СМЫСЛ ЖИЗНИ

Хочу иметь детей я только от тебя…

«Лилипутская любовь» (Ногу свело)

Вода в потолочной лейке душа включена на максимум, но Баки точно знает, что это не поможет. Ее шум не в состоянии заглушить его сдавленные рыдания для ушей того, кто стоит сейчас по ту сторону двери их ванной комнаты. Баки тоже прекрасно слышит его дыхание. Баки плачет и ненавидит себя. Ненавидит за то, что вернулся со Стивом в Штаты. За то, что послушно ходит к психологу и другим врачам. За то, что согласился на это, хотя заранее понимал, что нет смысла. Ему не помогут. Он только сам (САМ!) позволит им лезть в свои мысли и свои внутренности, но все будет абсолютно и полностью бесполезно. Баки ненавидит себя за то, что на несколько мгновений допустил мысль о том, что, может быть, все будет не так. Что у него есть хоть крошечный, хоть самый маленький, малюсенький шанс. Но сильнее всего он ненавидит себя за то, что больше не может выносить прикосновения Стива. За то, что больше не хочет его. А ведь всего пару месяцев назад (не считая несуществовавших для него пяти лет, которые он был распылен, и которые оставили неизгладимые складки боли на лице его альфы) он с почти звериной тоской ждал Стива в той нищей хижине, в которой он жил в Ваканде. И когда тот появлялся (так редко, так жутко мучительно редко) целовал его, как безумный, тащил к озеру, где любовно омывал от пота и грязи своей единственной рукой, а потом отдавался ему прямо в воде, совершенно не думая о том, что их могут увидеть жители деревни. Там, в Ваканде, Стив был нужен ему как воздух. Каждая клетка его тела, снаружи и внутри, стремилась к близости с альфой. Баки помнит, как стонал и кричал в голос, как, забывшись, до крови царапал спину Стива в долгом оргазме, задыхаясь на его узле у себя внутри. И ликуя от этой близости. Баки помнит, и его буквально трясет от яркости этих образов. Он помнит запах тела Стива, ощущение его мягкой густой бороды, сильных усталых плеч, вкус кожи у него на шее. Помнит, как ресницы Стива щекотали ему лицо, пока Баки изо всех сил отчаянно прижимался к нему. Будто пытаясь доказать себе, что все это не сон. Стив жив. Его Стив жив и они вместе. Вопреки всему. Телом помнит, как хорошо и спокойно ему было даже в сцепке. И даже естественный дискомфорт от растянутых до предела, натруженных внутренних мышц не мог перечеркнуть того, что жизнь подарила им настоящее чудо — сохранила их друг для друга. Несмотря на… Несмотря ни на что. Тогда жизнь в Ваканде казалась ему странным сном. Теперь ему кажется, будто бы она им и была. Он будто бы попал в одну из приключенческих книг вроде «В дебрях Африки» Генри Стенли, которые читал когда-то в своей далекой юности (он и вспомнил про эти книги только потому, что ему больше не с чем оказалось сравнить ту жизнь, которая окружала его в стране Пантер). Он не знал их языка, не понимал обычаев, не мог есть их пищу (козье молоко по началу оказалось единственным, что его организм не отторгал прямо сразу). И никто вокруг тоже ничего не знал о нем, кроме того, что он белый. И того, что у него одна рука и серьезные проблемы с головой. Безобидный искалеченный белый, которому покровительствует лично сама принцесса, щедро подарившая ему целую хижину и четырнадцать коз. Баки помнит, что много спал тогда. Чаще днем, почему-то днем спать было легче. Помнит, как учился одеваться в местные одежды обходясь только одной рукой. И как холодно там было по ночам. Помнит, какими равно беспардонными и бесстрашными были местные дети и козы. Они разом и бесили, и казались чем-то совершенно неотъемлемым от местной жизни так же, как и скорпионы, москиты и проникающий повсюду едкий мелкий песок. Баки жил там будто его и не существовало. Он не принимал никаких решений, не заводил друзей, не учил языка. Число коз само собой то увеличивалось, то убавлялось. Иссушающая жара сменялась едким злым холодом или проливными дождями. Баки выучил восемнадцать приличных слов и пятнадцать ругательств на местном диалекте, которых ему вполне хватало для общения с детьми, козами и другими жителями деревни. А еще у него был Стив, который был как сон во сне. Как мечта, каким-то чудом превращающаяся в реальность. Стив возникал из ниоткуда и исчезал в никуда. Баки ни о чем его не спрашивал. Баки его просто любил. И Стив любил его в ответ всем собой. Они оба жили одним мигом, не задумываясь, что будет завтра. А