By His Own Hand

В первый раз, когда Данте попытался покончить с собой, имея в виду определенную цель, конечной целью которой была его смерть, он решил начать с Эбони. Просто это казалось самым простым и быстрым способом выполнить задуманное. Он выполнил все повседневные дела. Он написал записку, что-нибудь короткое и милое, чтобы Триш, Неро или Леди нашли ее: «Прошу прощения за беспорядок. Я так больше не могу. Я не могу здесь оставаться» И это было правдой. Жизнь Данте, по его мнению, была шуткой. Как можно сформулировать по-другому? Родился с серебряной ложкой во рту только для того, чтобы есть из мусорных баков на свой девятый день рождения. Его отец умер. Его мать сгорела. Его близнец… Каждый раз, когда Данте думал, что обрел покой, что боль и депрессия уйдут, когда он начинал верить, что все наладится, ковер выбивался у него из-под ног. И снова он оказывался в плену своих мыслей, объедался, пил и пытался справиться с этим. Выходка Вергилия с башней, его последующее самоубийство — вот что думал об этом и Данте. Ему было все равно, что говорят другие, даже если никто никогда не говорил о нем. Вергилий прыгнул. Он покончил жизнь самоубийством. Он просто прыгнул. Они были близнецами. Они пришли в этот мир вместе, но Вергилий предпочел оставить его одного. Этот грустный сон, этот счастливый кошмар — вот как Данте оправдывал то, что произошло на Маллете. Данте не мог жить с самим собой, зная, что он убил Верджила. Итак. Пусть будет так, что Верджил покончил с собой. Эгоистичный поступок эгоистичного мальчишки. И вот, двадцать четыре года спустя, Данте был здесь, и он, наконец, был готов присоединиться к своему близнецу. Он запер двери магазина. Выключил весь свет. Прихватил с собой бутылку виски в ванную и сел в ванну. Он решил, что так будет легче чистить. Прошу прощения за хаос. Данте не был уверен, имел ли он в виду беспорядок от того, что ему действительно вышибли мозги, или тот беспорядок, который он оставил после себя. Его домом был свинарник. Его финансы были в полном упадке. Кому было не похуй, кого это волновало — Но он знал, что оставит это Леди, или Триш, или Неро, чтобы они убрали. Он чувствовал себя виноватым из-за этого. Данте сделал большой глоток из бутылки. Ему нужно было успокоить нервы, успокоить руку. Обычно ему не нужно было поддерживать свою руку, но ради чего бы то ни было, ему сейчас нужна была твердая рука. Данте не хотел облажайся, к хуям, с этим. Насколько это было бы ужасно? Он был ужасным человеком, ужасным сыном, ненавистным братом, он не мог смотреть в лицо своему племяннику без желания разрыдаться. По крайней мере, пусть он в чем-то преуспеет, даже если это что то — это была просто его собственная смерть. Данте сунул дуло своего пистолета в рот, почувствовав на языке маслянистый привкус металла. И нажал на спусковой крючок. Взрыв был таким громким и горячим, но длился он всего долю секунды. Затем наступила темнота. Сейчас мир.

***

Данте проснулся пятнадцать часов спустя. Он перегнулся через край ванны, его рвало кровью, он выплевывал выбитые зубы. Его неудержимо трясло, голова раскалывалась. Не смерть. Почему он не был мертв? Затуманенными глазами Данте огляделся вокруг, задаваясь вопросом, может быть, он мертв, и это просто ад? Не повезло так сильно, потому что дерьмо у него в штанах было самым настоящим. Ругаясь и пытаясь собраться с мыслями, Данте огляделся по сторонам. Его голова раскалывалась надвое, по крайней мере, так ему казалось. Он осторожно прикоснулся к ней. Окровавленной дыры не было, но, судя по разбрызганному месиву на стене за ванной, Данте решил, что пуля, по крайней мере, сделала свое дело. Его зубы были разрушены. Его челюсть болела, сама кость пульсировала. Отрастание зубов было такой болью. Данте, скорее всего, наложил в штаны с того момента, как пистолет выстрелил. Данте встал, и ему показалось, что в любую минуту он упадет в обморок, но он заставил себя встать перед зеркалом, чтобы посмотреть на себя. Бледная кожа, налитые кровью глаза. Кровь у него в волосах, кровь у него во рту. Неровные, раздробленные зубы за распухшими, разбитыми губами, покрытые синяками и фиолетовые, размером с сосиски — Он выглядел как живой ужас. Но, несмотря на все это, он был жив. Почему он был жив? Данте всем своим весом прислонился к раковине и зарыдал горькими, злыми слезами. Почему он не был мертв? Он хотел быть мертвым — Ноги Данте подкосились, все его тело затряслось. Он чувствовал тяжесть и боль. Он ползет, как червяк, на брюхе. Он сам снял с себя одежду и выволок свое грязное, окровавленное тело в коридор. Дополз в свою спальню, свернулся калачиком на полу и заплакал. Плакал и заснул.

