слова сорвались с его губ как всплеск — смесь негодования и рассеивающейся сдержанности. — Это... разве не больно?! Голос дрожал, ломался на концах, спотыкался о прерывистое дыхание, что прокатывалось по его оголённому телу, и ничем не напоминал резкий выпад, каким он задумывался. Бёдра его шевельнулись — инстинктивно, беспокойно — под нависшей фигурой Ликаона, всё ещё застывшие в подчинении призрачной хватке и сводящем с ума взгляде, пронизывающем до костей. Уголки губ Ликаона медленно изогнулись в усмешке, тёмной и почти звериной — наполовину ухмылка, наполовину оскал. — Больно?.. — повторил он, голос его был, как раскалённый гравий, тягучий, пропитанный жаждой. Он не ответил словами. Не сразу. Вместо ответа его рука, до того лежавшая на животе Хьюго с безошибочной притязательностью, начала опускаться ниже — дюйм за дюймом, неторопливо, с расчётом. Когтистые пальцы тянулись вниз по напряжённой, чувствительной коже, оставляя за собой раскалённый след. Дыхание Хьюго перехватило, спина чуть выгнулась — почти незаметно, но неоспоримо. — Это невыносимо, — прошептал Ликаон наконец, склоняясь к нему, чтобы впиться в шею обжигающим поцелуем. Язык скользнул по коже, вкус соли, вкус жажды — и он застонал, низко, глухо, так, что звук пронёсся дрожью по всем костям Хьюго. — Но смотреть на тебя вот так... — его рука скользнула ниже, минуя пояс, стирая последнюю грань между дразнящим касанием и обнажённой правдой. Подушечки пальцев едва задели его длинну — горячую, уже влажную от предвкушения. — Извиваешься... пылаешь... молишь, пусть даже без слов... Хьюго впился зубами в губу, крепко, до боли, сдерживая стон, готовый вырваться на свободу. Ликаон поднял взгляд — голос стал шёпотом пламени: — Больно… но это такая сладкая боль. А затем его рука вновь двинулась — на этот раз без пощады. Широкие пальцы сомкнулись полностью вокруг пульсирующего, влажного от желания члена. Хьюго вскрикнул — громко, без фильтра, без защиты. Обжигающее касание пронеслось по телу, как молния, заставив его судорожно выгнуться, словно струна. Мышцы натянулись до предела, а стоны, сорвавшиеся с его губ, были хриплыми, дикими — будто тайна, которую вырвали наружу без предупреждения. Его руки метнулись к лицу, попытались заглушить звук, вернуть хоть каплю самообладания. Но Ликаон не позволил. В следующее же мгновение он оказался на нём — его рот обрушился на губы Хьюго в поцелуе, полном языка, голода и безжалостного, необратимого присвоения. Острые клыки скользнули по его губам — а потом он укусил. Сильно. Достаточно, чтобы прорвать кожу. Хьюго дёрнулся, резко втянул воздух, тело затрепетало под гнётом жара — но он даже не попытался отстраниться. Боль была острой, короткой, и тут же сменилась на что-то куда более глубокое и опьяняющее. Ликаон отстранился всего на дюйм, лишь для того, чтобы увидеть, как на нижней губе Хьюго распускается кровь — яркая, насыщенная, алая. Она медленно выступала в месте укуса, блестящая, свежая, и Ликаон застонал, когда аромат её коснулся его чувств: пьянящий, полный жара, желания — и Хьюго. Он слизал её. Медленно провел языком по губам Хьюго, покрывая свой рот этим алым пятном, смакуя вкус, будто это не просто поцелуй, а нечто куда более запретное, более изысканное. Кровь смешалась со слюной — тёплая, металлическая, — раскрашивая его рот в цвет греха. Когда он заговорил, голос его был хриплым, пьяным от желания: — Не прячься… позволь мне услышать, как сладко ты звучишь, когда разбиваешься на части. И его рука, всё ещё сжимающая член Хьюго, задвигалась яростнее — жестоко и в то же время будто преклоняясь. Хьюго был на грани. Жар, копившийся внутри Хьюго с каждой секундой, разгорался нестерпимым огнём — он уже стянулся тугим узлом внизу живота, и напряжение готово было взорваться. Дыхание срывалось короткими, рваными вздохами, грудь судорожно вздымалась, капли пота собирались на висках, золотистые пряди прилипали к раскрасневшейся коже. Его спина снова выгнулась, бёдра дрожали под весом Ликаона, а зрение расплывалось. В уголках глаз, помимо воли, выступили слёзы, когда голова откинулась назад с сдавленным всхлипом, губы всё ещё были окрашены алым — следом от жестокого поцелуя. Он распадался на части — прекрасно, без остатка — готовый сорваться в ослепляющую, безудержную разрядку. Но именно в тот миг, когда он уже почти переступил край, когда жар вот-вот должен был прорваться... Ликаон двинул большим пальцем. Нажал — твёрдо, жестоко, намеренно — и остановил его. Хьюго издал отчаянный, надломленный звук — тело вздрогнуло, содрогнулось, когда удовольствие, уже сорвавшееся с крючка, было вырвано у него в самый последний миг. Пальцы судорожно вцепились в бархат под ним, глаза распахнулись в неверии, рот приоткрыт — мольба так и не оформилась в слова. — Н–нет…! — всхлипнул он, дыхание сбивчивое, дрожащее, каждый нерв вспыхивал огнём неудовлетворённости. — …Аргх... хаа... Л—Ликаон…! Над ним — взгляд, полный безумия и пыла, губы, залитые кровью, скривились в искривлённой усмешке. — Ты не кончишь… пока я не попробую это. А потом он склонился снова — его рот обрушился на него с жадностью человека, готового сожрать само небо. — Я… я тебя убью, Ликаон! Клянусь, я…! Голос Хьюго сорвался — в нём пылала ярость, отчаяние, дрожащая гордость, цеплявшаяся за остатки самообладания. Но он не успел договорить. Не успел собрать в кулак хоть одно слово возмущения — Ликаон обхватил его член ртом полностью. Сразу. Целиком. Горячо. Влажно. Без пощады. Фраза Хьюго захлебнулась в стоне — оголённом, хриплом, слишком громком, чтобы в нём осталось хоть что-то от сдержанности. Его спина выгнулась дугой, тело дернулось, пальцы вцепились в бархат, как в спасение, и узел внутри него разорвался — яростно, ослепительно. Разрядка захлестнула Хьюго, волной такой мощной, что она вырвала из его груди весь воздух. Зрение затуманилось, слёзы скатились по щекам, тело дрожало в конвульсиях, а из горла сорвался крик — высокий, беспомощный, разбитый, окончательно сломленный. А Ликаон — принял всё. Проглотил до последней капли. Его рот сомкнулся на всей длине, не отступая, не отводя взгляда, жадно впитывая каждый пульс, каждую дрожь, каждый отчаянный вздох Хьюго, как будто всё это было заслужено. Язык не останавливался, лаская до самого конца, пока горло Ликаона ловко работало, поглощая этот райский нектар — без стыда, без колебаний, не отпуская его ни на миг. Когда он наконец отпрянул, по его губам блеснула тонкая нить влажного сияния. Он медленно слизал её — лениво, с наслаждением. А потом поднял взгляд. Его глаз всё ещё пылал дикой, хищной жаждой, но голос стал низким, благоговейным. — Теперь я знаю, каков на вкус рай… Хьюго лежал, раскинувшись на кушетке, тело дрожало, грудь судорожно вздымалась в рваном дыхании. Руки, наконец, опустились — бессильно, по бокам, пальцы едва подёргивались, будто не до конца веря, что всё ещё принадлежат ему. Его взгляд был расфокусированным, веки опущены, глаза затуманены — он смотрел куда-то сквозь потолок, потерянный в пелене блаженства, что только что разорвала его изнутри. Жар всё ещё тлел под кожей, но теперь он был отдалённым, едва ощутимым, словно и нервам требовалось время, чтобы прийти в себя. Золотые волосы прилипли к влажным щекам, ресницы отяжелели от слёз, готовых сорваться. Губы оставались приоткрытыми, он ловил воздух в коротких, сбивчивых вдохах — слишком выжат, чтобы говорить, слишком обессилен, чтобы пошевелиться. А Ликаон смотрел на него сверху — нависал, всё ещё окружая, и в его единственном глазу буря утихла смягчившись чем-то то другим. Чем-то грубым. Собственническим. — Я... Я тебя не прощу! Я... ааа! Слова вырвались из него прерывистыми звуками, колеблясь между праведной яростью и потрясённым смущением. Хьюго только начал приходить в себя — ощущения, подобно отступающим волнам, медленно возвращались в его обессиленное тело. Туман в голове начинал рассеиваться, и гордость, пусть ещё хрупкая, уже поднимала голову, натягивая на язык первую по-настоящему угрожающую фразу — пока Ликаон не пошевелился. Без предупреждения, сильные лапы, покрытые мягкой тёмной шерстью, скользнули под его всё ещё подрагивающие от послевкусия бёдра. Он поднял их с ужасающей лёгкостью, раздвинул и приподнял, выставив Хьюго напоказ — открыто, бесстыдно, так, что тело будто просилось быть взятым заново. Хьюго захлебнулся коротким, высоким звуком — смесью шока и изумления. Жар вспыхнул на его щеках с пугающей силой. — Л-Ликаон—! Но голос Ликаона прозвучал глухо и низко, пронизанный редким для него самообладанием — таким хрупким, что оно трещало по швам с каждой секундой. — Можешь проклинать меня сколько захочешь потом, — прошептал он, и в этом спокойствии, столь неуместном после дикого акта, вдруг прозвучала искренность. — Я приму каждую из твоих угроз, когда придёт время. Он опустил лицо, дыхание горячей тенью скользнуло по чувствительной коже, губы коснулись внутренней стороны бедра Хьюго. — Но пока во мне осталась хоть крупица ясности... — его единственный глаз потемнел, когда язык медленно прошёлся вдоль маленькой родинки, прячущейся на внутренней стороне бедра, —...