потом завтра наступило. И теперь им обоим надо было как-то в нем со всем этим жить. — Баки, пожалуйста, могу я открыть дверь? — просит Стив глухим напряженным шепотом, но Баки чувствует его голос каждой клеткой своего тела. Он молча мотает головой, прекрасно понимая при этом, что Стив не может видеть его. — Баки, я просто войду к тебе и посижу там с тобой. — В голосе Стива звучат стальные нотки однозначно принятого решения. Он уже не просит, он ставит в известность. — Просто посижу на полу в ванной. Так же, как сейчас, только внутри. Чтобы я мог видеть тебя… От слова «внутри» у Баки тошнота подступает к горлу. — Нет, нет, пожалуйста, нет, — бормочет он в прижатые к лицу ладони без особой надежды, что будет услышан. Жалкий дверной барашек хрустит, с легкостью выворачиваясь из пазов по воле суперсолдата. Баки сильнее вдавливается спиной в угол, в наивной глупой надежде провалиться сквозь стену. Стив проходит мимо раковины и шкафчика с полотенцами и медленно опускается на пол возле унитаза. У той же стены, в углу которой, на полу незакрытой душевой, сидит Баки. — Видишь? Я не приближаюсь к тебе. Стив старается говорить монотонно и ровно, и Баки буквально слышит интонации психолога, к которому какое-то время Стив даже исправно ходил. Хоть что-то оттуда вынес, похоже. — Мне достаточно просто своими глазами видеть, что ты в порядке… Это уже слишком, Баки хрипло рвано смеется. Серьезно? Стив думал, что он режет тут себе вены? Да если бы такие незамысловатые методы работали, Баки соскочил бы еще много лет назад. Еще тогда, когда был Зимним Солдатом. Он смотрит на запястье своей правой руки, и буквально видит, как мощно хлестала бы кровь, разорви он ее зубами вдоль вены, как вода смешивалась бы с красным, и весь этот компот уходил в сток. Баки трясет. У него так стучат зубы, что он не может разобрать, что говорит Стив. Тошнота то подкатывает к горлу, то отпускает. Струя воды бьет его в бедро и плечо, совершенно сбивая с толку. Это вода из шланга, она бьет под напором, но она… теплая. Баки поворачивается, выставляя ладонь протеза на пути потока, но делает этим только хуже: брызги летят во все стороны, попадают ему на лицо. Один короткий миг он паникует, лишь чудом удержавшись, чтобы не провалиться в свое прошлое. И все равно ему требуется целых пять секунд (за которые он много раз мог бы быть убит, изрешечен пулями и брошен на поле боя), чтобы осознать, что он может просто отодвинуться. Раньше это никогда не помогало, но он тоже исправно ходит к психологу, его почти убедили, что ему стоит пробовать применять даже те техники, которые многократно доказали свою неэффективность. «Теперь все будет иначе» сказали ему. Баки отодвигается. Струя воды исчезает. И только тогда ему хватает сил, чтобы открыть глаза и посмотреть на Стива, по-прежнему сидящего на полу рядом с унитазом, но теперь с лейкой санитарного душа в руке. Черт, Баки нравился этот душ. Очень практичный и удобный в интимных вопросах: отличное изобретение для омег. Баки не хочет менять свое о нем мнение. — Эй, Бак, согрелся? — спрашивает Роджерс и, чертов засранец, улыбается, будто бы это смешная шутка. — Катись к черту, — шипит Баки. Когда-то раньше это он все больше придумывал шутечеечки из них двоих, все старался разрядить обстановку. Теперь же ему страшно подумать, как это все было давно. И от одной мысли о шутках во рту появляется кислый привкус. — Бак, ты весь трясся от холода. Я придумал, как согреть тебя, не вторгаясь в твое пространство, — хвастается собой Стив и поворачивается, чтобы повесить душ обратно на крепление в стене. И Баки только в этот момент догадывается, что Роджерс просто не понимает. — Меня мыли вот так из шланга. Напором воды. Изредка теплой, — говорит он раньше, чем успевает сдержать себя. — Чтобы не подходить ко мне слишком близко. Из соображений безопасности. Даже если я был в наручниках. — Баки пытается остановится, удержать все лишние слова у себя во рту. И даже тихо гордится собой, поскольку ему удается сразу же свернуть тему, обрубив ее суровым предупреждением: — Не делай так больше. Это не самые приятные воспоминания. Но Стив по-прежнему идиот, который не понимает намеков. Мрачным тоном недовольной вселенской справедливости он произносит: — Чертовы ублюдки из ГИДРЫ. Я видел кое-что из тех записей, которые собрал МЕЧ. Баки резко сжимает нутро, голову, сводит плечи. В следующий миг