***

Данте подождал неделю, прежде чем попробовать снова. Никто не пришел проверить его, по крайней мере физически, и он был рад этому. Ему потребовалась целая неделя, чтобы снова выглядеть нормально. Смотреть в зеркало обычно было ужасно, в разной степени ужасно, но что-то в том, чтобы видеть лицо Верджилия, смотрящее на него в ответ, покрытое синяками и опухшее, уже так похожее на труп, было уникальной пыткой. Он должен был знать, что огнестрельным ранением его не убьешь. В конце концов, разве в него не стреляли, не кололи и не были раздавлены, когда он сражался с демонами? Когда он сражался с Вергилием… Его столько раз били ножом и протыкали насквозь, что ему следовало бы знать лучше. По правде говоря, он ранил себя. Нет. Нет. Его исцеляющий фактор не позволил бы ему умереть так легко. Прекрасно. Пистолет бы этого не сделал. Может, таблетки помогут? Он никогда раньше не отравлялся. Он открыл свою аптечку и достал все пузырьки, которые смог найти. Кого-то выписывали клиники, кого-то дилеры и закулисные врачи. Все, что он мог себе позволить, когда только мог. Это было маленьким чудом, что у него вообще были какие-то лекарства в шкафчике; он не мог вспомнить, когда в последний раз болел настолько, чтобы нуждаться в таблетках. На этот раз, сидя в ванне, он снял штаны. Что-то в том, что его застали в дерьмовых боксерах, просто… Ему не понравилось. Он рассудил, что тому, кому не повезло найти его, и так было бы достаточно тяжело. Не нужно было превращать это в еще более неприятное дело? Итак, Данте притворился, что принимает ванну. Он налил себе еще стакан виски. Он устроился поудобнее, глубоко вздохнув. Он использовал ту же предсмертную записку, что и при последней попытке. Нет смысла пытаться исправить что то сейчас, так он рассуждал. Конечно, короткая и милая фраза сделала свое дело? Открывая банку после бутылки, Данте закидывал таблетки в рот и запивал их глотками спиртного. Таблетки и капсулы были горькими на языке. Пытаться засушить их, проглотить сами по себе, было неудобно, поэтому он продолжал запивать их виски. Он остановился, когда у него начал болеть живот. Однако через несколько минут Данте передумал и двинулся дальше. Нет, если бы он остановился как раз тогда, когда стало больно, он мог бы недостаточно хорошо справиться с работой, он мог бы пережить это. Данте не хотел этого переживать. Данте хотел умереть. Честно говоря, его тоже чуть не вырвало. Он попытался подавить это желание, в итоге проглотил полный рот. Данте прикрыл рот обеими руками и тяжело задышал через нос. Он смутно осознавал, что его снова начинает трясти, и трясти сильно, сильнее, чем когда он проснулся от того, что ему прострелило затылок. Однако постепенно темнота поглотила его зрение. Его рот наполнился желчью, на губах выступила пена, тело напряглось, а затем — Темнота. Мир?

