I'm ready now

Всю свою жизнь Ренато Бернарди был верен Богу и Церкви. Сначала он почитал её так, как может это делать только ребёнок. Его отец, будучи сам священником, воспитывал сына в строгости и послушании Богу и Церкви. Каждое воскресенье он водил Ренато на службу, и когда тот, по своему обыкновению, отвлекался от молитвы на пестрые витражи или картины на стенах, демонстрирующие религиозные сюжеты, отец раз за разом одергивал его за неусидчивость, после чего Ренато весь оставшийся день проводил за псалтырем. Разумеется, он не всегда хотел быть священником. В пять лет он грезил космосом. Быть может, если он однажды долетит до звезд, то увидит там Бога, о котором говорил отец. В восемь он очень хотел работать продавцом в продуктовом магазине, чтобы иметь неограниченный доступ к сладкому. В десять он желал быть актёром, чтобы иметь возможность примерить на себя другую жизнь, полную свободы от гнета отца, где можно делать все, что захочется и не стыдиться этого, в пятнадцать — физиком, чтобы делать этот мир лучше, а в девятнадцать умер отец, и он вдруг почувствовал, как Церковь взывает к нему. Так он оказался на пороге семинарии. Церковь всегда давала ему смысл в жизни, согревала своим теплом, а Бог пребывал в нем и давал силы помогать другим, и он никогда об этом не жалел. До сих пор... До того, как встретил её. Нову. Подобно сверхновой, своим появлением она перевернула все в его душе и указала на клубы тьмы из лицемерия, лжи и сомнений, которые давно тянули из него все силы. Заставила посмотреть на все иначе, пролила свет на суровую неприглядную правду и открыть глаза. До этого он был уверен в своей вере, в своём месте и своих действиях, сейчас же он уверен только в одном — он больше не может жить как раньше. Сейчас отцу Ренато Бернарди двадцать восемь, и он понятия не имеет, что должен делать. Ведь как раньше закрывать глаза и не задумываться, он больше не может, не имеет права. Перед его лицом до сих пор слезы Новы и её слова о том, что она — дитя дьявола, и они работают для того, чтобы такие, как она, исчезли с лица земли. Чтобы они получили заслуженное наказание от Церкви. Наказание за то, над чем никогда не имели власти. За свое рождение. В тот момент душа его разрывалась, а в памяти всплывало множество фраз. "Мы недостойные слуги — мы сделали лишь то, что обязаны были сделать", — раз за разом наставлял его кардинал Бароне. "Их существование противоестественно", — шептались в церкви. "Мы не его дети ", — отчеканила Нова с болью в голосе и глазами, полными слез, которым она никогда не позволит пролиться. Ренато совершенно не понимал, как быть дальше. Как делать то, что должно, когда сердце и душа воют в унисон от ужаса его решений. Как смотреть в глаза прихожанам и проповедовать им слово Божье, когда он сам в нем не уверен. Как защищать постулаты Церкви, которые он не считает верными. Впервые в жизни сутана начала его душить, храм, где он был настоятелем, более не приносил покоя, а кардинал Бароне не вызывал такого сильного уважения и почитания. Каждый день стоя на коленях в храме, Ренато молил Бога, чтобы тот очистил его разум и указал ему верную дорогу. В глазах застывали слезы, а в горле ком от чувства вины. Его сердце разрывалось между долгом перед Церковью и Богом и желаниями его души и сердца. Он давал обет посвятить жизнь Богу, нести Его слово. Но он больше не знает, Его ли это слово или алчных и жаждущих до власти представителей Церкви. Он честно держал клятву, и годами в его сердце был лишь Бог, но и тут он её нарушил — одной лишь пары глаз, скрытой за голубыми линзами, было достаточно для того, чтобы душа потянулась на этот свет, а сердце забилось чаще от чувств, которые он испытывать не должен. "Что для меня значит Ватикан?" — задаётся в мыслях вопросом мужчина, скрепив пальцы в замок и не сводя глаз с Новы. Ватикан был для него домом. Он всю жизнь взывал к нему, и Ренато летел по первому его зову. Даже когда он раз за разом вводил его в смятение, он оставался верен ему. Ватикан — часть отца, которого он уважал. Отца, который был холоден. Который стыдил его за желания, за нужду, который никогда не давал ему вдохнуть полной грудью, который всю жизнь стремился нацепить на него кандалы из правил. Но являлся ли Ватикан для него проявлением Бога? Действительно ли Папа Римский, а за ним и все остальные священослужители, в число которых входит и сам Ренато, транслировали слово Божье? Не нарушали ли они Его волю своим лицемерием? И если это не Его слово, то тогда чьё? И в таком случае не является ли и сам Ренато преступником, раз продолжает подчиняться законам, которые противоречат Его воле? Ответ этот лежал на поверхности, но Ренато никак не мог найти в себе силы его дать. Вот и сейчас, когда Нова сидит перед ним, в страхе за жизнь, страхе перед Богом и