он осознает себя стоящим на четвереньках. Его рвет прямо в сток. Стив видел записи. Те самые записи из ГИДРЫ. Баки тоже их показали… После Второго щелчка (как это теперь называют) и победы над Таносом. Когда Стив убедил его вернуться в Штаты. Без малейших колебаний пообещав, что его амнистируют, никакой тюрьмы, никакой психушки. «Мы герои, Баки. Мы победили. У них нет выбора, кроме как молча принять это». Не то, чтобы Баки полностью поверил ему, но… он хотел быть со Стивом, а Стиву было тесно в вакандской хижине, в Ваканде, в Африке. Он рвался в Нью-Йорк. Баки сам не мог объяснить, почему согласился поехать с ним. Надеялся на то, что в творящейся после возвращения исчезнувших неразберихе никому не будет до него дела? Что ж, он почти угадал. Его действительно амнистировали до кучи вместе с Бартоном, пять лет мочившим бандитов без суда и следствия, просто по велению души и сердца; Соколом, все еще числившимся беглым преступником, и Вандой, рядом с именем которой стояли пометки «Пограничное расстройство личности», «Реактивное расстройство привязанности» и «Ценный ассет», от которых у Баки мороз прошел по коже. И все же, ему даже назначили пусть и весьма скромную, но полностью законную военную пенсию. Даже с какими-то смешными надбавками за мутный статус MIA* (вместо плена) и инвалидность. Стив собирался это оспаривать, но Баки буквально умолил его не лезть в эту грязную воду, чтобы безобидное MIA не изменилось на сотрудничество с противником, а вакандскую руку не потребовали и вовсе сдать в казну США как особо ценный стратегический ресурс. Стив тогда уступил. Он вообще был сам не свой в те дни, пока под руководством Беннера восстанавливали платформу Старка для путешествий во времени. А Баки не знал и не понимал, чем ему помочь. И просто привычно оставался послушным. Он знал, что его прекрасная свобода имела свои четкие границы: не покидать страну, не контактировать с бывшими ГИДРовцами, амнистированными за сотрудничество со следствием, еженедельно отмечаться в полиции и отчитываться перед военным психологом доктором Рейнор. Все это было не особо приятно, но в принципе вполне терпимо. А потом всплыл еще один момент: его вежливо пригласили в МЕЧ (очередную шпионскую контору, выросшую на месте ЩИТа), как было озвучено: для консультации по вопросам, касающимся материалов ГИДРЫ. Стив тогда нахмурился, но он был слишком занят, чтобы пойти с Баки. А когда Баки понял, о каких материалах шла речь, то мог только благодарить всех богов за то, что Стив не приехал с ним. В распоряжение МЕЧа каким-то образом оказались те самые записи… про которые Баки и сам не знал (не хотел думать), что они существуют. Большинство того, что было на них, и в документах: медицинских отчетах, метриках — которые ему показали, он, к счастью, и не помнил благодаря бесконечной череде обнулений. Баки честно предпочел бы так никогда и не узнать всей правды. И что угодно отдал бы за то, чтобы Стив тоже не знал. Но когда высшие силы благосклонно соглашались принять скромные дары Баки Барнса и сделать так, как он хочет? /Лишь дивным образом вернув ему Стива, вернув ему Стива./ А теперь Стив знает все. Баки корчится в поддоне душа под падающей сверху водой, в остатках собственной рвоты. Голый, жалкий, мерзкий, бессмысленный и бесполезный, отвратительный самому себе. У него больше нет сил, ни физических, ни моральных. У него нет сил даже, чтоб чего-то хотеть. Это дно. Это конец. Ему настолько плохо, что он тупо упускает момент, когда Стив, как был, прямо в одежде, влезает к нему в душ. Смывает с него рвоту ладонями, но больше просто обнимает, прижимая к себе, наплевав на все, такой глупый, неправильный, непредсказуемый, нелогичный. И Баки тупо ревет у него на плече, глухо воет, напрочь позабыв о том, что еще десять минут назад и думать не мог о том, что сможет снова вынести прикосновения Стива. А рвота пахнет так отвратительно (он сам так отвратителен), но Стив дышит заботой, излучает защиту. Его неумелые к ласке руки прикасаются бережно. И он теплый. Баки просто глупая омега. Он по-прежнему не хочет Стива, но он хочет, чтобы тот обнимал и держал его. Не смотря ни на что… Не смотря на… Баки воет глухо, беспомощно, безнадежно. — Ну тише, тише, все, успокойся, я рядом. Я с тобой, Баки. Я здесь, я с тобой, — бормочет ему в волосы Стив. Его голос дрожит от сдерживаемых эмоций. — Я… я всегда… Всегда, Стив! — сквозь