***

Данте уже начал уставать просыпаться весь в дерьме. На этот раз это было дерьмо и блевотина. Прошло меньше времени, чем когда он выстрелил себе в голову. Возможно, полдня? Меньше? Данте застонал и попытался сесть, но обнаружил, что его тело болит, точно так же, как и раньше. У него не было другого выхода, кроме как некоторое время полежать и подумать. Собраться с силами, чтобы снова двигаться. Возможно, было глупостью пытаться сделать это химическим путем? Его тело, его исцеляющий фактор, та магическая способность, которой он обладал, чтобы залечить свой разбитый череп, отрастить мозговое вещество, возможно, это помогло очистить его организм от различных химических веществ, которые он проглотил? Данте не совсем понимал. Он, конечно, не понимал; он никогда не понимал полностью свою камбионическую природу. Это было благословением и проклятием. Казалось, это означало, что он мог пережить ужасные несчастные случаи. Выживать было больнее, чем умирать. Застонав, он потер лицо, снова почувствовав головную боль. Эта боль, вероятно, была вызвана наркотиками или процессом их выведения из организма. Ему захотелось разрыдаться. Он был готов закатить истерику, если бы в этот момент его голова не раскалывалась от пульсирующей боли. Жизнь была адом. Тогда Данте всхлипнул. Жизнь была адом, почему смерть не могла быть легкой? Данте сел в ванне, трясущимися руками открывая кран. Вода была холодной, но она согрелась, смыв с него кровь, рвоту и дерьмо. Он сполоснул все это в канализацию, шмыгая носом и стараясь делать небольшие движения, чтобы из-за пульсации в голове его не вырвало так же сильно, как его испорченный желудок. В реальности, больше времени на размышления. Может быть, он действовал слишком пассивно? Возможно, первый был слишком агрессивным, а этот — слишком слабым? Данте должен был найти золотую середину.

***

Данте больше не сожалел о случившемся беспорядке. Он зачеркнул эту строчку в своей предсмертной записке, и вместо этого теперь читается: «Прошу прощения за беспорядок . Я так больше не могу. Я не могу здесь оставаться». Прежде чем напиться в стельку, как он чувствовал, ему было необходимо, прежде чем он приступил к тому, что он делал, Данте добавил немного в конце. Он чувствовал, что ему это необходимо. Он был рад возможности исправить свою предсмертную записку. У кого еще когда-либо был такой шанс? «Прошу прощения за беспорядок . Я так больше не могу. Я не могу здесь оставаться. Все болит, каждый день болит, и я просто хочу вернуться домой…» Это звучало лучше. Снова в своей ванной — какого черта он всегда кончал с собой в ванной? — Данте сел на горшок и резал кровавые полосы на своих запястьях. Лезвие было холодным, как огонь, сделанный из жестокого льда, и он был удивлен, насколько почти не причинило боли. Он не хотел резать слишком глубоко и перерезать сухожилия, на случай, если ему все еще придется резать. Это была авантюра, потому что даже когда он сидел там, наблюдая, как вытекает кровь, он также наблюдал, как она начинает останавливаться. Его раны заживали, его плоть заживала. Он ненавидел это. Данте взревел от ненависти к этому, сжимая нож железными тисками и начиная яростно прокладывать линии по своей левой руке. Он соскребал кожу с мышц, а мышцы — с костей. Яростные, мучительные ругательства и удары ножом. Я хочу домой, я хочу домой, я хочу домой, я хочу ДОМОЙ. Нарезать, нарезать ломтиками, разрезать порезами, выдолбить… Я ХОЧУ ДОМОЙ, Я НЕНАВИЖУ ЭТО МЕСТО, Я НЕНАВИЖУ ВСЕХ, И ВСЕ, БЛЯДЬ, НЕНАВИДЯТ МЕНЯ… — Данте ударил себя ножом в грудь. Он захрипел. Что-то забулькало. Его сердце было защищено ребрами, может быть, клеткой для его души? ПОЖАЛУЙСТА, ДАЙ МНЕ УМЕРЕТЬ, ПОЖАЛУЙСТА, ПУСТЬ ЭТО ПРЕКРАТИТСЯ, ПОЖАЛУЙСТА, ПОЖАЛУЙСТА, БОЖЕ, Я ХОЧУ УМЕРЕТЬ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ Данте и раньше наносили удары ножом в грудь. За исключением? Может быть, никогда не в сердце? Вонзал ли Верджил когда-нибудь нож себе в сердце? Отчаянные, неистовые удары, вонзание ножа, попытки вонзить его между ребер, снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова. Я ХОЧУ УМЕРЕТЬ, Я ХОЧУ УМЕРЕТЬ, Я ХОЧУ ЭТОГО, Я ХОЧУ ЭТОГО, Я ХОЧУ ЭТОГО. — Данте был пьян в стельку и теперь ослеп от боли. Но тепло крови, пропитавшей его, поддерживало в нем ощущение, что он уже близок к цели. Все эти страдания должны были чего-то стоить. Вся эта агония, каждая депрессивная ночь, каждый ужасный день, все это должно было чего-то стоить. Хорошая смерть. Спокойная смерть. Когда он умрет, кто сможет причинить ему боль? Никто. Больше никогда. Смерть была отсутствием всякой боли. Блаженное забвение. Возможно, это была выпивка, которая, когда кровь отхлынула от его тела, перевесила все остальное. Возможно, Данте просто хотел убедиться, что это произошло, что на этот раз ущерб был слишком велик, чтобы его можно было игнорировать. Он вспорол себе живот. Взад и вперед. Сквозь кожу, сквозь жир. Он бросил нож и расширил рану, оглядывая себя. Кишки шевельнулись. Внутренности выпирали и пульсировали. И пахли они, как в мясной лавке. Отбросы. В конце концов, все, чем был Данте, были отбросы. Он сунул руки внутрь, потрясенный тем, насколько горячим он был внутри, и — из рук в руки — вытащил его внутренности наружу и позволил им бесполезно вываливаться на пол. Вредить, вредить, вредить Достаточно физический, чтобы соответствовать его ментальному состоянию. Теперь моя внешняя сторона соответствует моей внутренности — Данте рухнул. Ему было так холодно. Но все снова начало темнеть… Темнота. Мир.