я собираюсь подготовить тебя так, как ты этого заслуживаешь. — Ох… Слово вырвалось из губ Хьюго в еле слышном выдохе — голос слабый, затуманенный остатками наслаждения. Его тело всё ещё подрагивало в крепких руках Ликаона, рот приоткрыт... И всё же сквозь жар и изнеможение прорвался проблеск ясности. — С-смазка... — прошептал он. — У меня есть... в комнате... Он даже не успел договорить, прежде чем Ликаон замер. Пальцы на его бёдрах вцепились крепче, грудная клетка медленно поднялась — тот самый вдох, каким дышат хищники перед прыжком. Единственный алый глаз сузился, наполнившись чем-то диким, тёмным и безоговорочно собственническим. Смазка. Мысль пронеслась по затуманенному гоном разуму, как шип, рвущий плоть изнутри. Почему у Хьюго была смазка? Он держал её для себя? Или… использовал с кем-то ещё? Ликаон не задал ни одного из этих вопросов. Его гон не оставлял места для логики. Глухое рычание прорвалось из глубины горла, низкое и хищное, пока его взгляд скользил вниз — по дрожащему, обнажённому телу Хьюго. Его слюна уже начала меняться, сгущаться — жестокий дар природы для волка-тирена в гоне. Тёплая, обволакивающая, идеально созданная, чтобы подготовить пару. Слишком идеальная, чтобы понадобилось что-то или кто-то ещё. Он не озвучил свою ревность. Он воплотил её. — Не нужно, — прорычал он. Это даже не было голосом — скорее выдохом, полным ярости и желания. Ликаон рванул бёдра Хьюго выше, раздвинул их шире, прижал его к себе, распластав, как добычу под клыками и пламенем. И без предупреждения его рот опустился. Его язык прошёлся по чувствительной коже с одержимой, хищной яростью, от которой у Хьюго перехватило дыхание. Он прорвался сквозь нетронутое кольцо мышц и проник глубже, впечатывая свою гонную, густую слюну жадными, настойчивыми движениями, оставляя мокрый, небрежный след, словно клеймо. Каждое движение было грубым. Тщательным. Дикарским. Его когти вонзились в бёдра Хьюго, удерживая его на месте, не позволяя сомкнуться, пока язык опускался всё ниже, становился влажнее, медленнее — но никогда не мягким. Звуки, наполнявшие комнату, были первобытными, непристойными — влажные, чавкающие, неумолимые. И сопровождались только сбивчивыми, беззащитными всхлипами Хьюго, чьи ноги подрагивали от перегрузки. Ликаон пожирал его. А Хьюго мог лишь дрожать под ним — взятый, помеченный, покрытый до самого нутра звериным инстинктом. Его. Тело Хьюго дёрнулось, пронзительный вскрик застрял в горле, когда язык Ликаона прорывался глубже — скользкий, горячий, движимый инстинктом. Его стенки инстинктивно сжались, пульсируя. Давление, жар, неумолимый ритм — всё это заставляло тело сотрясаться в дрожи, бёдра подрагивали в железной хватке Ликаона. Растяжение было резким, безжалостным. Густая слюна волка покрыла его за считаные секунды, тёплая и обволакивающая, подготавливая куда тщательнее, чем Хьюго мог себе представить. Он извивался, выгибаясь дугой на софе, одна рука метнулась вниз, нащупывая волосы Ликаона, вторая вцепилась в подушки — с такой силой, будто от них зависело его спасение. —П-погоди—! — взмолился Хьюго, голос высокий, ломкий, пропитанный отчаянием до последней буквы. — Л-Ликаон, подожди... п-просто... ик—п-просто подожди...! Но Ликаон даже не замедлился. Его единственным ответом стал гортанный рык, прокатившийся вибрацией по самым чувствительным точкам Хьюго, заставляя всё тело содрогнуться. Когти впились глубже в его бёдра — удерживая, раскрывая, оставляя метки, будто напоминание, вырезанное на плоти: чей он в эту секунду. Ликаон снова толкнулся языком внутрь — глубоко, жадно, обводя, размазывая, метя — движимый не терпением, а чистым, инстинктивным, звериным вожделением. Хьюго издал хриплый стон, он вцепился зубами в губу так сильно, что почувствовал вкус крови, а в уголках его разномастных глаз заплясали слёзы. — Я... я сказал подожди..! — заскулил он, дрожа, когда жаркая скользкая полнота внутри заставило почувствовать себя слишком готовым, слишком рано. — Ликаон... это так странно! Ч-что ты сделал со мной..!? И Ликаон, наконец приподнявшись хоть немного, с блестящими губами и подбородком, посмотрел на него своим диким, звериным глазом. Уголок его рта дернулся в хищной усмешке. — Привыкнешь, — прорычал он и вновь опустился, чтобы пожирать его без остатка. Хьюго больше не владел своим телом. Каждое движение языка Ликаона било током по позвоночнику, мышцы судорожно сокращались от неконтролируемых спазмов. Этот жар, эта скользкость, безжалостный ритм — всё было слишком: слишком много, слишком глубоко, слишком идеально. Пальцы Хьюго метались по бархату под ним, в отчаянной попытке ухватиться за что-то, хоть за что-нибудь, что бы не дать себе утонуть. Но никакой опоры, кроме Ликаона, не существовало. А Ликаон и не думал останавливаться. Его рот работал с подпитываемой гоном сосредоточенностью, граничащей с безумием. Каждый выверенный, целеустремлённый жест языка всё глубже и глубже покрывал внутренности Хьюго, тщательно подготавливая его. Его загустевшая слюна обеспечивала скольжение настолько гладкое, что оно становилось невыносимым. Каждый раз, когда Хьюго начинал думать, что способен перевести дыхание, Ликаон проникал глубже, двигался сильнее, поглощал жаднее. Давление нарастало стремительно и без пощады. Бёдра Хьюго дрожали, пятки скользили по подушкам. Его тело напряглось, спина выгнулась в дугу, когда это безумное удовольствие вновь вспыхнуло бурей у основания позвоночника. Он дотянулся дрожащей рукой, вцепился в волосы Ликаона, голос оборвался на полувздохе. — Н-не... не делай этого снова, я... я не смогу—! Но он мог. И Ликаон это знал. А когда его язык вновь коснулся того самого, безжалостно чувствительного места — Хьюго закричал. Его второй оргазм пронесся сквозь него, яростнее первого. Ноги дёрнулись, тело выгнулось в конвульсиях, а семя выплеснулось без прикосновений. Грудная клетка судорожно вздымалась, рот был распахнут в беззвучном крике, прежде чем из горла вырвался рваный, сорванный стон. Слёзы текли уже свободно, не сдерживаемые ничем. Ликаон не остановился. Он пил его до дна, ловя каждый всплеск, язык его работал жадно, будто сам вкус был его единственной пищей. А потом он сделал это снова. Тот же угол, то же давление. И без того перенасыщенное ощущениями тело Хьюго затрепетало, дёрнулось в невыносимой чувствительности. — Л-Ликаон—! Ох... т—там...ах! Его голос сорвался в жалобный всхлип, когда третий оргазм настиг его без пощады. Бёдра вздрогнули, выгнулись, пока наслаждение вновь не обрушилось на него — нестерпимое, блаженное, вырывающее из него ещё больше, чем прежде. К концу Хьюго лежал обмякший, без костей, дыхание рвалось из него обрывистыми, беспорядочными вдохами. Пальцы оставались сцеплены в волосах Ликаона — последняя ниточка, удерживающая его от того, чтобы совсем развалиться. Хьюго едва успевал дышать. Его грудь тяжело вздымалась, дыхание сбивалось, слёзы всё ещё стояли на глазах, дрожали на ресницах. В теле — сплошное послевкусие, пульсация, тремор, каждая клеточка болезненно откликалась на малейшее прикосновение. Он дрожал от переизбытка, но Ликаон... Ликаон не остановился. Его рот всё ещё был там — горячий, влажный, неумолимый. Язык продолжал работать с тем же упорством, с той же жаждой, с тем же хищным, собственническим инстинктом, который всего минуту назад вырвал из Хьюго последние крики. — Н-нельзя, подожди—Ликаон, я… я только что…! — Хьюго всхлипнул, голос сорвался окончательно. Его пальцы всё ещё сжимали волосы Ликаона — но уже не крепко, а умоляюще, почти прося пощады, а не сопротивляясь. Но волк-тирен, ослепленный гоном, не послушал. Низкий рык снова прошёлся по комнате, вибрацией пробираясь сквозь тело Хьюго, и язык Ликаона, горячий, влажный, пропитанный желанием, вновь нашёл чувствительное место внутри. Тело Хьюго дернулось. Бёдра Хьюго судорожно сжались вокруг головы Ликаона, спина выгнулась в дугу, когда из его горла вырвался ещё один, более громкий и хриплый стон. Пальцы вцепились в простыни, ноги задрожали, едва удерживаясь под напором новых ощущений. — Я... я не могу! — сорвалось с его губ, голос дрожал. — Я с-снова... ах~! И он действительно снова кончил. Без малейшего прикосновения к себе, без предупреждения — оргазм обрушился на него, как удар молнии. Четвёртая волна накрыла с яростью, что разрывала изнутри, выбивая крик, почти всхлип, пока тело Хьюго вновь сотрясала невыносимо острая, жгучая вспышка наслаждения. Ликаон поглощал его до последней капли, не отрываясь ни на мгновение — будто и это, как и всё остальное, принадлежало ему по праву. А Хьюго, перевозбужденный, весь в испарине и послевкусии, окончательно рухнул в мягкость бархата под собой — разбитый, опустошённый до самого основания. Ликаон, наконец, замедлился. Язык провёл последний, нарочно неторопливый, томительный мазок — задержался на долю секунды, прежде чем он отстранился. Дыхание было горячим, подбородок и губы блестели от влажного следа. Он замер, вглядываясь в открывшееся перед ним зрелище: Хьюго дрожал, со слезами на раскрасневшемся лице, грудь вздымалась в рваном дыхании — тело, без остатка принадлежащее ему, не оставляло сомнений в том, кому оно теперь подчинено. Четыре разрядки, одна за другой, оставили Хьюго почти бескостным, безвольно растянувшимся на простынях: бёдра всё ещё подёргивались, руки лежали вяло, золотые пряди прилипли к влажной от пота коже, а приоткрытые губы дрожали в полузабытьи, захлёбываясь в избытке ощущений. Но Ликаон... всё ещё выглядел голодным. Его глаз, пылающий тем самым хищным, алым светом, не отрывался от Хьюго, пока он медленно поднимался в полный рост. В нём не было ни сомнения, ни колебаний. Гон струился по венам, жёг изнутри — но не дикой яростью, а лихорадочным восторгом: Хьюго был готов. Готов принять его — весь, до последней грани, пропитанный не только инстинктом, но и намерением. Молча, без