рыдания пытается выговорить Баки. — Я всегда хотел иметь детей только от тебя. От тебя! Внезапно Стив прижимает его к себе еще крепче, сокрушительно, так как надо. — Я знаю, — просто говорит он. На тех записях — часы и часы планомерного насилия над суперсолдатом-омегой. Целенаправленного репродуктивного насилия специально отобранных агентов-альф. В его естественные течки и в спровоцированные искусственно. Баки никогда не решится спросить, какие именно записи видел Стив. Те, где он надежно зафиксирован с помощью тяжелых магнитных наручников на специальном снаряде, вроде спортивного «коня», и все равно пытается бороться и сопротивляться. Даже несмотря на то, что течка есть течка… Или те, где он под афродизиаками отдается как больной нимфоман прямо через решетку, в безумной хочке царапая себе грудь и лицо скованными впереди руками… Или где его бьют в душе ногами, а потом насилуют с такой жестокостью, что кровь течет в стоки… Баки тошно даже думать об этом. Ведь, сколько бы там ни было жутких сцен, сопротивлялся он не всегда. Были вязки и были альфы, когда и которым он отдавался вполне охотно. За семьдесят лет было по разному. Неизменным оставалось только одно. Потом он рожал детей. Маленькие красные комочки крика и боли. Беспомощных крошечных человечков. Солдатиков Гидры. Суперсолдатиков, которых просто нужно было правильно обучить и подготовить. Их всегда забирали сразу же. Его сердце каждый раз рвалось на куски, но обнуления милосердно помогали ему забыть все. Пока в МЕЧ ему не показали медицинские заключения. И фотографии. — Я даже не знал, сколько их было, Стив, — признает Баки, глотая слезы. — Мне в МЕЧе только сказали. — Сколько? — не своим голосом спрашивает Стив. Ответить ему — это как сделать харакири: вскрыть самого себя и вывалить кишечник наружу. — Сорок штук, — вскрывает себя Баки и отчаянно вцепляется в закаменевшего в безмолвии Стива, чтобы не сползти опять в поддон душа. Всего два слова — но сказать их, как выпустить гной из раны: это больно, но потом сразу становится легче. Откуда-то берутся даже силы пожаловаться: — Агент МЕЧа так и сказал «штук». Как про неживые предметы. Стив молчит. Молчит страшно. Но Баки не боится его. Баки боится за него. Сорок детей. Сорок доказанных невольных измен. Факт, с которым ничего нельзя сделать. Баки очень хотел бы облегчить эту боль для Стива (и для себя). Но, пусть будет так. Даже лучше, что в итоге Стив узнал от него. Сорок штук. Сорок родов. Сорок раз, когда его использовали для высших целей ГИДРЫ, чтобы после тупо проебать результат. — Неживые предметы, — повторяет он очень тихо и горько улыбается самому себе. — Хотя… действительно неживые. Я родил им сорок детей, и они никого не сберегли. Больше трети умерли буквально в первые часы, дни, месяцы жизни. Подпевалы доктора Золы даже термин специальный придумали «Усиленная внезапная младенческая смертность недосверхлюдей». Как будто сами не ширяли их своей драной химией. — Баки снова начинает мелко дрожать и усилием берет себя в руки. Если сказал «А», надо говорить «Б». Надо говорить все… — Большую часть оставшихся угробили в процессе экстремальной спецподготовки. — Это Баки тоже прочел в отчетах. Тренировки в ГИДРЕ были рассчитаны на суперсолдат, его дети были ими в лучшем случае наполовину. — Но и те, кто выжили и стали агентами, тоже погибли довольно быстро. Никого не осталось, никого. Можно не переживать, что столкнувшись с остатками ГИДРЫ, будет шанс, что придется убивать кого-то из моих детей… Не придется. — Бак, — глухо и отчаянно произносит Стив. — И это… это продолжалось вплоть до провала проекта «Озарение»? Баки отклоняется назад и смотрит в лицо Стиву. Его намокшие под потоком воды из потолочной лейки волосы знакомо смешно облепили череп, так что уши снова сделались заметны, как в детстве. Но в сведенных к переносице бровях, скорбно-жесткой складке рта нет ничего смешного. Отдельные капли воды блестят на слипшихся длинных ресницах, но Баки хорошо знает, что это не слезы. Просто вода. И все равно необходимость как-то утешить Стива, защитить его от мыслей, что Баки вязали и заставляли рожать в то самое время, когда его первый альфа ходил на работу в ЩИТ вместе с теми самыми людьми, которые насиловали его омегу, оказывается сильнее. — Нет. Все это кончилось еще в Оймяконе, — торопливо говорит Баки и отодвигается от Стива настолько, чтобы