кардиналом. В страхе и отчаянии, просящая помочь его ограбить Ватикан, Ренато смотрит на неё, и в его голове качается маятник. Кем для него является Нова? В своих мыслях он, наконец, не будет лукавить и признает, что его чувства давно вышли за дозволенные рамки. Что он чувствовал, просто смотря на неё? "Все, что существует, было сотворено через Него, и без Него ничто из того, что есть, не начало существовать", — в очередной раз пронеслось в голове мужчины. Он не видел в Нове монстра, дьявольского отродья. Он видел в ней ангела, излучающего свет. Он видел потерянную, как и он сам, девушку. Они лишь пытаются поступать правильно. Но что, если они больше не знают, что правильно, а что — нет. Готов ли он продолжать закрывать глаза на происходящее, чтобы остаться верным Ватикану, или он выберет верность самому себе. Сможет ли он спокойно стоять и смотреть, если других будут уничтожать. Сможет ли он стоять и смотреть, как кардинал Бароне решает участь Новы? Как Магистериум лишает людей жизни по приказу Ватикана? Сможет ли он жить с таким грузом на душе? И кто они такие, чтобы определять, кто Ему угоден, а кто — нет? Вздохнув, Ренато на секунду отвлёкся от рассказа Новы и сдавил переносицу пальцами. А после, собравшись с силами, вновь посмотрел на нее. — Вы когда-нибудь сомневались в том, что то, что мы делаем... верно, — Ренато говорил осторожно, тихо, будто кто-то мог их подслушать. Но при этом голос его не дрожал. Между ними повисло молчание, а Нова напряглась всем телом. — В последнее время я все чаще ловлю себя на мысли о том, что некоторые положения Церкви идут наперекор тому, что мы знаем о Господе, — слова лились из него потоком, а Ренато, наконец, почувствовал крупицу облегчения и правильности происходящего. Попытки Новы поспорить с ним лишь вызвали в нем праведный гнев. Не на неё, конечно, никогда на неё, но на систему, которая заставляла её в это верить. Это лишь наполняло Ренато печалью и заставляло обозлиться на Ватикан за его инсинуации. За его жестокость. За его лицемерие. За его алчность и жадность. За его страх. Поставив локти на стол и уперевшись лбом в сложенные вместе ладони, Ренато окончательно осознал, что все это время свет Ватикана обжигал его, но он все равно летел к нему, подобно Икару, которого тянуло к солнцу. Смотря же на Нову, он чувствовал свет, который согревал его изнутри, который, наконец, осветил ему путь, по которому Ренато готов рискнуть пойти, потому что впервые за долгое время он чувствует правильность. Он, наконец, почувствовал присутствие Бога, Его одобрение и поощрение следовать за этим светом. За Новой. Нова тихо сидела рядом, он ощущал тепло её тела слева от себя, и слушала его исповедь. Почувствав, как она коснулась его плеча, он вздрогнул. Нова смотрела на него с тревогой, в её глазах Ренато увидел те же самые боль и сомнения, что не давали спать по ночам им обоим. Он не хотел втягивать её в свои терзнания, уж лучше, чтобы Ватикан пришёл за ним одним. Но оставят ли они Нову, если сделают задуманное? Пришедший в голову ответ, Ренато не понравился, и все же он попытался вернуться к делу. — Я проведу Вас через катакомбы, все должно получиться. С кардиналом связаться не выйдет, а ждать — нет возможности. Все будет в порядке, Нова. Мы справимся сами, — успокаивающе проговорил Ренато. Нова испытующе смотрела на него и кусала губы в сомнении. Наконец, она решительно вздохнула и поинтересовалась: — Вы сказали, что раньше сомнения о правильности Ваших действий так сильно Вас не беспокоили. Что изменилось? Ренато почувствовал, как внутри него все замерло и только и мог, что смотреть ей в глаза, пока в его душе происходила борьба. Соврать или сказать правду? С поражением Ренато на секунду закрыл глаза и, сделав вдох, тихим голосом ответил ей. — У меня такое ощущение, что, если скажу правду, нам обоим станет только хуже... Но и лгать я Вам не могу. Печально улыбнувшись, он с нежностью посмотрел на Нову и вновь спросил. — Хотите знать, что изменилось? В моей жизни появились Вы. Бернарди заметил, как Нова замерла после его признания, но все равно продолжил. — Вы все перевернули, Нова. Я всегда считал себя сильным человеком, но, впервые встретив свою слабость, осознал, как же я ошибался. Вы — моя слабость, — констатировал Ренато, развернувшись к Нове всем телом. Ему до боли хотелось её коснуться, провести по мягкой коже щеки, поймать её вздох губами, вытереть слезы с её прекрасных глаз, хоть и скрытых линзами. Хотелось увидеть её без этих линз, увидеть, как она колдует, выслушать все её сомнения и поддержать, обнять ее. Ему захотелось принять её. Целиком, со всеми её достоинствами и недостатками, с её магией и внутренними противоречиями. И, хоть он и не смел на это надеяться, но ему хотелось, чтобы и она приняла его со всеми его терзаниями и