тени усилия, Ликаон наклонился и поднял его: одна рука мягко легла под спину, вторая — под колени. Хьюго издал тихий, невольный звук удивления — тот самый сдавленный стон, когда тело уже не в силах сопротивляться ничему, кроме собственного существования. Ликаон зашагал вперёд. — Где? — спросил он, голос стал ниже. Хьюго моргнул, глядя на него снизу вверх, глаза — один светлый, другой тёмный — с трудом удерживали фокус. Его губы приоткрылись, но слова не спешили появиться, застряв где-то между мыслью и дыханием. — …Налево… — прошептал он наконец, едва слышно, губами коснувшись ключицы Ликаона. Ни секунды сомнений — тот сразу свернул в нужную сторону, неся своего дрожащего партнёра по коридору с безмолвной уверенностью хищника, который получил желаемое и не собирался выпускать его из лап. Ликаон распахнул дверь плечом, мягкий полумрак скользнул по комнате, отбрасывая длинные тени на стены. В его объятиях — дрожащая, иссечённая наслаждением красота. Он шагал с той самой целеустремлённостью, что появляется, когда тело ведёт само — стоило лишь Хьюго прошептать «налево», и Ликаон уже знал дорогу. У кровати он остановился, опустил Хьюго в объятия простыней с поразительной бережностью. На миг замер. Просто смотрел на него. Золотистые пряди растрёпаны на подушках, кожа раскраснелась, будто светится изнутри, грудь едва заметно поднимается и опускается в темпе усталого, медового послевкусия. Он всё ещё был где-то между явью и сном. Всё ещё податлив. Всё ещё — его. Ликаон задержался у края кровати. Его руки потянулись к ремню, пальцы легли на пряжку. Но вдруг остановились. По телу прокатилась волна жара — новая, хищная волна гона ударила в позвоночник, словно штормовая стихия, готовая вновь утянуть его на дно. Ликаон стиснул зубы, грудь вздыбилась от резкого вдоха. Его глаз вспыхнул ярче — глубже, насыщеннее. Полночь была близко. Он обернулся, нащупал в куче торопливо сброшенной одежды свое пальто — и вытащил что-то из-под подкладки. Маленький чёрный шприц. Он вернулся, подошёл к краю кровати и опустился на колени. Одной рукой коснулся щёки Хьюго, мягко поворачивая его лицо к себе. — Хьюго, — проговорил он негромко, голосом натянутым, словно последняя нить рассудка вот-вот лопнет. — Посмотри на меня. Всего на секунду. Глаза Хьюго медленно распахнулись, веки тяжело дрожали от усталости. Но голос Ликаона и та тревожная серьёзность, что звучала в нём, заставили его моргнуть, всматриваясь в знакомые черты. — До полуночи осталось всего несколько минут, — сказал Ликаон, вкладывая холодный корпус шприца в его ладонь. — И тогда я потеряю остатки самоконтроля. В его голосе звучала нежность — хрупкая, искренняя, затерянная среди звериного голода, уже царапающего его изнутри. — Ты не сможешь одолеть меня, даже если попытаешься, — продолжил он, и за тем, как в его глазах бурлило желание, всё же прятался крошечный отблеск вины. — И я не остановлюсь. Пока всё во мне не будет полностью удовлетворено. Он сомкнул пальцы Хьюго вокруг шприца. — Если будет слишком... если ты почувствуешь, что больше не можешь, используй это. Оно вырубает меня сразу. Повисла тишина. Ни звука, кроме дыхания Ликаона, гулкого удара сердца Хьюго и неумолимого тиканья времени, приближающего полночь. — Надеюсь, тебе это не пригодится, — прошептал Ликаон наконец. Скорее себе, чем ему. Голос его стал глуше, и в этой глухоте прятался голод. — Но выбор за тобой. Затем он встал. И ремень, наконец, распахнулся. Хьюго моргнул медленно, всё ещё плывя в густом мареве истомы и усталости, пальцы расслабленно держали холодный вес шприца рядом на простынях. Слова Ликаона — "полночь", "контроль", "слишком" — доходили до сознания обрывками, будто сквозь вату, прилипшую к каждой мысли. И всё же что-то в нём шевельнулось. — А... есть ли какие-нибудь побочн— — начал он хрипло, сбитым дыханием, но договорить так и не успел. Его глаза, все еще остекленевшие и с тяжелыми веками, опустились ниже. И он увидел его. Ремень теперь расстегнут; последний слой одежды сброшен. И то, что лежало под ним, заставило Хьюго затаить дыхание. Пелена истомы на глазах как будто рассеялась. Остались только удивление… и растущий ужас. Он вдохнул резко, губы разомкнулись сами собой: — О-ох! Тело Ликаона — и без того внушительное — теперь казалось ещё больше, напряжённое и налитое силой до предела. С него будто стекала сама суть желания. Его размер... его длина, его обхват, потемневший и пульсирующий из-за гона... это было чудовищно! Толстые вены оплетали ствол, кончик блестел, скользкий и сочащийся от неустанного накопления неудовлетворенного желания. Неудивительно, что его инстинкты вышли из-под контроля... неудивительно, что он его предупредил… — Э-это не… — голос Хьюго надломился, он моргнул, уставился, слегка приоткрыв рот. — Ты не был таким большим раньше… Глаз Ликаона вспыхнул насыщенным алым светом, дыхание сбилось, а губы дрогнули в усмешке — хищной, почти игривой, но оттого только страшнее. Он не отрывал взгляда от Хьюго, следя за каждой переменой в его лице: как приоткрылись губы, как сорвался с них хриплый вдох, как зрачки резко расширились, будто он увидел нечто запретное или опасное. Будто само зрелище ударило в грудь, сбивая дыхание. Сначала он молчал, просто стоял в полутени, полностью распалённый и безудержный. Его длина тяжело висела между бедер, опухшая от желания. То, как Хьюго смотрел, широко раскрыв глаза и затаив дыхание, только сильнее разжигало в нем хищника. Но затем он заговорил, голос его звучал с оттенком голода и грубой правды. — Я же говорил тебе... — прорычал он, делая шаг вперёд, позволяя Хьюго увидеть каждый сантиметр того, что надвигается на него. — Теперь я другой. Его глаз горел, когда он наклонился над кроватью, упёршись одной рукой у плеча Хьюго, тело его нависало, словно живое пламя. — Мы не в прошлом, — прошептал он у самого уха Хьюго. — И я — не тот же самый. Хьюго вздрогнул. Его взгляд снова опустился, затем с неверием метнулся обратно. Огромный размер, толщина... всё это заставило его и без того перевозбужденное тело напрячься в смеси тревоги и желания. Его бёдра инстинктивно сомкнулись, но тело Ликаона уже легко раздвигало их вновь. — О-он вообще... войдёт...? — выдохнул он, голос дрожал, щеки пылали, пальцы вцепились в простыню под собой. Ликаон не ответил. Он лишь низко зарычал — тёмно и собственнически. Затем поцеловал Хьюго так, будто это был единственный ответ, который ему нужно было дать. Ликаон навис над ним, взгляд раскалённый, дыхание тяжёлое от всего, что он сдерживал. Хьюго лежал под ним, дрожа от остатков удовольствия и нарастающего напряжения от того, что ещё предстоит. Что ещё предстоит принять. Ликаон положил ладонь на дрожащий живот Хьюго, затем опустил её чуть ниже, чуть выше таза. Его прикосновение было тёплым и тяжёлым. Затем он начал чертить пальцами. Вверх. Его когти медленно и собственнически скользили по гладкой коже, прокладывая путь всё выше и глубже. — Здесь, — он прошептал хрипло, — вот куда я доберусь. Рука задержалась чуть выше пупка, взгляд не отрывался от лица Хьюго. — Здесь ты почувствуешь каждый сантиметр меня. Дыхание Хьюго резко сбилось. Его бёдра напряглись, грудь вздымалась с беспомощным звуком, который нельзя было назвать ни протестом, ни покорностью. В горле застрял тихий стон, когда смысл слов полностью проник в него, и внизу разлилось горячее, глубокий жар. Ликаон опустился на колени между раздвинутыми бедрами Хьюго, руки жадно и властно сжимали нежную кожу. Он смотрел на него сверху вниз. Хьюго казался одновременно нервным и прекрасным. Настолько прекрасным... Его разноцветные глаза были наполовину прикрыты, грудь вздымалась в предвкушающих вздохах. Шприц лежал забытый рядом, нетронутый. Ликаон наклонился, его обнажённая грудь скользнула по груди Хьюго, когда он поцеловал его — медленно, глубоко, как в последний миг сдержанности. Затем, выдохнув слова у самых губ, он прошептал: — …Ты — мой. Глаза Хьюго расширились, и что-то болезненно сжалось у него в груди. Было невыносимо жарко... Почему он… ах. Гон. Конечно… Не замечая внезапной растерянности Хьюго, Ликаон направил себя вперёд. Тепло его тела прижалось к самому краю — горячее, пульсирующее, едва переносимое. Дыхание Ликаона сбилось, когда он медленно скользнул вперёд, зубы были стиснуты от напряжения, как только его встретило первое тугое сопротивление. Хьюго попытался приготовиться, но то, с чем он столкнулся, оказалось куда больше, чем он мог представить… Его тело сжалось, спина выгнулась на постели, когда он начал растягиваться сильнее, чем считал возможным, за гранью мыслимого. Ликаон зарычал низко, с надрывом, голос дрожал под тяжестью сдерживаемого желания. Но он не сделал рывка. Он просто входил — медленно, мучительно, дюйм за дюймом — пока Хьюго не ощутил ту самую полноту, о которой его предупреждали, пока Ликаон не ощутил, как его окутывает бархатное тепло, принимающее его, даже сквозь дрожащий протест. Ликаон замер, его бёдра остановились, дыхание сбивалось, тело дрожало от напряжения — сдерживать себя было почти невозможно. Он был лишь на полпути. Только наполовину внутри. А под ним Хьюго лежал, дрожа, с остекленевшим взглядом и приоткрытым в беззвучном стоне ртом. Его пальцы вцепились в простыню с мёртвой хваткой, тело изгибалось и извивалось под натиском ощущения, уже доводящего его до предела. Это было слишком. Он не осознавал, не по-настоящему, насколько большим стал Ликаон. То, как его тело пульсировало — горячее, тяжёлое, влажное