показать шрамы на животе. И по вопросительному взгляду Стива видит, что тот не понимает. — Ту сыворотку Старка, которую я привез, они использовали на альфах. Когда она сработала, и они убедились, что те ребята еще круче, чем я, у меня стимулировали течку. — Баки вдруг теряется, зачем он рассказывает все это Стиву так подробно? Зачем тому знать, что творили с ним суперальфы? Что, когда они наконец потеряли к нему интерес, у него были поломаны руки, ноги, ребра и кости таза, серьезно порвана прямая кишка, кровопотеря оказалась настолько серьезной, что ему делали переливание от тех же уродов. Но так или иначе от кого-то из них он залетел… Баки ловит себя на том, что слишком поверхностно дышит и усилием заставляет себя успокоиться, не вспоминать деталей, дать им растаять в пелене множества обнулений, забыть, забыть… Это он хорошо умеет делать. Настолько хорошо, что ему удается даже улыбнуться, прежде чем обрисовать рукой широкую дугу шрама над лобком. — Наверное, халатики не прогадали. Селекция суперсолдат дала результаты. Ребенок был таким большим — я даже доносить его не сумел, — у Баки дергается щека, потому что не вспоминать совсем не получается. — У меня все зубы выпали, пока он там рос внутри. Он все соки из меня вытянул, — Баки невольно прижимает ладонь к животу. Он знает, что так думать неправильно: ребенок не виноват, но это был единственный ребенок, которого он боялся еще до рождения. Тот так мучил его, что Солдат боялся и ненавидел собственного еще нерожденного младенца. Он не хотел, чтобы тот выжил. Тем более, что невозможно было совсем не слышать разговоров наблюдавших за ним ученых. /”Однозначный успех. Плод стремительно набирает массу тела. Это будет супер-пупер солдат! Когда он родится, остальных можно смело пускать в утиль. Супер-пупер солдат!”/ Чертову супер-пупер солдату перестало хватать места в безобразно раздувшемся животе Зимнего на седьмом месяце. Эти роды Солдат точно предпочел бы забыть. Прикованный к родильному креслу он кричал и кричал часами, пока чертовы халаты не испугались, что их супер-пупер солдат скоро задохнется и не начали кромсать его с обеих сторон, как хреновы мясники, потому что ни так, ни сяк достать младенца почему-то никак не получалось. — Супер-пупер солдат, — вслух произносит Баки и зябко обнимает себя. — Он прожил всего несколько суток. Случись это не в девяностые, всю бригаду бы расстреляли. Но их даже не уволили, тем более, что кого-то они все же отрядили зашить меня, хоть и считали отработанным материалом. Вот только… Баки замолкает. Стив сжимает его плечо, и Баки проще смотреть на его руку, потому что ему только сейчас приходит в голову: за два года в Ваканде, когда Стив мог приехать к нему абсолютно в любое время, Стив, кажется, так и не заметил, что ни разу не попал в его течку. Потому что у Баки больше не было течек. Супер-пупер Солдат и налажавшая бригада врачей слишком серьезно изувечили ему матку. — Я больше не смогу родить детей, Стив. Так вот просто. — Бак, — снова произносит Стив так, будто получил пулю в живот: коротким и резким выдохом. И это все. А что еще тут можно сказать? Баки и сам не знает. Они сидят вдвоем на полу душевой кабины: Стив в мокрой одежде, Баки голый, с так до конца и не смытой с него рвотой — и оба молчат. И Баки кажется: между ними сейчас ширится и ширится пропасть. И от этого особенно больно, потому что в складках у рта Стива, в наклоне его плеч, головы, Баки неосознанно ищет черты совсем другого человека. Молодой Александр Пирс был одним из самых впечатляющих кадров ГИДРЫ, успешно делавшим карьеру в Штатах и в то же самое время неизменно оставшимся желанным гостем по другую сторону железного занавеса. Великолепный молодой альфа, убежденный идеалист и борец за дело мира во всем мире. Голубоглазый спортивный блондин с арийскими чертами. Он был одним из тех, с кем Солдат пошел добровольно. Одним из тех, кто встречался тогда еще принадлежавшему Советской ГИДРЕ Солдату снова и снова. Тем, кто целенаправленно организовал, чтоб его гон пришелся на один из этих визитов, и договорился, чтобы у Солдата спровоцировали течку. Солдат не помнит деталей, помнит только, что ему было хорошо с Александром Пирсом. Что он ждал и надеялся… Баки никогда не расскажет Стиву о том, что в ГИДРЕ у него было несколько командиров, к которым Солдат испытывал чувство, похожее на любовь. И тем более никогда не