***

Может быть, на этот раз не было никакого дерьма, потому что его внутренности съежились и высохли к тому времени, как Данте проснулся, холодные и липкие на полу в ванной. Его живот сомкнулся вокруг них, как оставшаяся пуповина у новорожденного. Его руки зажили. Все, что осталось, чтобы указать на его срыв и бойню в той ванной, — это кровь и вонь. Данте не сразу пошевелился. Он остался там, на полу, холодный. Почему он не мог умереть? Слезы, которые он пролил — это была ночь? Две ночи? — до этого, высохли на его щеках, но были залиты свежей кровью, когда он снова заплакал, там, на полу. Почему я не могу умереть? Он просто хотел умереть, чтобы быть со своей матерью. Он даже хотел бы умереть, чтобы быть со своим отцом. Он хотел умереть, чтобы быть со своим братом. Он хотел умереть, чтобы избежать боли от того, что он жив, что он последний, кто выжил. Сидя на четвереньках и вытирая тряпкой кровь в ванной, Данте поклялся себе, что больше не будет пытаться покончить с собой. Может быть, в жизни была какая-то польза? Может быть, где-то было ради чего жить?

***

Там его не было. Его решимости хватило на несколько месяцев. Возможно, если быть честным, на несколько недель. Но он подавил ее и сдержал свое обещание, хотя бы данное самому себе, по крайней мере, на несколько месяцев. Теперь он снова вернулся, набрасывая предсмертную записку, которую, как он надеялся, кто — нибудь найдет и ему не придется писать снова… Он устал от исправлений, он устал от необходимости думать о том, как правильно сказать то, что он хотел сказать, людям, которые, он даже не был уверен, хотели бы это услышать. Это было во многом одно и то же. Причитания о том, как больно было оставаться в живых. Он подумал, не добавить ли, что больше не может смотреть в зеркало, не пугаясь и не ненавидя себя. Он решил этого не делать. Никто из них этого не поймет. Он подумал о том, чтобы добавить, что никто из них не пришел проведать его, но решил, что это было бы жестоко, учитывая, что кто-то, проверяющий его, был бы тем, кто найдет его тело. Записка была не идеальной. На самом деле, это было довольно ужасно, поскольку Данте был обеспокоен. Его это уже не волновало. На этот раз он попробует повеситься. Он перетащил кухонный стул в офис. Обвязал пару кусков прочной веревки вокруг одного из стропил, убедился, что узел затянут плотно. Ему пришлось поискать, как сделать петлю, скользящий узел. Делая это, он обнаружил, что есть два способа повешения… Длительное удушение или быстрый перелом шеи. Данте подумал, что если он немного подпрыгнет на кухонном стуле, то веса его тела будет достаточно, чтобы сломать ему шею. Впрочем, в любом случае. Данте забрался на стул и обнаружил, что тот почти неуловимо шатается. Он был высоким мужчиной, но вид кабинета с такой высоты был для него в новинку. Данте накинул петлю на шею и убедился, что узел затянут надёжно. Остановившись, он оглядел свою комнату, жалкое зрелище. И прыгнул. Тьма. Мир!