от жара, рождённого инстинктом… Дело было не только в размере. Это был вес, давление изнутри, касавшееся таких глубин, от которых у Хьюго вспыхивали звёзды перед глазами. Рука Ликаона снова скользнула по животу Хьюго, как раньше. Но теперь он надавил чуть сильнее. — Чувствуешь это? — прорычал он, голос хрипел от жажды и безумной одержимости. — Это — только половина. Хьюго вздрогнул, из его губ вырвался сдавленный, почти сломленный всхлип. — Ч-что...? — выдохнул он, сбивчиво дыша, ноги рефлекторно дернулись, пытаясь сомкнуться — но сильные ладони Ликаона уверенно удержали их разведёнными. — Меня ещё больше, — его губы скользнули к виску Хьюго, дыхание обжигало кожу. — И ты примешь всё до конца. По щеке Хьюго скатилась одинокая слеза — от непереносимой полноты, от ощущения быть настолько заполненным, настолько без остатка принадлежать. Ликаон, всё ещё сдерживая себя, наклонился и поцеловал эту слезу — нежно, почти благоговейно. А потом, с глухим рыком, поднявшимся из глубины груди, вновь начал медленно продвигаться вперёд, будто вонзаясь во что-то священное. И для него так оно и было. До тех пор, пока часы не пробили полночь. Едва уловимый звук — щелчок времени, переворачивающегося через себя, — затерялся в шуме сбивчивого дыхания, шелесте простыней и напряжении, натянутом до предела, готовом разорвать воздух. Ликаон услышал это. Он почувствовал это. Звук отозвался в его разуме, как поворот ключа в замке. И вся его сдержанность — последние крупицы контроля, державшиеся на краю безумия, — лопнули. Мышцы напряглись разом, из горла вырвался низкий, гортанный рык — не приглушённый, не сдерживаемый больше. Его пальцы вонзились в бедра Хьюго, когти пронзили кожу, оставляя легкие следы — метки, предупреждения. Голова опустилась, тело задрожало изнутри, когда гон накрыл его уже не приливом, таившимся под кожей, а бурным, беспощадным потоком. Единственный видимый глаз вспыхнул алым, светясь первобытной жаждой. Шрамированный глаз оставался закрытым — и всё же казалось, что он тоже пробудился. Под ним Хьюго почувствовал перемену. Она прошла сквозь тело Ликаона, словно удар молнии — дыхание стало глубже, зверинее. И то, что уже казалось невыносимым, стало ещё тяжелей. Его бёдра дёрнулись, и Хьюго ощутил, как то, что всё ещё не вошло до конца, пульсирует в нём — и всё же наполняет так, что мысли превращаются в расплывчатый шум. — Л-Ликаон...?— прошептал он, задыхаясь, с широко распахнутыми, затуманенными глазами. Ликаон не ответил — он зарычал. Низко, хрипло, и этот звук отозвался между их телами. Его губы скользнули к виску Хьюго, рычание стихло, уступая хриплому шепоту: — Мой. Затем он начал двигаться. И все, что Хьюго думал, что он пережил до полуночи... было только началом. Его тело двигалось с голодом инстинкта, который освободился, с тем голодом, который отчаянно хотел зарыться так глубоко, что даже время могло бы забыть, где заканчивается одно и начинается другое. Хьюго больше не мог говорить. Его рот приоткрылся, но теперь из него срывались лишь глухие стоны и беспомощные всхлипы. Голос, некогда острый и властный, дерзкий и уверенный, растаял в сбивчивых, прерывистых звуках, вырывающихся с каждым медленным толчком вперёд. Ликаон не остановился. Он всё ещё входил в него, всё ещё растягивал, всё ещё заполнял до краёв. Хьюго вцепился в простыни, в руки Ликаона, во всё, за что только мог уцепиться, его тело дрожало, грудь блестела от пота, кожа вспыхивала алым и розовым от жара. В уголках глаз мерцали слёзы, пока одна за другой волны сокрушительного ощущения полноты накатывали вновь и вновь. Это казалось невозможным. И всё же его тело — несмотря на дрожь, несмотря на всхлипы — принимало это. Руки Ликаона скользнули под его спину, приподнимая, удерживая, пока он, наконец, не вошёл до конца — глубоко, до самого дна, с финальным нажимом, который выбил дыхание из обоих. Хьюго выгнулся, когда ощущение накрыло его, голова откинулась назад с сдавленным всхлипом, голос распался на беззвучные, рваные стоны. Ликаон прижался лбом к его лбу. — Теперь ты мой, — повторил он, как молитву, как единственные слова, что когда-либо знал. Хьюго, слишком запыхавшийся, чтобы ответить, просто вцепился в него — вся суть в слезах, жаре и дрожащем, безоговорочном принятии. Дыхание Ликаона застряло в горле, хриплый рык оборвался на полуслове, застряв где-то между наслаждением и голодной жаждой. В тот миг, когда он оказался полностью внутри Хьюго, напряжение в его теле натянулось, как тетива, слишком сильно натянутого лука. Из глубины его груди вырвался глухой, звериный звук. Тело двинулось прежде, чем разум успел вмешаться, прежде чем хоть что-то могло его удержать. Этот жар, этот запах, это чувство — быть так глубоко внутри того, кто сводил его с ума это сломало его. Он отстранился назад — медленно, едва, ровно настолько, чтобы Хьюго ахнул, — и снова вошёл резко, с силой, от которой задрожал каркас кровати под ними. Движения Ликаона стали первобытным, чистым инстинктом, дикой настойчивостью. Его бёдра толкались вперёд с той яростной жаждой, что рождалась из потребности обладать, пометить, заявить права на то, что было его. Он навис над Хьюго, словно тень, пойманная в отблеске пламени: шерсть вздыблена, мышцы напряжены до предела. Его когти вонзались в простыни по бокам от плеч Хьюго, запирая его в кольце рук, будто в клетке. У Хьюго больше не осталось голоса — лишь стоны и прерывистые, разорванные крики, вырванные каждым движением. Его руки потянулись к Ликаону, но бессильно опали, не выдержав тяжести происходящего — слишком слабы, слишком переполнены, чтобы сопротивляться. — Л-Ликаон… — попытался выдохнуть он, но имя тут же растворилось в новом всхлипе удовольствия, когда очередной толчок врезался глубже, сильнее, невозможнее прежнего. Голова Ликаона склонилась, его нос скользнул вдоль покрытой потом шеи Хьюго, дыхание было горячим, звериным. — Мой, — снова зарычал он, но на этот раз это не было признанием. Это было предупреждение. Запах пота, кожи и едва уловимый след прежнего оргазма Хьюго затуманили его чувства. Разум, когда-то чёткий и сдержанный, утонул в поднимающейся волне гона. Больше не было мыслей, не осталось тактики, не осталось слов — только одно всепоглощающее желание: Спариться. Наполнить. Забрать. Он снова вошёл в Хьюго — глубже, быстрее. Каждый толчок был пронизан лихорадочной настойчивостью, бедра врезались с той первобытной, звериной силой, что шла от самого инстинкта — оставить в нём семя. В голове его билась одна-единственная мысль: Это его пара. Его пара должна быть повязана. Дикий рык вырвался из горла, когда он вогнал себя до предела и замер, всё тело дрожало от усилия сдержаться, вопреки крикам всего существа, требующего: Укусить. Пометить. Повязать. Он ждал — едва, из последних сил, потому что под ним Хьюго извивался, тело перенасыщенное, чувствительное, блестящее от пота и залитое румянцем от нещадного ритма. Его стоны уже перешли в тихие всхлипы, дыхание сбивалось в горле, пока тяжесть и жар Ликаона надавливали на те места, от которых всё его существо содрогалось. — Л-Ликаон... — прохрипел он, голос тонкий, сломанный. — Я... я не могу... слишком...! И всё же он раскрывался под ним. Его тело сжималось и тряслось, умоляя о пощаде — и одновременно просившее большего. Зверь внутри Ликаона зарычал, торжествуя. Его губы опустились к шее Хьюго, скользнули по горячей, влажной от пота коже, зубы едва коснулись чувствительного участка, где пульс бился с бешеной скоростью. Он тяжело дышал, затем его бёдра двинулись вновь — быстрее, безудержнее, потеряв всякую сдержанность. Им правил один-единственный инстинкт, неумолимый, древний, без слов. Он должен был закончить. Довести до конца начатое. Размножаться и не оставлять ни одной части Хьюго нетронутой, неотмеченной или незаполненной. Хьюго сломался. Снова…? Его спина выгнулась дугой, пальцы ног судорожно сжались, когда пятая волна оргазма накрыла его, словно молния, разорвавшая небо. На этот раз не было ни нарастания, ни предупреждения — только безжалостный, яростный ритм движений Ликаона и безумная полнота, что с самого начала не давала сделать ни вдоха. Будто сам инстинкт подчинил себе его тело, заставив отдаться, раствориться, разбиться. С хриплым всхлипом Хьюго рухнул обратно в матрас — измождённый, дрожащий, с судорожно вздымающейся грудью и пустым взглядом. Но Ликаон… он не мог остановиться. Ощущение того, как Хьюго вновь сжался вокруг него, как отдался, как разрядился — оно только глубже втолкнуло Ликаона в неистовство гона. В венах гудела кровь, в глазах всё плыло — остались лишь раскалённая от пота кожа и тело Хьюго, ломающееся под ним. Но это падение лишь разожгло в нём нечто более тёмное. Более жадное. Он не позволит ему просто лежать. Не тогда, когда его тело всё ещё принимало его. Не тогда, когда он ещё не закончил. Не тогда, когда он ещё не заполнил его до конца. С глубоким рыком Ликаон просунул руки под спину и бёдра Хьюго и поднял его с лёгкостью, отрыв резкий, словно удар — так, что у Хьюго перехватило дыхание. — А-а..! Л–Ликаон—! Хьюго не успел и осознать, как обнаружил себя сидящим на коленях Ликаона, полностью поднятый на руки, будто не весил вовсе ничего. Тот не дал ему ни мгновения на передышку — просто опустил его вниз одним резким, безжалостным движением, до самого основания, так, что из груди Хьюго вырвался очередной, сдавленный всхлип. Новый угол был глубже. Неописуемо полнее — настолько, что Хьюго не выдержал и всхлипнул снова, голова