Цветы поцелуев, увядших на закате

      Его перевели. Отправили на передовую. В самое пекло.       Шёл май сорок второго года. Точнее не шёл, а тянулся, тянул за собой в пучину смерти. Как самое вязкое болото. Сегодня мужчину оповестили, что врачей на линии фронта не хватает, и он, с несколькими коллегами едет туда. Завтра же.       Проклятое место. По крайней мере, так говорили. Он в проклятья не верил. Только в людское зверство и жестокость, что ярко показывали себя на поле брани.       До войны Минхо со старшей сестрой учились в медицинском учреждении. Ёсоль выпуститься успела и даже отработала полгода в больнице, находящейся недалеко от их дома. Минхо же повезло меньше. Он даже не доучился.       Но всё равно пошёл. Пошёл в тыл вместе с самым близким в его жизни после матери человеком. Они с Ёсоль спасли не одну жизнь.       В первые разы, когда Минхо видел тела солдат с тяжёлыми ранениями, тошнота подступала к горлу, а руки непроизвольно тряслись, но он смог ужиться с чувством страха, что дышал ему в затылок днём и ночью. Старался игнорировать изо всех сил.       Война не место для слёз.       Сейчас же было страшно. Очень. Но не за себя. За сестру. За Ёсоль, что всегда хорошо училась и поддерживала в самые тяжелые моменты, когда слёзы грозились вот-вот упасть на щёки. Ёсоль, что спасала десятки жизней и, несмотря на весь пережитый ужас, всё равно дарила самую тёплую заботу, как бы брат иногда не отталкивал её от себя. Ёсоль, что была готова пожертвовать собой ради других.       И научила этому Минхо.       И ведь только вчера сестра поделилась с ним радостной вестью: тот солдат, что подарил ей цветы, пообещав ещё встречу, – жив. Лежит в ближайшем госпитале с ранением, но дышит. И это заставляло Ёсоль дышать тоже. Она хотела отправиться к нему, проведать.       Но судьба распорядилась иначе, отправив их прямо на фронт.       Честно признаться, Минхо тоже любил. Они виделись всего раз. Глупо. И не совсем… правильно. Ведь мама всегда мечтала, какую красавицу приведёт в дом сын, как она будет выглядеть, какие у неё будут увлечения: вышивание иль готовка, а может, рукоделие.       Но сердце у непутёвого сына решило иначе. Оно пропустило удар лишь единожды, заставив ноги подкоситься, словно земля вдруг пропала, когда он предстал перед глазами. Он, чья красота пробивалась сквозь слой скорби и грязи на лице. Он, чья улыбка невольно заставляла замереть, мечтая впечатать приподнятые уголки губ в память навечно, спрятав в самый дальний угол, прямо под сердцем. Он, чей голос лился мёдом, обволакивал всё вокруг и иллюзионно заверял, что во всём мире они одни.        Минхо влюбился как глупый мальчишка. Сильно и бескомпромиссно. Влюбился до искр под веками и снов с его участием со слишком тайным и неприличным для других сюжетом. Влюбился до неуклюжести и растерянности при мысли о нём. Влюбился неправильно. Но до безумия горячо.       Об этом не знала даже Ёсоль.       А Минхо не знал, где он. Да что уж там, даже имя было неизвестно.       Мужчина теплил в душе воспоминания об их первой и единственной встрече. Когда только заглянул в чужие глаза цвета моря и навечно остался в них. Может, Минхо найдёт его на передовой?       И только мысли о нём заставили глупое сердце успокоиться, позволив хоть немного поспать.       Одинокая Звезда светила сквозь тёмные тучи. Она наблюдала. Вершила чужие судьбы. И кто знает, может, сегодня в чьей-то жизни случилось то, что после оставит на коже глубокие шрамы от ран, достающих до самого сердца.       Стоило первым лучам солнца показаться на горизонте, окропив светом верхушки деревьев, как Минхо открыл глаза. Ещё никто не встал. А значит, у него есть время в последний раз встретить рассвет на своём излюбленном месте.       Он старался как можно тише обуться и раскрыть скрипучую дверь землянки, держащуюся на последнем издыхании поломанных петель.       