***

Данте не был уверен, как долго он пробыл мёртвым на этот раз. Он был уверен, что прошло какое-то время, возможно, он узнал, что длительное давление верёвки на его трахею мешало ему исцелиться. Всё, в чём он был уверен, когда к нему вернулось сознание с ужасной болью в голове, болью в глазах и звоном в ушах, так это в том, что он упал на пол с глухим стуком! и что кто-то кричал на него, приглушённо и яростно. Данте почувствовал, как кто-то перевернул его на спину. Этот же кто-то ударил его, сильно, один раз, затем ещё раз, повернув его голову в другую сторону. Он хрипло, жалко застонал, а потом понял, что крики прекратились, сменившись мучительными рыданиями. «Моррисон?» Его горло было разрушено, хрипение, которое он издавал, было едва понятно. — Как ты посмел? — плакал Моррисон, прижимая его к груди. — Как ты посмел, чёрт возьми, Данте? Данте был так сбит с толку. Значит, Моррисон нашёл его, запаниковал и пристрелил, выкрикивая проклятия и отчаянно умоляя Вселенную, чтобы Данте не умер? — Никогда больше так не поступай со мной, слышишь, мальчик? — сказал Моррисон, тряся Данте за плечи. Данте видел, что тот был в ярости, но он рыдал, его чёрные щёки были мокрыми, а глаза красными и злыми. Он снова обнял его, прижимая к себе. — Никогда, чёрт возьми, НИКОГДА больше так не делай! Данте снова обмочился и обосрался, но штаны были сухими. Сколько времени он уже мёртв? Моррисон не нашёл предсмертную записку, вероятно, он побежал к висящему телу, как только воспользовался запасным ключом, чтобы попасть в магазин. Данте, как только старик ушёл, снова смял записку и поклялся в следующий раз поступить иначе. Затянувшаяся травма замедлила заживление. Приятно было это знать. И хотя ему было грустно из-за того, что он сделал Моррисона таким грустным, таким злым, это чувство вины не перевешивало его готовность к тому, чтобы этот фарс под названием «жизнь» закончился.

***

Красная Могила находилась на побережье. Море рядом с ней было слишком холодным для отдыхающих, пляжи слишком каменистыми и неухоженными. Залив между Ред-Грейв и Фортуной был неспокойным, по нему ходили грузовые суда и паромы. Данте действительно провел несколько часов, сидя на одинокой шаткой скамейке недалеко от тропинки, ведущей от ближайшего наблюдательного пункта. Он смотрел на воду. Наблюдал, как мимо проплывают несколько барж. Слушал пение морских птиц над головой. Данте сидел и думал. Он думал о своих родителях. Какой ужас, он едва мог вспомнить лицо своего отца? Теперь он мог вспомнить лицо своей матери, но теперь это было лицо Триш. И изменилось ли оно каким-то образом? Но он всегда мог вспомнить лицо своего брата. Лицо Верджила никогда не покидало его. Он не мог забыть лицо своего брата. Были дни, когда он отчаянно хотел этого, и были дни, когда это было все, что он хотел увидеть. Боль. Данте закрыл глаза и вдохнул. Он почувствовал запах соли в воздухе с моря. И вонь воды, отлива, рыбы. Больше всего на свете он писал в этот последний раз. Я просто хочу, чтобы боль прекратилась. Это была не физическая боль, не каждый день. Иногда, конечно. В большинстве случаев это была глубокая, мучительная эмоциональная боль, которая пульсировала и пульсировала. Безнадежность, которую он не мог заглушить выпивкой. Сон, который длился часами, десять, двенадцать, иногда четырнадцать. Когда он просыпался, он никогда не чувствовал себя отдохнувшим. Он просто чувствовал себя хуже. Вот что было так ужасно, на самом деле. Каждый день был очередным оттенком худшего. Лучше никогда. Никогда не было «хорошо». Никогда — Никогда не было покоя. Данте встал и услышал тихий щелчок камней в карманах своего пальто. Они были тяжелыми. Он подобрал их по дороге вниз от того места, где припарковал свою машину. Большие, размером с бейсбольный мяч, размером с софтбольный. Он был полностью одет, его ботинки оставляли отпечатки на влажном и подсыхающем песке, хрустели по гравию, когда он пробирался к берегу. Вода была холодной и проникла в ботинки. Теперь они стали тяжелее. Это было хорошо. Это было то, чего он хотел. Вскоре вода пропитала его одежду, брюки, куртку. К тому времени, как Данте оказался по грудь в воде, каждая волна била его в лицо. Вода была такой холодной, что у него перехватывало дыхание. Это было хорошо. Это было то, чего он хотел. Камни в карманах удерживали его на ногах. Он не сопротивлялся. Он не сопротивлялся, пока вода не попала ему в нос. Он закашлялся, подавился и, возможно, непроизвольно замахал руками. Тот странный инстинкт самосохранения, который все еще существовал в нем и его жалкой шкуре, несмотря на глубокое желание умереть, дал о себе знать. Первый глоток воды обжег как огонь, как кислота, и он продолжал гореть. Это было мучительно, это было ужасно, и когда он посмотрел вверх, широко раскрыв глаза, на мерцающий вдали свет с поверхности, это был худший способ, которым он когда-либо умирал до сих пор. Темнота разъедала уголки его зрения. Погружаясь, он задавался вопросом, найдет ли он, наконец, мир…