откинулась назад на плечо Ликаона, руки метались, цепляясь за всё, до чего могли дотянуться. Ликаон держал его крепко. Так, будто тот был невесомым. Так, будто только чувство его тела, охватывающего его изнутри, удерживало зверя от окончательного помешательства. Теперь его бедра двигались быстрее — толчки стали короткими, резкими, хищными. Как будто зверь внутри наконец полностью взял верх. Каждый удар снизу пробивал Хьюго до самого сердца, вырывая из него стон за стоном, захлёбывающиеся вдохи, пока тело его обмякло в чужом захвате, едва поспевая за ритмом. Ликаон зарычал в изгиб его шеи, губы скользнули по коже, зубы скребнули тонкую плоть. — Принимай, — выдохнул он, хрипло, почти безголосо. — Всё. До последнего. И в ответ его гон отозвался громче любых слов: Оплодотвори. Наполни. Сделай его своим. Толчки Ликаона стали рваными, сбивчивыми — не ритмом, а рычанием, перешедшим в физику движений, где каждый толчок вонзался в Хьюго с яростью существа, которого уже не сдерживали ни разум, ни самоконтроль. Осталось одно: чувство. Хьюго едва держался. Он дрожал в его объятиях, безвольный, повисший на руках Ликаона, голова покоится на его плече, голос разбит на судорожные всхлипы и перехваченные вдохи после каждого мощного удара вглубь. Конечности не слушались, тело было распахнуто до предела — и всё же он принимал. Всё ещё позволял Ликаону двигать им, как чем-то ценным. Как тем, что давно принадлежит ему. А потом — обрушилось. Глухой, звериный рёв вырвался из груди Ликаона, когда он в последний раз вонзился до самого дна, насколько только позволяло тело. Зубы обнажены, дыхание горячее, сбивчивое — всё прижалось к пульсирующей шее Хьюго. Его рот опустился — и клыки вонзились в бок шеи Хьюго, оставляя яростный, первобытный укус. Резкая боль вспыхнула, но вместе с ней — и нечто иное: разрядка. Хьюго закричал — высоко, срывающимся голосом, когда его тело содрогнулось в оргазме прямо на члене Ликаона. Шестой по счёту. Его просто разорвало — от наполненности, от укуса, от невозможной переполненности. Всё слилось воедино, и он вздрогнул в его объятиях, зрение помутнело, слёзы стекали по щекам, а тепло разливалось внутри. Разрядка Ликаона последовала за этим — яростная, нескончаемая. Он зарычал в сам укус, всё тело дрожало, он вонзился до предела, насколько только позволяла природа, и остался там, заливая Хьюго изнутри, сжимая его, словно боясь выпустить. Но даже тогда — всё не закончилось. Хьюго обмяк в его объятиях, дыхание сбивчивое, губы приоткрыты, он полностью принадлежал ему — во всех смыслах этого слова. Укус пульсировал на коже Хьюго, капли крови собирались на губах Ликаона, алели в свете, отражались в зверином блеске его глаз. И зверь внутри снова пошевелился. Разума не осталось — лишь запах свежей крови на языке, невыносимый жар, сжимающий его, и дрожь в теле под ним, теле, что держалось за него, будто знало: оно его. И оно было. Его. Целиком. Он сменил хватку — дыхание тяжёлое, грудь ходила ходуном, мышцы натянуты, как струны, под давлением рвущегося наружу инстинкта, которому не хватило ни укуса, ни первого раза. И с рвущимся из горла рычанием он поднял Хьюго — одним движением, без предупреждения. Одна рука обвила талию, вторая — поддержала спину. Он вытащил член медленно, почти осторожно, только на секунду, чтобы перевернуть его. Из Хьюго вырвался резкий, потрясённый вскрик, когда его живот встретился с простынями. Руки больше не держали — он просто осел, а бёдра тут же поднялись, легко, словно не весили совсем ничего — силой рук Ликаона. Тело всё ещё дрожало, всё ещё было горячим и влажным от пота, переутомлённым, чувствительным, до предела растянутым. Холодный воздух обжигал кожу, простыни под ним казались мягкими, почти ласковыми — в то время как Ликаон за спиной горел, как пламя. Хьюго попытался заговорить, но голос был едва слышным, охрипшим, сломанным: — Ли… Ликаон… Я… подожди, я… А-а…! Но слова тут же растворились в жалобном всхлипе — Ликаон снова надавил бёдрами, и, с одним твёрдым толчком, снова вошёл в него, до самого конца. Новый угол был глубже, гораздо — так, что дыхание перехватило, тело прогнулось, руки подогнулись по бокам головы, дрожащие и бессильные. Из груди Хьюго вырвался жалкий звук — что-то между стоном и плачем, — когда его щека уткнулась в простыни. Пальцы судорожно цеплялись за ткань, как будто могли удержать его в реальности, пока позади возобновлялось дикое, звериное движение, будто зверь в Ликаоне и не думал отступать. Скулеж. Всхлипы. Разорванные вдохи. Вот и всё, что он теперь мог дать. Но для Ликаона этого было достаточно. Он чувствовал каждый дёргающийся мускул, каждую дрожь, каждый звук, что издавал Хьюго, — как если бы каждый был сделан для него. Потому что так оно и было. И всё же тело Ликаона, ведомое гоном, не отступало. Не могло. Не до тех пор, пока не будет уверено — до последнего, до безусловного — что связь запечатлена самым полным, самым необратимым образом. Пока Хьюго не будет доведён до предела и всё равно наполнен снова. Хьюго уже не знал, сколько времени прошло. Минуты? Часы? Весь внешний мир растаял — растворился в жаре, в поте, в бесконечном, неумолимом звуке соприкасающейся кожи. Мысли стерлись — остались только ощущения. Волна за волной — слишком много. И всё же недостаточно. Гон полностью завладел Ликаоном. Сознание затихло, остались только инстинкты. Он вбивался в Хьюго глубоко и быстро, вновь и вновь, требовательно, жадно, с такой силой, словно хотел не просто взять — запомнить каждую грань, оставить на каждой свой след. Он глухо рычал при каждом толчке, тяжело дыша ему в спину, облокотившись руками по обе стороны, словно запирая Хьюго в клетке — защищая и пожирая одновременно. Хьюго уже давно не пытался говорить. Его тело сотрясали остаточные волны удовольствия — одна, за ней другая, и ещё, и ещё — пока он уже не мог понять, где заканчивается одна и начинается следующая. Ноги дрожали безудержно, покрытые потом, горячие, широко разведённые и удерживаемые — только этой невероятной тяжестью за спиной, только Ликаоном. Он пытался считать. В какой-то момент. Пытался запомнить, сколько раз его тело ломалось под напором, сколько вершин Ликаон заставил его достичь — даже не касаясь там, где когда-то было необходимо прикосновение. Но он сбился со счёта где-то после шестого. Или это был седьмой? Это больше не имело значения. Важно было только одно — как ощущался Ликаон внутри, и как его дыхание каждый раз сбивалось за мгновение до нового пика… только для того, чтобы продолжить. Будто ничто не могло потушить огонь, гнавший его вперёд. Ликаон наклонился тогда ближе, жар его дыхания обжёг ухо Хьюго, голос хриплый, срывающийся, едва различимый: — Ещё нет… Я ещё не закончил… Ты всё ещё недостаточно полон. Хьюго вновь всхлипнул — сдавленно, надрывно, голос сорвался на тонкой, дрожащей ноте, когда по телу прошла очередная волна, сотрясая его от слишком острого, почти невыносимого наслаждения. Пощады этой ночью не будет. Только бесконечный ритм инстинкта и связь, что куется снова и снова, пока даже само время не окажется бессильным их разлучить. Даже в момент разрядки Ликаон не сбивался с ритма. Оргазм прорвался наружу с рыком, сковав его руки вокруг талии Хьюго — он вонзился до самого основания и замер, стиснув его крепче, будто боялся выпустить. Воздух вырвался из него хриплым, звериным выдохом, всё тело дрожало, пока инстинкт добивал последнее — вливал в спутника под собой всю свою безмерную, жгучую потребность. Хьюго это почувствовал. Горячо. Без конца. Из-за резкой полноты с губ Хьюго сорвался сдавленный, надломленный крик — его тело дёрнулось, сжалось вокруг Ликаона, содрогаясь в дрожи, почти судороге, от призрачной, болезненно-сладкой вспышки — то ли очередной разрядки, то ли эхо прежней. Он уже не знал, сколько их было. Не знал, где конец. Ликаон отпрянул с влажным звуком — и тут же вновь вогнал себя до предела, жёстко. Комната вновь наполнилась звуком: хлюпающим, липким — свидетельством того, что Ликаон оставил в нём. Хьюго тихо застонал, голос его был едва слышен — сожжённый до тонкой ниточки. Но тело не замерло. Оно всё ещё отвечало. Всё ещё поднимало бёдра навстречу, раскачивалось, ловя жар, который не остывал. Который никогда не был достаточным. И снова — разрядка. Ликаон зарычал громче, мощнее, его тело напряглось поверх Хьюго, с каждым толчком вжимаясь до предела, медленно, но настойчиво, словно вдавливая каждый остаток семени глубже, туда, где никто больше не сможет дотянуться. Его когти царапнули по бокам Хьюго — не до крови, но жёстко. Он держал его открытым. Держал его своим. Как будто его тело не верило, что Хьюго достаточно отмечен, как будто какая-то его первобытная часть отказывалась останавливаться, пока не останется ни одной незаполненной части Хьюго. — Недостаточно… — выдохнул он. Бёдра Ликаона вновь резко подались вперёд. — …Ещё. Хьюго лежал под ним, весь в дрожи, кожа влажная от пота, дыхание сбивчивое, тело несло на себе следы неустанной близости. Он был растянут до предела, переполнен — снова и снова. Казалось, вся его кожа стала обнажённым нервом, чувствительным до боли, до восторженного оцепенения. Он ощущал, как в нём всё ещё живёт отпечаток Ликаона — тепло, глубину, настойчивость. С каждым новым движением всё впечатывалось сильнее, не оставляя внутри пустоты. Пальцы Хьюго беспомощно цеплялись за простыни, грудь тяжело вздымалась. По щекам катились слёзы — от усталости, от чувств, от невыносимого ощущения быть желанным, быть