скажет, что долгие годы верил, что Пирс чувствовал к нему тоже самое. Дочь, которую он родил от Пирса, единственная избежала участи других маленьких суперсолдатиков. Потому что Александр забрал ее и официально признал своей. Солдат узнал об этом уже после того, как его перевели (продали) в Штаты. Он никогда не скажет Стиву и о том, что верил Пирсу до самого конца. Верил потому, что Пирс разговаривал с ним не одними только приказами. Потому что никогда не боялся Солдата. Касался с нежностью и уважением. Потому что после того, как Пирс запоздало узнал о проекте по выведению супер-пупер солдатика и его отстойных последствиях, он целенаправленно сделал все для того, чтобы перспективный перебежчик полковник Карпов не смог сделать карьеру в американской ГИДРЕ. И хотя Солдат не возлагал всю вину за случившееся конкретно на Карпова, чувствовать себя отомщенным оказалось странно приятно. Но больше всего Солдат верил Пирсу потому, что тот регулярно показывал ему фотографии их Ванессы — счастливой, умной, талантливой девочки из достойной обеспеченной семьи. Однажды он даже позволил Солдату увидеть ее в реальной жизни. Она была очень похожа на отца: светловолосая, статная, с сильными скулами и волевой линией челюсти. Она тоже верила в мир во всем мире. Никому из своих кураторов Солдат не служил с такой преданностью, как тому, кто явно искренне любил их ребенка. Но даже Пирс оказался не в силах уберечь свою дочь. Ванесса погибла в Тегеране, в дипломатической миссии, угодив в руки к экстремистам. Почти всех заложников тогда удалось спасти, но от шальной пули, как говорится, никто не застрахован. — Баки, я хочу помыть тебе голову, — говорит Александр Пирс. — Давай сейчас встанем на ноги, я помою тебе голову, мы выйдем из душа и пойдем в спальню. Баки моргает, и Александр Пирс становится Стивом. — Не в спальню, — мотает головой Баки. Ему очень хочется лечь, но в спальню он не пойдет. — Хорошо, пойдем в гостиную, закажем еды. Баки не хочет есть, но он понимает, что Стив делает это для него. Баки твердо знает, что он должен быть благодарным. — Как ты скажешь, Стив, — соглашается он, и они оба поднимаются на ноги. Руки Стива в его волосах ощущаются очень приятно, хотя Солдат и знает, что ничем не заслужил этой ласки. Он бесполезен. Стив не может не понимать этого… После неловкого душа Баки чистит зубы и скорее кутается в огромный очень мягкий халат, предназначенный скорее для какого-нибудь изнеженного жирдяя, но приобретенный для себя отставным суперсолдатом. Пока Стив сам переодевается в сухое и запускает в стирку их вещи, Баки забивается в угол дивана и неосознанно громоздит там вокруг себя баррикады из диванных подушек. К тому моменту, как Стив присоединяется к нему в гостиной, Баки может быть уверен (видит по своему отражению в темном экране панели телевизора), что наружу из-под кучи подушек торчат только голени его ног и голова. А дальше они просто сидят на большом диване и ждут какую-то еду, которую им заказал Стив. Молчание сидит с ними третьим. Баки мнет и терзает крепко завязанный пояс халата. Стив смотрит на сплетенные между собой пальцы рук и бездумно вертит большими. Вопрос времени, кого прорвет первым. Баки устает ждать. Он смотрит на Стива и это по-прежнему тот человек, которого он любит. Но между ними лежат руины. Руины той жизни, которой у них так и не получилось вместе. И руины жизни каждого из них по отдельности. — Я… Стив, я понимаю, почему ты хотел уйти, — тихо говорит он. — Я понимаю и принимаю это. Я не понимаю другого, — Баки сложно даже сказать это вслух. — Я не понимаю, почему ты вернулся. Стив не вздрагивает, но как будто чуть передергивает плечами, поднимает на Баки взгляд, пытается улыбнуться, но тут же отбрасывает неискреннюю и неправильную улыбку. Баки благодарен ему за это. — Я вернулся, потому что так было правильно. Это пустые слова. Они оба знают, что в них нет правды. Баки мотает головой и с неожиданным для него самого напором произносит: — Неправда. Ты хотел уйти после второго щелчка. Ты, считай, прямым текстом сказал мне об этом. Даже не скрывал, как хотел снова увидеть Пегги Картер. Стив чуть отклоняется назад, будто уходя с траектории выстрела в лицо, и поджимает губы. — Я обещал ей танец, когда падал в «Валькирии». Я хотел сдержать обещание. Баки крепко жмурится, чтобы не видеть в этот момент однозначной уверенности на лице Стива. Кого ты