Свежий воздух, пропитанный пылью, врезался в лёгкие с убийственной силой. Минхо ступил на сырую землю, подставляя огрубевшие черты лица под ласку играющих лучей солнца, что напоминали прикосновения тёплых, родных рук и вдохнул полной грудью. В воздухе витал запах смерти и болезни вперемешку с чувством свободы и отчаянным желанием выжить, помочь другим.       Поле, окружённое берёзами, встретило Минхо как близкого друга, с коим они провели десятки тёплых вечеров. Мужчина оглядел глубоким взглядом непокоримое поле и присел в тени дерева.       Здесь было спокойно. Как в объятиях матери.       Тепло холодного утра пробиралось под кожу, щекоча кости и разливалось по всему телу самой сладкой негой. Спину царапала жёсткая кора родной берёзы, оставляя фантомные шрамы на несущих тяжесть дней лопатках. Минхо откинул голову, прикрывая глаза и полностью растворяясь в редкой, щемящей в груди, тишине утра.       Прозрачный туман утра укрывал как одеяло, пряча от внешнего мира, позволяя уделить бесценное время себе. А не бесконечным потокам ненужных мыслей, сомнений и тревог, что беспощадно убивали его изнутри день за днём.       Теплящее чувство чего-то как сахар сладкого вытесняло страх. Сердце мужчины знало, что он будет там. Что они встретятся спустя столько дней в разлуке. Может, он и не вспомнит Минхо. Это совершенно не важно. Лишь услышать чужой голос вновь и заглянуть в омуты глаз напротив, будет достаточно.       По рукам пробежались мурашки. Может, Минхо позволит себе дерзость коснуться чужого запястья? Совершенно невзначай.       Как бы не хотелось остаться в этом месте на подольше, как бы не манили мысли о вечном спокойствии – долг перед Родиной, перед Матерью, он исполнить обязан. О другом не было и мысли. Подставить свою спину, чтобы защитить Землю, родных и… любимого.                                     ***       Место, которое никогда не спало встретило их тревожной тишиной. Запах смерти проникал под кожу и отравлял лёгкие сильнее любого яда, а пыль и гарь здесь были заместо воздуха. Солдат почти невидно. Издалёка Минхо на глаза бросился лишь один, который, судя по всему, направлялся к ним. Мужчина поправил тяжелую сумку с лечебными препаратами на плече и прищурил глаза, стараясь разглядеть лицо напротив.       Смерть отпечаталась на чужой коже пеплом и грязью, служа вечным воспоминанием, где они находятся. Но мягкость черт лица, линии пухлых губ и заострённых уголков глаз, что мог разглядеть только Минхо, заставили сердце вновь пропустить глухой удар.       Это он.       Незнакомец, что приходил во снах. И сейчас заглядывал в его глаза как тогда. По-особенному. С неестественной для этого места нежностью. Значит, вспомнил? Или Минхо уже бредит и взгляд совершенно обычный?       Кажется, парень забыл, как дышать. По телу пробежал табун мурашек, когда он положил ладонь на его плечо, приветствуя всех. Перед собой Минхо видел только его, когда их провожали к раненым, постепенно что-то рассказывая. Ли не слушал. Не мог.       Минхо делал перевязку, краем глаза следя за его действиями. Помогал другим, думая, как завести беседу с ним. Проверял состояние остальных, мысленно завидуя тому, кто осматривал его, хотя тот отнекивался, словами, что всё в порядке.       А вот Минхо явно не в порядке.       Надо поговорить. Узнать хотя бы имя. Пока была возможность. Пока тишина витала в воздухе.       Ночь опустилась на поле, раненное ямами от мин неожиданно быстро. Минхо шёл вдоль окопа, глазами ища сестру, нужно передать ей сумку.       Сзади раздался хруст. Мужчина резко обернулся, но ноги по инерции не остановились, поэтому Минхо запнулся о свою же лодыжку и потерял равновесие. Зажмурив глаза, парень уже приготовился встретиться лицом с землей, но сильная рука подхватила его под локоть.       — Извините, я Вас напугал? — мягкий и тихий, немного напуганный, но его голос.       