***

По правде говоря, он понятия не имел, как долго отсутствовал. Данте просто проснулся, был возвращен к полному сознанию болезненными щипками и тычками клюва чайки, покусывающего его щеку. Он вздрогнул, инстинктивно прихлопнув его. Оно завизжало на него и улетело. Он снова был на пляже. Одежда порвана. Карманы его пальто были дырявыми, камни исчезли. Прибой, мягкие волны, продолжали плескаться о него. Прошло больше нескольких минут, пока Данте лежал там, уткнувшись лицом в песок, прежде чем он осознал, что произошло. Его выбросило на берег. Выброшенный на берег, как дохлый кит. Данте удалось сесть, и, оцепенев, он посмотрел на море, которое отвергло его. Он закашлялся, отрыгнул морскую воду и кусок чего-то… «О, ради всего святого…» — Данте подавился, вытаскивая изо рта и горла водоросли, и его вырвало на песок рядом с ним. «Гребаный Боже» — прохрипел он, вытирая рот рукой. Над головой пронзительно кричали морские птицы. Шум моря был странно приятным, что-то вроде белого шума. Данте обнаружил, что оцепенел, сидя там и наблюдая за океаном. Он оставался там некоторое время, прежде чем заставил себя встать, и еще больше заставил себя побрести прочь от берега. В его сапогах хлюпало, они были полны воды. Его одежда все еще была мокрой. Данте был просто слишком ошеломлен, чтобы обращать на это внимание. Он оставался оцепеневшим, когда вернулся в магазин. На автоответчике были пропущенные звонки и сообщения. Он проигнорировал их, чтобы подняться наверх, переодеться и попытаться обсохнуть. При попытке включить кран в душе снова застонали трубы, но воды не было. Данте не был способен ни смеяться, ни плакать. Он позволил своим счетам накапливаться. Он не платил за коммунальные услуги. Он не ожидал, что проживет достаточно долго, чтобы снова воспользоваться душем. Сняв одежду, он переоделся в сухую. Эту он оставил лежать мокрой кучей в ванне. Теперь приступаем к движениям… Доплелся до своего стола и сел там, в тусклом свете. Приближались сумерки. Он задумался… Стоило ли мне остаться, чтобы полюбоваться закатом? Данте проверил свои сообщения, открыв ящик стола и спрятав найденную, нераспечатанную и непрочитанную предсмертную записку обратно на пережнее место. «Данте?» Моррисон. Данте пропустил обращение мимо ушей. «Давненько от тебя ничего не было слышно. Для тебя есть работа. Позвони мне, дай знать. Я заскочу раньше клиента. Мы можем обсудить детали». Данте серьезно задумался о том, чтобы проигнорировать это. Он не хотел выполнять работу. Какой смысл был в Джобсе? Он больше не хотел им быть. Он вздохнул и поднял трубку, чтобы набрать номер Моррисона. Последняя работа. Что-нибудь, чем он мог бы занять себя, пока думал о своей следующей попытке. Какой от этого вред? Насколько все может быть плохо?