нужным, быть до конца и без остатка его. И где-то — будто издалека, но отчётливо — вспыхнула мысль. Шприц. Пальцы дрогнули, вспомнив, где он остался — на краю кровати, почти в пределах досягаемости. Ликаон оставил его там на случай, если всё зайдёт слишком далеко. А разве не зашло? Тело ныло от переполнявших ощущений, от жара, который не утихал. Голос исчез, остались только обрывки звуков — стон, переходящий в всхлип, в мольбы, которые даже не были настоящими мольбами. Просто… осколки того, кем он был прежде. Хьюго сжал веки. А есть ли побочные эффекты? Это навредит ему? Сломает что-то, что уже не вернуть? Дрожащий выдох сорвался с его губ. Медленно, его рука оторвалась от края простыни — от шприца… от выбора. В груди сжалось от чего-то мучительно нежного… Так он и подчинился. Не потому что не осталось сил — а потому что сам сделал выбор. Он повернул голову, прижав щёку к влажной простыне, губы приоткрылись в очередном сдавленном, прерывистом стоне. Движения Ликаона стали неровными, словно ими теперь двигала не просто жажда близости, а что-то более глубинное… более природное. Его когти вонзились в ткань по обе стороны от талии Хьюго, руки сомкнулись клеткой, грудь плотно прижалась к его спине, а бёдра врезались в него с новой силой. Это было спаривание. Инстинкт не просто обладать — но оставить след. Связать. Скрепить узы самым безоговорочным способом. Хьюго почувствовал перемену. Движения стали медленнее, глубже, в них появилась тяжесть — словно каждое новое вхождение несло в себе нечто большее. И с каждым толчком он ощущал, как у самого основания Ликаона будто нарастает напряжение — нечто более плотное, округлое, почти болезненно удерживаемое, как последняя, сдерживаемая волна, готовая прорваться наружу. Его узел. — Л-Ликаон…? — Хьюго прохрипел, голос был таким слабым, таким тонким, что он едва ли услышал его сам. Он чувствовал, как что-то пульсирует у самого входа, нарастая, снова и снова, пока Ликаон рычал где-то в глубине горла, полностью захваченный инстинктом. Его тело требовало закрепиться, укорениться внутри Хьюго и не отпускать, пока не будет отдано всё до последней капли, пока его партнёр не будет отмечен и принят до самого сердца. Последний, яростный толчок сорвал с Ликаона сдавленный рык — звериный, как будто в нём лопнула последняя нить сдержанности. И с мощным, дрожащим движением — он заполнил его до предела. Крик сорвался с губ Хьюго — высокий, срывающийся, переходящий в рыдания, когда тело не выдержало. Его сжало изнутри, не отпуская, не давая пошевелиться, застыв в болезненно сладкой неподвижности, пока Ликаон, снова и снова, изливался глубоко в нём — в который уже раз. Давление было невыносимым. Тепло захлестнуло всё внутри — снова, и снова, и снова. Наполняя там, где Хьюго даже не знал, что способен что-то чувствовать. Он мог только ощущать. Вес тела Ликаона сверху, ту непоколебимую связку, что не позволяла им разъединиться. Жар. Пульсирующее растяжение. И головокружительное осознание: Вот оно — спаривание. Вот что значит быть выбранным. Быть его. Ликаон тяжело дышал над ним, губы касались уха Хьюго, голос был хриплым, сорванным: — Мой. Мир сузился до звуков и жара — прерывистого дыхания, влажных прикосновений, тонких всхлипов, что срывались с губ Хьюго, пока узел Ликаона удерживал их в едином, нерасторжимом инстинктивном сплетении. Дыхание Ликаона сбивалось. Его руки сжимались крепче на талии Хьюго, удерживая его прижатым к постели, не позволяя ни на сантиметр отдалиться, пока его тело продолжало пульсировать в медленном, неумолимом ритме. Но что-то в его взгляде изменилось. Алый отблеск в глазах стал глубже, затуманен первобытным, неумолимым порывом. Взгляд упал на нежную линию шеи Хьюго. Открытую. Уязвимую. До сих пор… не отмеченную. Глухой рык поднялся в груди Ликаона — вибрацией прокатился по спине Хьюго. Всё его тело дрожало от неотвратимого инстинкта, от последнего акта, которого требовала его суть. Он больше не думал. Ослеплённый гоном, охваченный безусловным желанием сделать это навсегда, Ликаон наклонился, его губы коснулись шеи Хьюго — и, не колеблясь, он вонзил клыки в кожу. Укус был резким, достаточно острым, чтобы прорвать кожу и пустить кровь. Хьюго резко вдохнул, тело дёрнулось, а по конечностям разлилась новая волна жара — голова безвольно опустилась вперёд, губы раскрылись в сдавленном, ошеломлённом вскрике. Жжение от укуса переплелось с всё ещё пульсирующей тяжестью узла Ликаона, и всё его тело задрожало под этим невыносимым, всепоглощающим ощущением. Ликаон снова зарычал — теперь уже тише, глубже, грудным, почти ласковым звуком. Его язык медленно прошёлся по свежей ране, с благоговейной нежностью слизывая кровь. Он прижался лбом к спине Хьюго, обнял его крепче и прошептал — еле слышно: — ...мой. Пусть даже весь мир считал иначе — Хьюго всё равно был его. Тело Хьюго уже давно вышло за пределы возможного. Укус стал последним актом — завершающим, неизменным, выжженным кровью и инстинктом. А Ликаон всё ещё был внутри — глубоко, до конца, узел крепко удерживал их связь, и жар этой связи пульсировал между ними, как пламя под кожей. Сознание начало ускользать. Дыхание Хьюго замедлилось. Его руки и ноги, дрожащие и ослабевшие, обмякли под тяжестью тела Ликаона. Всхлипы, сотрясавшие его грудь, постепенно стихли, и глаза, мутные от усталости и жара, медленно сомкнулись. Последнее, что он ощутил, — это тёплое дыхание Ликаона у себя на шее, мягкие прикосновения языка к ране, оставленной с такой первобытной нежностью. И тихое, грудное мурлыканье, рождённое в груди волка — низкое, ласковое, как будто он пытался унять всё, что сам же довёл до предела. А затем — темнота. Хьюго обмяк в его руках. И Ликаон замер. Затуманенность гона всё ещё цеплялась за сознание, но внезапная невесомость тела под ним прорвала эту пелену, треснула, как лёд под ногами. Его дыхание сбилось, и алый глаз распахнулся шире, сосредоточившись на тихой, неподвижной фигуре под ним. — Хьюго...? Никакого ответа. — Хьюго— Он ослабил хватку, теперь уже дрожащими руками. Коснулся ладонью спины, плеча, щеки — кожа ещё тёплая, дыхание есть. Но без сознания. Полностью вымотан. У Ликаона перехватило горло, и низкий, сдавленный звук застрял в нём, когда он опустил голову на спину Хьюго. Он всё ещё был внутри, всё ещё разглядывал метку, поставленную в порыве слепого, инстинктивного подчинения. Он закрыл глаз. Впервые за эту ночь… почувствовал всю тяжесть содеянного. И вместе с этим — ноющая, неотступная боль от осознания… он перешёл грань, за которой нет возврата. И теперь… всё, что он мог — просто держать его. Тишина, что последовала, была плотной, почти вязкой — её нарушал лишь ровный, ритмичный счёт их дыхания. Ликаон оставался недвижим, его мощное тело склонилось над Хьюго, оберегая его, словно укрытие. Его руки, ещё недавно ведомые грубой силой и безумным инстинктом гона, теперь дрожали — не от страсти, а от чего-то гораздо более хрупкого. Он прижимал Хьюго к себе, грудью к его спине, их разгорячённая кожа слипалась от пота, жара и того, что между ними только что произошло. Ликаон не вышел. Его узел всё ещё был глубоко внутри, распухший, замкнувший их в последнем, инстинктивном акте… так же надёжно, как и след от укуса на шее Хьюго. Его дыхание перехватило, и он выдохнул осторожно, стараясь не шевелиться, не потревожить того, кто лежал под ним так тихо. Он коснулся губами боковой стороны его шеи — чуть ниже укуса. Там ещё оставалась кровь, размазанная по коже, смешавшаяся с потом… с запахом Хьюго, с запахом его пары. И несмотря на напряжение, несмотря на тяжесть в груди, несмотря на неизбежную правду того, что он сделал, затмение гона наконец-то стало рассеиваться. Оно отступало, превращаясь в томную тяжесть, медленно заполнявшую тело, тянувшую вниз, в покой. Он чувствовал, как усталость подбирается к нему — в самые кости, в мышцы, сожжённые безостановочным жаром. Инстинкты всё ещё были живы, всё ещё держали Хьюго крепко, всё ещё шептали о том, что он — его, но буря уже утихла. Он обнял его крепче в последний раз, прижимая к груди, уткнувшись носом в влажные от пота золотистые пряди, и — как медленный, неумолимый закат — позволил себе сдаться. Скованные последствиями того, что навсегда изменило их обоих, они погрузились в сон — вместе.· • —– ٠ ✤ ٠ —– • ·