Минхо выпрямился и покачал головой. Все слова застыли в горле. Легкий ветер щекотал кожу до мимолётных мурашек по всему телу и развевал чужие волосы, что едва ли не доходили до широких плеч. Минхо почти не видел его лица из-за беззвёздного и тёмного неба.       — Вы обронили… — юноша чуть замялся, протягивая помятый листок.       На клочке бумаги красовался неизвестный цветок. Тонкие линии карандаша петляли, перекликались меж собой, представляя чужому взору нечто прекрасное, волшебное. Лепестки пленили, заставляя зрачки глаз активно бегать по листу, примечая новые и новые детали. Юноше казалось, будто это что-то не из этого мира.       — Могу я спросить… что здесь нарисовано? — на грани слышимости спросил парень, после тихой благодарности Минхо за возвращение скорее всего ценной вещи.       — Конечно, — он кивнул. — Это орхидея. Невероятной красоты цветок. Ты никогда её не видел?       Юноша отрицательно замотал головой. Длинные, несуразные для такого места волосы падали на лицо, но сдавались под натиском пальцев, убирающих их за ухо.       — А зовут тебя как? — Минхо старался вести себя спокойно и сдержанно, как бы не будоражила мысль, что вот-вот он узнает его имя.       — Хёнджин, а Вас? — уголки губ юноши дружелюбно приподнялись.       — Минхо… — слишком тихо произнёс он. Это ощущалась как маленькая победа - наконец узнать имя. Непонятная сладость разлилась по языку, но мужчина продолжил. — Хёнджин… — он замялся лишь на секунду, перед тем как предложить, возможно, слишком смелое. — Хочешь, когда война закончится, я покажу тебе орхидеи? Они есть в нашем учреждении.       — Серьезно?.. — с придыханием в неверии переспросил Хёнджин. — Это… да. Да, очень хотел бы! — Юноша быстро закивал головой, боясь, что мужчина напротив может передумать.       — Договорились, — Минхо улыбнулся. Впервые за долгое время.       — А Вы не хотите… — юноша опустил взгляд на свою обувь, обдумывая своё предложение. — Пройтись по опушке и глубже в лес? Я знаю, нельзя, но…       — Хочу, — он перебил его, чтобы предотвратить дальнейшие оправдание. — Если мы пропадём на полчаса, никто и не заметит, — заговорщическая улыбка коснулась лица.       Рядом с Хёнджином Минхо чувствовал себя ребёнком. Самым счастливым ребёнком. Они аккуратно двинулись в путь, и Ли задал ещё один давно интересующий вопрос.       — Сколько тебе лет хоть?       — Восемнадцать, — уверенно сказал Хёнджин.       Но Минхо знал, что это не так. Слишком молодо выглядел юноша, что пинал грязь под ногами, опуская взгляд в пол.       — Ну, конечно, — кивнул Ли как ни в чём не бывало. — Можешь мне не врать, я не офицер или какой-нибудь подполковник.       — Ладно… — он невольно поджал губы. — Семнадцать мне. Но только никому, ладно?       — Обещаю, — тихое, слышное лишь им двоим.       Разговаривать с Хёнджином казалось чем-то волшебным. Время будто замерло, даря им ещё пару мгновений побыть вместе. Чужие губы манили до сжимающегося сердца, а глаза напротив топили, напоминали, что Минхо в их плену. Голос Хёнджина можно было слушать вечно, он казался настолько тёплым, что хотелось завернуться в него как в одеяло.       Юноша был олицетворением слова «нежность». Странно, несвойственно. На войне не место нежностям, а тем более мужчинам. Но весь Хёнджин был странным. Нет, скорее… необычным, особенным.       Минхо хотелось вечно его разглядывать, но ещё сильнее было желание прикоснуться. Теплая у него кожа или поддавшаяся холоду? Волосы такие же мягкие как на вид или закалившееся смертью? Какой он, Хёнджин изнутри?       Крайне безрассудный.       Хёнджин не знал, что, когда он после смерти матери и младшего брата отправится на фронт, встретит того, воспоминания о котором будут помогать ему не сдаваться в каждом бою. Того, кто послужит оберегом в его жизни, сам того не зная. Того, о ком он будет думать, когда уже на грани сорваться.       