прошлыми ошибками. Не отрывая от неё взгляд, Ренато решил для себя, чью сторону он займет, и лишь Его воля может ему помешать. Чувствуя, как учащенно забилось его сердце, он видел отражение своих чувств в глазах Новы. Опустившись перед ней на пол, он положил руки на её бедра и просто смотрел на неё, готовый бросить все и начать заново с ней, если только она позволит ему. Прикрыв глаза, он почувствовал, как Нова нежно положила ладони на его щеки и прижалась своим лбом к его. Ренато молил Бога, чтобы он просто позволил ему остаться в этом моменте, растянул его до бесконечности, чтобы остались только Нова и он. Бернарди молил Бога, чтобы он позволил отречься ему от его клятвы, оставить Ватикан и найти его истинный промысел. Он молил Его, чтобы Он просто позволил ему быть рядом с Новой, помогать ей, ценить её, держать её за руку на людях, чтобы она не боялась осуждения, сделать её счастливой, освободить её, любить её... — Ренато, Ваш обет, — он услышал, как Нова проговорила с дрожью в голосе. Бернарди покачал головой, моля её не продолжать этот разговор, и только чувствовал, как Нова начала плакать и гладить его лицо нежными дрожащими пальцами, всхлипывая. Чувствуя её дыхание на своих губах, Ренато вцепился в неё, ничего так не желая, как вкусить её губы. Он молил Бога простить его за это, но ничего не мог с собой поделать. Они были так близко и так далеко одновременно. Их разделяло лишь одно движение, но оно ощущалось пропастью, в которую они должны были рухнуть и верить, что смогут взлететь. Балансируя на самом краю, Ренато мог лишь крепче держаться за Нову в надежде, что вместе они построят мост, навсегда связавший их. Дыша через раз, Бернарди, решившись, всхлипнул, но тут почувствовал, как Нова зарылась пальцами в его волосах, резко оттянув их у корней со злостью, и, оставив на его лбу нежный поцелуй, остранилась. Выдохнув в немом поражении, Ренато почувствовал, как сердце пронзила тоска, а вина камнем легла на его душу. Нова лишь вскочила со стула и, извинившись, унеслась прочь из номера. Как только она вышла, внутри Ренато разыгралась баталия. Она спасла его от нарушения обета, спасла их обоих от необдуманных действий. Облокотившись всем корпусом о стул, на котором Нова сидела ранее, Ренато тяжело дышал, будто ему перекрывали кислород годами, а сейчас он, наконец, вздохнул полной грудью. "Жалею ли я о том, что почти случилось?" — прислушиваясь к себе, Бернарди задавался вопросом. И его ответ бы многим не понравился... Правда в том, что он хотел этого. В том, что он не жалел бы, даже если бы он поцеловал её. Но им обоим нужно время, обоим нужно разобраться в себе и принять решение. Им нужно построить их мост. Ему стоит решить, что делать дальше, а Нова должна примириться с самой собой. Как кто-то способен говорить, что других создал дьявол, когда одна лишь Нова доказательство того, что они такие же дети Господа. И Нова — одна из лучших его детей. Годами Ренато лишь исполнял волю Ватикана, веря в его непогрешимость, каждый раз, когда он наносил ему раны, Ренато лишь стойко отвечал, что все они слуги Его и должны делать то, что должно. Но дело больше не только в нём. Здесь и сейчас, в этом номере очередного низкорейтингового отеля Ренато признается себе, что все эти годы Церковь лишь использовала свои привилегии и извращала Его волю в угоду своим низменным желаниям. Все это время Ватиканом руководил не Бог, а лишь страх и алчность. Они стремятся избавиться от других не из благих побуждений, а лишь потому, что Церковь не может ничего противопоставить другим, Ватикан боится их, и он не может в полной мере их контролировать, а значит, их нужно уничтожить. Сейчас Ренато видел это как никогда ясно. Мысленно перед ним предстал образ, где Нову, как и многих других, осуждают за их дар и приговаривают к сожжению на костре. Слыша её фантомный крик, Ренато представил, как стоит в первых рядах и смотрит на это, не имея возможности помочь. Сотрясаясь от ужаса, Бернарди окончательно осознал, к чему идут все беспорядки и сколько смертей их будут ожидать. Какая война разгорится. Может ли он представить себя в таком будущем? Может ли подобный кошмар быть волей Господа? В очередной раз наизусть тихо читая писания, мужчина уверился, что это никак не может быть Его волей. И он более не будет поддерживать этот мрак. Что бы Ватикан с ним не сделал, какую бы кару небесную не уронили на его голову, он больше не усомнится. Ренато выпрямляется, встаёт и делает глубокий вдох, наконец, чувствуя свободу и уверенность. Что бы Он ему не сулил, Ренато примет все, но больше не отступится от голоса совести. Он поможет Нове, а после поступит правильно. — Теперь я готов! — решительно проговорил Бернарди в оглушительной тишине и пустоте комнаты и уверенно удалился из номера, оставив в нем все свои сомнения.