пытаешься обмануть? Кого? Меня или себя? Стив! — Не надо. Можешь продавать это кому угодно другому, но мне не надо. Ты не хотел возвращаться, Стив. Я тебя знаю. Я знал тебя слишком долго. После победы над Таносом ты был раздавлен. Ты сам сказал мне, что и ты имеешь право на счастливый конец. Что пора вернуться с войны. В тот момент ты говорил про нее. Ты хотел, чтобы я вспомнил не только ГИДРУ, но и наше с тобой прошлое: Бруклин, войну… Я вспомнил. Я легко могу различить, когда ты говоришь не… —- «обо мне». — Когда ты говоришь о ней. — Бак. — Даже не глядя на Стива, Баки может сказать, как однозначно напрягается у того сейчас челюсть. — К чему начинать об этом? Факт есть факт: я вернулся. Я вернулся к тебе. Или ты не хотел этого? Баки нервно рвано смеется без единой ноты веселья. — Как я мог не хотеть? Стив, у меня нет больше никого в этом мире. — Баки чувствует, как меняется от этих слов запах Стива, наполняется уверенностью, гордостью за себя. Но Баки просто не может остановиться на этом. Он по-прежнему не может понять, ему надо получить ответ на свои вопросы. — Но не во мне дело. Я просто знаю, что ты не собирался тогда возвращаться. Я… понял и принял это тогда. Запахи не лгут. Рано или поздно мы бы все равно к этому пришли… И в тот день, когда ты сказал, что все будет в порядке, мы и моргнуть не успеем, как ты вернешься, я знал, что ты врешь. — Но я не соврал, — спорит с ним Стив. Стив всегда с ним спорит… Потому что он Стив. И потому что он альфа, и ему достаточно надавить посильнее одним только тоном голоса, чтобы омеги, и беты, и даже другие альфы (те, что считают себя слабее, а таких теперь большинство) уступили ему. Кажется, даже сама жизнь прогибается под волю Стива. Но все же… — Ты не хотел возвращаться, — шепчет Баки. — Ты попрощался со мной накануне. Даже сказал, что мне ничего больше не угрожает в Америке. Что я всегда могу положиться на Сэма. При крайней необходимости Клинт тоже не плох. Когда Беннер включил свою машину и ты одел шлем, я был уверен, что вижу тебя в последний раз. Он отсчитал пять секунд, и я знал, что ничего не измениться, платформа так и будет пустой. Но ты вернулся. Я даже испугался, что это не ты. Но ты был такой же потерянный, такой же грустный. И все равно решил, что мы теперь живем вместе. Почему? Почему ты вернулся? — Какая разница, — мрачнеет Стив. — Я вернулся к тебе, это само за себя говорит, Бак. — Но я тебя отпустил! — шепотом кричит Баки. — Отпустил и… простил тебя. У него перехватывает горло. Сказать это вдруг оказывается так же болезненно и непросто, как и сделать. А что еще страшнее Стив молчит, и Баки чувствует в его молчании, что он вспоминает. Тот день и все те события, что произошли с ним за те пять секунд, что промелькнули для них, как миг. — Я танцевал с ней, — признает Стив. — В ее доме. Она пустила меня к себе. Она была в шоке. Я не думал, что сделаю ей так больно своим появлением. Баки лишь коротко горько улыбается. — Потом она спросила меня «Как?». Я сказал, что пришел из будущего. И по ее взгляду я понял, что она поняла это как-то, что я явился предупредить ее обо всех грядущих опасностях. Об ошибках руководства ЩИТа, мировых катаклизмах. — Капитан Америка так и сделал бы, — усмехается Баки. — Знать все обо всех грядущих несчастьях и просто жить с этим. Разве он смог бы? — Баки больно от своей жестокости, когда он добавляет: — А Стив Роджерс бы смог? — Бак, — голос Стива звучит так же, как когда он позволил Зимнему Солдату избивать себя на хелликериере и не защищался. — А как ты себе это представляешь? — Я? — Баки отпускает пояс и вцепляется в одну из подушек, с силой вжимая ее себе в живот. — А что я? Причем тут я, Стив? Я никуда не сбегал. Я сидел здесь, только вернувшийся из Ваканды после Щелчка. Только что амнистированный. Только посмотревший архивы МЕЧа. Прекрасно понимающий, что ты думал, что те дети, на фотографиях у Картер, могли быть от тебя. А я тебе такого дать не смогу. Так почему ты меня об этом спрашиваешь? — Бак, — снова повторяет Стив его имя, но в этот раз его голос звучит однозначно и веско: — Я никогда не представлял себя в роли отца. Баки чувствует как будто его со всей силы ударили ладонями по ушам. — Сначала я не был уверен, что мне хватит здоровья, чтобы обеспечить своим детям достойную жизнь. Потом — я с головой ухнул в войну, не до детей было. А потом… меня разбудили в этом