Утренний свет медленно просачивался в комнату — мягкий, золотистый, пробираясь сквозь неплотно задернутые шторы и ложась длинными полосами на смятые простыни. В комнате царила тишина, умиротворённая, как будто хаос прошлой ночи так и не произошёл. Хьюго шевельнулся. Его брови едва заметно дрогнули, с губ сорвался тихий выдох. Ресницы затрепетали, медленно, тяжело, и ещё несколько долгих, затянутых мгновений он не пробуждался по-настоящему. Всё тело ныло — тёплое, измождённое, словно он слишком глубоко погрузился в сон и не мог из него выбраться. Болело всё: мышцы, горло, даже поверхностное, неровное дыхание казалось отяжелевшим. Затем пришло осознание. Медленное, ползущее чувство наполненности, пульсирующее слабо где-то глубоко внутри. Дыхание сбилось. Глаза наконец распахнулись, в поле зрения упали золотистые пряди, когда он попытался пошевелиться — и не смог. Он застыл, сердце забилось быстро, словно птица в ловушке. За спиной ощущалась тяжесть, тепло другого тела, плотно прижатого к нему. Чьи-то руки обвивали его талию — крепко, надёжно. И тогда всё встало на свои места. Ликаон. Прошлая ночь. Его тело. Узел. Все еще внутри него. Дыхание Хьюго дрогнуло, вырвавшись из груди, и его глаза медленно расширились — осознание накатывало, как спокойный прилив. Боль была не просто усталостью: это было то бесспорное, медленно пульсирующее ощущение наполненности — он был всё ещё растянут, всё ещё принадлежал. Руки, сжавшие его, были крепкими, обвивали его с такой защитной силой, словно заперли. Одна — под грудью, другая — на талии. Дыхание Ликаона касалось затылка, ровное и глубокое; губы едва приоткрыты, а в груди, даже во сне, гудело низкое, довольное рычание. И Хьюго лежал, широко раскрыв глаза, с бешено колотящимся сердцем, пытаясь понять, что думать, что чувствовать, пока груз ночи и реальность утра обрушивались на него разом. Он не решался пошевелиться — узел Ликаона всё ещё держал их вместе. И часть его даже не была уверена, хочет ли знать, что произойдёт, когда тот проснётся. Ликаон зашевелился медленно, будто ещё укутанный в туман, оставшийся после бури. Его дыхание было глубоким, ровным, когда он распахнул один-единственный алый глаз навстречу мягкому утреннему свету. Воздух вокруг был пропитан запахом тепла, мускуса и чего-то до боли родного, принадлежавшего только ему. Он опустил взгляд. И там, уткнувшись в его грудь, лежал Хьюго. Обнажённый и сияющий в мягком свете сна. Золотистые пряди спутались у щеки, а ресницы отбрасывали тонкие тени. Этот образ ударил Ликаона, как внезапный порыв ветра. В груди распустилось тёплое, непривычно мягкое чувство. Божественный. Даже сейчас… особенно сейчас. Хьюго был божественно прекрасен. Он всё ещё ощущал себя внутри — узел уже размягчился, но связь оставалась, нежная и осязаемая. Инстинкты шевельнулись, остатки гона ещё теплились в крови, но теперь всё было ясно. Зверь отступил. И с ясностью пришел разум. И с разумом пришел страх. Что, если теперь Хьюго его ненавидит? Ночь была дикой, всепоглощающей, подчинённой лишь инстинктам. Но Ликаон помнил всё. Слёзы. Дрожь. Подчинение. Укус. Узел. Он должен был вытащить его раньше. Должен был остановиться. Но не сделал этого — не смог. Он почувствовал, как Хьюго едва шевельнулся, тело вздрогнуло от боли — слишком долго, слишком много. Это неосознанное движение вернуло Ликаона в реальность, и, собрав всю силу воли, он осторожно вышел из него. Раздался влажный звук. Его дыхание сбилось. Он безмолвно смотрел, как его семя вытекало из Хьюго — тёплое и густое, медленно струилось по покрасневшим бёдрам. Вид этого вновь пробудил в нём что-то низкое и первобытное, что-то, что шептало: заткни… верни обратно… запечатай. Вместо этого он вонзил когти в простыни. — Ликаон… Голос был тихим и измождённым. Его голова резко дёрнулась вверх. Голос Хьюго — его Хьюго — прорезал туман инстинктов, как солнечный луч прорывает облака. Ликаон сел на колени, уши тут же поникли, хвост безвольно опустился, а вся его поза словно свернулась внутрь себя, будто он готовился к удару. Он не осмеливался встретиться с Хьюго взглядом. — Я… ты… — голос дрогнул. — Ты в порядке? Он ждал резкости. Оскорбления. Ярости. Но — — Ты... ты животное…!! Вот и оно… Хотя прозвучало это скорее как всхлип, чем как крик, каким задумывалось. Хьюго, всё ещё лежавший лицом вниз, попытался повернуть голову — безуспешно. Его слова сорвались с воспалённого горла, сквозь слёзы, с покрасневших щёк; голос вышел не ядовитым, а скорее жалобным, капризным, больше театральным, чем гневным. А Ликаон… о нет. Он дёрнулся. В его горле прорвался низкий, невольный рык. Уши дрогнули, глаз распахнулся — инстинкты, всё ещё затуманенные гоном, уловили это не как злость, а как плачущую пару, пытающуюся его отругать. Кровь ударила в виски. Господи, Хьюго даже не понимал, насколько опасно он сейчас звучал. Ликаон всё так же стоял на коленях, затаившийся и прижавшийся к постели, как побитая собака. Уши с каждой секундой всё ниже, плечи скованы виной и сдержанностью. Руки лежали на бёдрах, хвост безвольно вытянулся за спиной и лишь раз дёрнулся, когда Хьюго снова попытался повернуть голову, всё ещё раскинувшись на животе. Голос его дрожал — где-то между больным достоинством и театральным страданием. — Прости... — Невыносимый зверь…! — всхлипнул Хьюго, голос натянулся, как лопнувшая струна скрипки. — Ты… ты животное! Ты мог—а-а—мог меня сломать! Ликаон поморщился. — Я… — начал он, охрипшим, но мягким голосом. — Хьюго, я не хотел— — Я чувствовал это в рёбрах! — выкрикнул Хьюго, щёки его пылали, а глаза снова наполнились слезами — на этот раз от злости и отчаяния. — Ты вообще понимаешь, сколько раз я—! Он оборвался, всхлипнув, и на миг уткнулся лицом в подушку, пробормотав туда что-то неразборчивое, но совершенно точно обидное. Надолго его не хватило. Уже через секунду он снова повернул голову и надулся ещё сильнее. — И мой голос! Ты это слышишь? Да я звучу так, будто полоскал горло гравием во время грозы! Из горла Ликаона вырвался сдавленный, приглушённый звук — что-то между вздохом и стоном. Его когти на мгновение вонзились в бёдра, потом разжались. — Прости, что потерял контроль, — тихо сказал он, будто каждое слово давалось ему с болью. — Гон… я… я должен был остановиться. Я хотел. Но ты— — Но ты не остановился! — рявкнул Хьюго, хотя прозвучало это скорее как высокий, жалобный всхлип. — Не остановился, — смиренно подтвердил Ликаон, опуская взгляд, и на миг прикрыл глаз. — Прости. Молчание. — …Ты укусил меня, — прошептал Хьюго спустя паузу, будто до него только сейчас дошла вся тяжесть содеянного. Глаз Ликаона распахнулся. — Это… не должно было случиться. — Тогда почему случилось? — фыркнул Хьюго, слабо пошевелившись — и тут же поморщился от боли, а его обида только сильнее проросла в голосе. — Ты сцепил меня узлом. Укусил. Наполнил, будто я какой-то… какой-то…! — …ты был неотразим, — пробормотал Ликаон себе под нос, почти неслышно. Хьюго заморгал. Хьюго, весь раскрасневшийся, с глазами, сверкающими одновременно от злости и усталости, резко повернул голову к Ликаону — насколько позволило измождённое тело. — Заткнись! — рявкнул он, голос его сорвался на пике ярости. — Не разговаривай со мной! Ликаон, всё ещё стоя на коленях, дёрнулся, уши опустились. — …Да. Прости. — Ты… ты и должен просить прощения! — выдохнул Хьюго, беспомощно дёрнувшись — и тут же застыл с болезненным вдохом, когда ломота ясно напомнила, почему он вообще кричит. — Я даже пошевелиться не могу, а ты сидишь там, как послушный пёс… ты не прощён! — Я понимаю, — тихо отозвался Ликаон. — Мне очень жаль. Лицо Хьюго налилось новой волной ярости. — И—и что это вообще было за дикое безумие?! Ты укусил меня за шею! Я даже не омега, ты бестолковая дворняга! — Я не должен был этого делать, — тихо произнёс Ликаон, склонив голову. — Я потерял над собой контроль. Это не оправдание. — Чёрт подери, ещё бы нет—! — попытался парировать Хьюго, но голос предал его: захрипел, сорвался, и следующий звук был уже не криком, а сдавленным всхлипом отчаяния. Ликаон по инерции потянулся вперёд, но в последний момент остановился. Когти поджались, и рука вновь легла на колени. — Прости, — снова выдохнул Ликаон. — Да хватит извиняться! — всхлипнул Хьюго. В уголках глаз блестели слёзы — от усталости, от всего, что случилось ночью, от переизбытка чувств. Но даже это не остановило его поток возмущённой ярости. — Ты не можешь просто взять, сломать кого-то, а потом сидеть тут с виноватым видом, как побитый щенок, и говорить "прости"! — Я... — Ликаон запнулся. — Я не хотел, чтобы ты чувствовал себя сломленным… — Да замолчи ты уже! — вновь рявкнул Хьюго, пылая щеками. Последовала ещё одна тишина. — ...И почему ты всё ещё сидишь здесь?! — взвыл Хьюго, всхлипывая, голос снова взлетел на вершину драматизма. — Сделай хоть что-нибудь полезное! Принеси воды! Угх, мне так больно, сделай хоть что-нибудь с этим! Ликаон вскочил сразу же. — Воды. Я принесу тебе воды. — Не то чтобы я мог сам встать, — пробурчал Хьюго, вновь падая лицом в подушку с трагическим вздохом, надув губы так, что они задрожали. А Ликаон тем временем неслышно вышел из комнаты, хвост опущен, уши прижаты... Он понял кое-что ещё: Он всё ещё был возбуждён. А Хьюго даже не догадывался, насколько опасен был его обиженный, ворчащий тон. Когда Ликаон вернулся, в одной руке у него была вода, в другой — тёплое влажное полотенце, а через плечо были перекинуты сложенное одеяло и чистые простыни. Он двигался с той бесшумной точностью, как будто ступал по тонкому льду. Его взгляд скользнул к кровати — и застыл на открывшейся ему картине. Как ему удалось раздобыть всё это, притом что он впервые был у Хьюго — остаётся загадкой... возможно, сказалась выучка профессионального домработника? Хьюго, всё ещё раскинувшись на животе, умудрился взбить подушку под головой; золотые волосы разметались по ней, словно сплетённые из солнечного света. Щека была театрально прижата к боку подушки, на лице застыло почти королевское выражение страдания, а брови были сурово нахмурены, будто он переживал последствия великой битвы. — Ты явно не торопился, — прокомментировал он с видом монарха, обращающегося к особенно разочаровывающему слуге. Ликаон сначала ничего не ответил. Он тихо подошёл к краю кровати, поставил стакан воды в пределах досягаемости Хьюго, затем опустился на колени рядом, бережно отжимая влажное полотенце между когтями. Хьюго прищурился, бросив взгляд исподлобья. — Что, теперь ты в медсёстры подался? — Я просто хочу убедиться, что с тобой всё в порядке, — искренне ответил Ликаон. — Тц. Как благородно, — буркнул Хьюго, слабо пошевелившись, но тут же тихо зашипел от боли. — Считай, тебе повезло, что я слишком ослаб, чтобы встать с кровати… А не то я бы за каждый раз, как ты меня— — Знаю, — мягко перебил Ликаон и начал осторожно проводить тёплым полотенцем по его бёдрам — медленно, бережно, стирая следы, которые сам и оставил. Дыхание у него едва не сорвалось, когда он увидел все те метки, что остались на теле... Хьюго запнулся, чтобы перевести дух. — Н-не думай, что это хоть что-то меняет... — Не думаю. — ...