О парне, при мысли о котором становилось до странного тепло. А думал о нём Хёнджин постоянно. Сейчас казалось, будто Минхо находился рядом в каждом бою. Они прошли огонь и воду, даже не находясь рядом.       И сердце шептало, что другой чувствует тоже самое. Тихо, но отчаянно.       И юноша рискнул. Наплевав на последствия.       Какого это, целоваться в первый раз? А если ты не до конца уверен, что твоя любовь взаимна? Прекрасно и страшно одновременно. Хёнджин притянул к себе Минхо слишком быстро, тот даже не понял, что происходит, пока не почувствовал огонь чужих губ на своих.       Хёнджин целовал отчаянно. Как в последний раз. Но Минхо сделал то, что заставило биться чужое сердце в тысячу раз быстрее.       Минхо ответил. Прижал ближе к себе, впутал свою ладонь в чужие волосы и поцеловал в ответ.       Во всём мире остались лишь они. Не было других людей и войны, не существовало боли и смерти. Только чувства двух отчаянно влюблённых. И жар, что окутывал их с головы до ног, исходя прямо из сердца и грея в холодную майскую ночь.       Но на войне счастью не место.       Послышался оглушающий взрыв, разрывая тишину ночи с последующими выстрелами.       Страх заиграл в глазах лишь на секунду. Минхо оставил последний, короткий поцелуй на чужих губах, и Хёнджин аккуратно повёл их из леса окольным путём, чтобы встать на позиции.       Гарь щипала и заставляла глаза слезиться. Ли только и успевал, что замечать новых раненых, но всегда старался держать в поле зрения самого смелого и родного, его Хёнджина. Свист пуль и грохот гранат оглушали. Страх остался где-то позади. Сейчас только тихий шёпот себе под нос: «всё будет хорошо, мы почти прорвались…».       Но что-то пошло не так. Мужчина отвлёкся на ещё одного раненого, потеряв из виду Хёнджина. А когда зрачки на грани безумия врезались взглядом в него…       — Хёнджин! — Минхо вскрикнул, увидев, как тело юноши падает на сырую землю, пропитанную кровью.       Он подполз к нему и оттащил в ближайший окоп. Тело парня было покрыто дырами от пуль: две в животе и несколько на груди. Со стороны сердца. Грязная куртка Хёнджина стремительно темнела, впитывая кровь своего обладателя. Минхо пытался хоть как-то остановить кровотечение… Всё тщетно.       — Я тебя люблю… — хрипло, на грани слышимости прошептал он.       После отчаянных слов изо рта полилась густая кровь. Веки, нёсшие тяжесть дней, закрылись, игнорируя неудачные попытки оставаться в сознании. Жизнь безудержно утекала.       — Про…щай.       — Хёнджин, не умирай, слышишь меня?! — на глазах показались непрошенные слёзы. Минхо всеми силами пытался заставить юношу прийти в себя. — Ты не должен умирать, тебе нельзя! Слышишь? Нельзя! Я ещё не показал тебе орхидеи...       Минхо прислонил два пальца к медовой шее, запачканной грязью и кровью, но всё такой же прекрасной и мягкой, чтобы проверить пульс. Секунда. Руки предательски дрожали. Десять. Он упрямо не убирал пальцы, надеясь почувствовать хоть что-то… Но нет. Ни одного удара. В районе сердца что-то болезненно укололо.       — Джин…ни, дорогой… — голос дрожал, срывался.       Минхо наплевал на все последствия. Всю опрометчивость своего поступка. Он задыхался в омуте смерти, боли и отказа верить в реальность. Мужчина впился в губы Хёнджина отчаянно и безрассудно, болезненно и трепетно. Минхо зарылся рукой в спутанные волосы на чужом затылке и взвыл прямо в чужие губы.       Поцелуй.       Их последний поцелуй. Со вкусом крови и грязи, слёз и всепоглощающей боли. Минхо не может вот так просто отдать его в лапы смерти. Просто не может! Он не достоин любви всей своей жизни, если не смог защитить…       Одинокая Звезда, прячась за облаками, наблюдала за двумя возлюбленными. Она не плакала. Только молча смотрела, провожая их обоих в последний путь. Ведь знала, что одно сердце не может существовать без второго и совсем скоро тоже перестанет биться.