И что мне это было нужно. — Знаю. Хьюго нахмурился ещё сильнее. — И хватит уже быть таким... нежным. Это сбивает с толку. Ликаон лишь кивнул и молча продолжил, обращаясь с ним с таким благоговением, что сердце Хьюго болезненно сжалось от переполнявшего тепла. Он осторожно промокнул область укуса, кончиком языка провёл по нижней губе, проверяя, всё ли чисто. Затем мягко укрыл Хьюго одеялом, накинул покрывало на плечи и аккуратно заправил края. Хьюго чуть повернул голову — ровно настолько, чтобы увидеть лицо Ликаона: спокойное, сосредоточенное, серьёзное. — …Ты всё это делаешь, потому что тебе стыдно, — обвинил он, не готовый признать, как ему на самом деле было тепло от этой заботы. — Да, — тихо ответил Ликаон. Хьюго медленно моргнул. — ...Старайся лучше, — пробурчал он со всхлипом, задрав подбородок. — В следующий раз я жду шоколад. И охлаждающие пластыри. И, может быть, расслабляющую музыку на фоне. Уголок губ Ликаона едва заметно дёрнулся. — Принято. — И подушки — чтобы мягче. — Разумеется. Хьюго фыркнул, уткнувшись лицом в свежую подушку: — …Хмпф, животное. — … — сдержать улыбку было почти невозможно — такой милый, даже в своём упрямстве. И та тёплая волна в груди уже была не просто отголоском гона. Это был он сам — просто Ликаон, заботящийся о самом Принце Драмы. Хьюго только-только начал приходить в себя: тепло одеяла обволакивало его ноющее тело, горло едва пульсировало — напоминание о вчерашней симфонии стонов и полукриков, полных признаний. Но разум, как всегда упрямый, не позволял ему по-настоящему расслабиться. Он моргнул, глядя в мягкий свет, пробивающийся сквозь шторы, а потом нахмурился. — …Фильм. Ликаон, сидевший теперь рядом с ним на кровати, чуть повернул голову. — Что? — Плёнка. Та самая плёнка. Из-за которой мы ссорились, — голос Хьюго хрипел, преувеличенно трагичный даже сквозь усталость, словно он произносил последние слова на смертном одре. — Я же так и не досмотрел её. Ты меня взял — растерзал — прямо посреди второго акта! Бровь Ликаона едва заметно дёрнулась. — Она играла? — Ты…! — возмущённый вздох Хьюго оборвался на кашель. Он вслепую потянулся к телефону и поморщился от боли при движении. — Угх, я ведь собирался рассказать об этом Виви с утра, а теперь посмотри на меня — голос, как у отставной оперной певицы. Он открыл мессенджер, но большой палец замер над клавиатурой. Хьюго замолчал, взгляд медленно скользнул вбок, сузившись. — …Погоди. Ликаон застыл. Усталый, подозрительный взгляд Хьюго впился в него. — У тебя всё ещё… стоит?! Последовала пауза. Ликаон негромко откашлялся, поправляя пояс брюк, в которые переоделся ранее. Его голос прозвучал ровно и сдержанно, как будто он уже не раз прокручивал в голове этот разговор. — …Мой гон не заканчивается за одну ночь. Хьюго моргнул. — …Два? Ликаон промолчал. — …Три? Его взгляд опустился. — …Четыре?! Уши Ликаона дёрнулись назад. — Неделя?! Ответа так и не последовало. Хьюго с шумом швырнул телефон на одеяло, издав такой драматичный вздох, что он бы эхом отразился от стен, если бы горло не предательски охрипло. — Ты хочешь сказать, меня второй раз разнесёт в щепки?! Ликаон открыл рот, чтобы хоть как-то его утешить. Но слов не нашлось. — …Третий?! Тишина только сгущалась. — Ты варварская дворняга! Да как это вообще физиологически возможно?! — простонал Хьюго, окончательно утонув лицом в подушке, словно принц, преданный самой судьбой. — Это… редкость, — пробормотал Ликаон, явно пристыженный. — Но встречается. У волков-тиренов с… сильной родословной. — Я знал это! — взвыл Хьюго. — Альфа-инстинкты, да чтоб— Он захрипел и сорвался на болезненный приступ кашля. Ликаон молча протянул ему стакан воды. Хьюго сделал глоток. Насупился. Надул губы. Уставился с ядовитым взглядом. — Даже не думай ничего такого, — прорычал Хьюго, но эффект был безнадёжно испорчен хрипотой в голосе и дрожащей нижней губой. Ликаон снова опустил взгляд — пристыженный и возбуждённый одновременно. Хьюго, переполненный недоверием и лишённый остатков достоинства, с тихим, бессмысленным всхлипом зарывался лицом в подушку. Постель уже была застелена свежими простынями, в воздухе не чувствовалось тяжёлого запаха прошедшей ночи, а Хьюго, наконец вымытый и облачённый в шёлковый халат, который Ликаон молча ему предложил, устроился под одеялом, скрестив руки и упрямо уставившись на всё, что угодно, только не на него. Ликаон тем временем двигался молча, собирая последние оставшиеся вещи. Кувшин с прохладной водой, сложенное полотенце — и маленький чёрный шприц. Его рука замерла над ним. Шприц лежал там же, где он оставил его прошлой ночью — на расстоянии вытянутой руки от Хьюго, достаточно близко, чтобы тот мог схватить его, если всё зашло бы слишком далеко. Но он так и лежал, не сдвинувшись с места. Ликаон медленно поднял его, взвешивая в ладони. Металл всё ещё был холодным. Он обернулся к Хьюго, взгляд оставался спокойным, но блеск удивления в глазах выдал его. — …Ты не воспользовался им. Хьюго не ответил. Голос Ликаона стал мягче: — Он был у тебя в руке… ты мог. По-прежнему — ни слова. Молчание растянулось между ними, тяжёлое, наполненное всем, что Хьюго не говорил. Он увидел это по тому, как напряглась челюсть Хьюго, как губы сжались в тонкую линию, как взгляд опустился на одеяло, натянутое до самого подбородка, будто именно оно внезапно стало невероятно интересным. Наконец, после хмыканья и капризного надутого выражения — острого, как кинжал, — Хьюго отвернулся, а золотые пряди упали на плечо, словно занавес. — …хмп. Просто не захотел, чтобы мне указывали, что делать, — бросил он с вызовом, хоть в его словах и слышалось нечто куда более глубокое. Ликаон моргнул. На долгий миг снова воцарилась тишина. Его грудь медленно приподнялась в вдохе, а уголки губ предательски дрогнули — в этом было что-то безусловно нежное. — Понятно, — мягко ответил Ликаон. — Не ищи в этом смысла, — тут же буркнул Хьюго, всё ещё упрямо глядя в стену, уши заметно дёрнулись от смущения. — Не то чтобы я… волновался или что-то в этом роде. Я просто решил пострадать, чтобы потом заставить тебя расплачиваться. — Разумеется, — с невинным весельем отозвался Ликаон. Наступила пауза. — …Ты опять делаешь это лицо, да? — …Нет. — Прекрати. — Прости. Хьюго продолжал хмуриться в подушку, уши горели, возмущение едва сдерживалось в голосе, но слабое подёргивание губ выдало его. Ликаон осторожно положил шприц на прикроватную тумбочку и снова взглянул на Хьюго, который всё ещё лежал, отвернувшись, наполовину зарывшись лицом в подушку, с рукой, театрально раскинутой по простыне, будто позируя для портрета мученика. Тишина тянулась, пока Хьюго не выдал долгий, драматичный вздох. — Раз уж ты настолько безнадежен и совершенно не способен справляться со своей варварской физиологией, — начал он, голос хриплый, но сочившийся надменным презрением, — я решил быть великодушным и помочь тебе. Бровь Ликаона слегка приподнялась. — Помочь мне? Хьюго повернулся ровно настолько, чтобы взглянуть на него через плечо — взгляд прищурен, губы изогнуты в том самом опасно-привлекательном недовольном изгибе. — Только ещё один раз, — уточнил он. Он выдержал весьма выразительную паузу, прежде чем добавить: — Мне плевать на твой гон, Ликаон. После этого — сам справляйся. Можешь закопаться в снег или грызть дерево — всё равно. Но я не собираюсь проводить остаток недели, будучи разбитым каждое утро. Ликаон изо всех сил старался не выглядеть слишком воодушевлённым. Или слишком возбуждённым. У него ничего не получилось. — ...Понял, — отозвался Ликаон с тоном человека, который якобы уже эмоционально пережил случившееся. Хьюго потянулся к прикроватной тумбочке, разблокировал телефон. Экран засветился. Он открыл сообщения. И вот оно: Кому: Моя дорогая Виви. "Продли свой отпуск до конца недели. Ты этого заслужила." Отправлено. Хьюго мягко выдохнул и опустил телефон обратно. — ...Ещё один раз, — повторил он почти шёпотом. — Только один. На другом конце комнаты у Ликаона нервно дёрнулись уши — с надеждой... и опасностью. Он был бы счастлив, если бы Хьюго не знал о его охваченных гоном мыслях... о том, как было бы правильно забрать его себе. Возможно, если он будет настойчив — всю неделю — — Даже не думай ни о чём извращённом! — рявкнул Хьюго, не глядя. — ...Прости, — сказал Ликаон. И не сожалел ни капли.
Примечания:
Спасибо, что прочитали этот перевод!
Это была непростая, но очень важная для меня работа. Надеюсь, она вам понравилась хоть чуть-чуть.
Если есть возможность, пожалуйста, поставьте kudos и оставьте комментарий у оригинала — для автора это очень важно и приятно.
Ваша поддержка помогает создавать больше таких историй.
Если вам интересно, у меня есть небольшой закрытый телеграм-канал, где я делюсь переводами и анонсами — буду рад видеть вас там, но только если вам удобно и хочется.
Спасибо вам большое! 💛
тг - https://t.me/+FgRCcynPuEpmMWIy
ao3 - https://archiveofourown.org/users/just_chesh
Все новые работы, а также продолжения уже опубликованных, переехали на AO3. Здесь публикация прекращена.