времени, и я… просто не хотел ничего и не с кем уже. И я говорю не о детях даже, вообще об отношениях. — Стив пододвигается к нему, и Баки невольно напрягается, но Стив не пытается навязать контакта, только смотрит ему прямо в лицо, держит взглядом: — А потом я нашел тебя. И снова потерял тебя. И опять нашел. И опять потерял. И даже после того, как в Ваканде с тебя сняли коды, был Щелчок, и я снова… — Стив сглатывает, но берет себя в руки. — Опять потерял тебя. — Прости, Стив, — шепчет Баки, будто может взять на себя всю вину за тот кавардак, что творился с их жизнью в двадцатом веке. — Я… сломался, Бак. Я не хотел, не собирался бросать тебя. Я всерьез считал, что переведу дух рядом с Пегги, наберусь сил и смогу вернуться к тебе прежним. Но там, рядом с ней, я понял, что так нельзя. Это подло по отношению к ней и по отношению к тебе. И к тем Стиву и Баки, которые уже есть в ее времени. И даже ко мне самому. Поэтому я вернулся. Мы с тобой излечим друг друга, восстановим силы, чтобы снова встать рядом, плечом к плечу и рука в руке. — В глазах Стива появляется знакомый огонь. — И если мы решим возвратиться в прошлое, то и это мы должны сделать вместе. Но не чтоб потом сидеть там пеньками, а найти и спасти тебя. И… найти и спасти меня. Чтоб дать шанс себе самим в какой-то другой ветви вселенной. Баки слушает его молча с открытым ртом. А Стив вдруг поджимает губы, и левый уголок его рта коротко дергается. — Клянусь, Бак, я видел лишь малую часть записей. В основном, насилие, а не роды. Про Оймякон я не знал, — Стив рвано качает головой, и Баки ему верит, но потом Стив говорит такое, чего Баки точно никак не ожидал: — Если бы я знал, что беременность от суперсолдата — это так страшно для тебя, я бы сделал вазэктомию. Баки не хватает воздуха, ему кажется, что он совсем перестает понимать Стива. — Зачем, Стив? — еле-еле сипит он. — Я все равно… бессмысленный, я бесполезный омега. Но ты ведь здоров. Зачем тебе делать это с собой? — А если твой организм все-таки исцелит себя? — спрашивает Стив с такой искренней незамутненностью, что Баки физически начинает трясти. — Если ты забеременеешь от меня и окажешься в опасности из-за этого? Нет, Бак. Я такого допустить не могу. — Стив! — Баки уже не сипит, звуки почти свистят у него сквозь зубы: — Да скорей у меня новая рука отрастет, чем я залечу еще раз! Я же тебе сразу сказал: я бесполезный! Все, баста! У меня там больше ничего не работает! — Но тебе бы хотелось детей? — отвечает ему Стив вопросом, который по умолчанию дик, если адресован омеге альфой. Потому что все знают, что омеги появляются на свете только для того, чтобы рожать альфам детей. Так учили его в детстве. Так твердили ему в ГИДРЕ. Как Стив мог подумать, что для Баки существует вопрос выбора: хотеть или не хотеть? Баки скулит и сползает на бок, закрыв голову руками. Бессмысленный, пустой, бесполезный. Омега-мать сорока погибших детей. Разве кто-то спрашивал его, хотел он их или не хотел? Воздух булькает у него во рту и в носу, и страшнее всего то, что Стив сейчас начнет откапывать его из-по подушек, безжалостный в своей заботе, своей опеке. Баки ни минуты не сомневается в том, что так и будет. Как и в том, что в какой-то момент неизбежно даст Стиву трахнуть себя, если тот решит, что Баки нуждается в том, чтобы его разубедили в чем-то именно таким образом. И знает то, что сам сделает все возможное, чтобы Стив не догадался о его страхах и дискомфорте по его реакциям на прикосновения. Баки почти ненавидит себя за это… Его спасением становится звонок в дверь. Стив уходит забрать доставку. Этого времени Баки хватает на то, чтобы ускользнуть из гостиной, умыться, переодеться в домашнюю одежду и, уже собрав себя в кучу, выйти в столовую, где Стив хмуро вскрывает коробки с пиццей. Но при виде Баки он улыбается с такой огромной надеждой, с такой чистой, искренней и светлой любовью, что какое-то заевшее проржавевшее колесико в огромном вселенском механизме вдруг с мучительным хрустом и треском наконец проворачивается, и Баки снова чувствует, как у него в груди бьется сердце. Он стоит и смотрит на того, кого любит. Они оба живы. Стив вернулся к нему. Альфа и омега, выпавшие из положенного им времени, положенной им жизненной схемы, написанной за них, но для них судьбы. Они все еще любят друг друга. Баки смотрит Стиву в глаза и видит в его чистом прямом взгляде, что им никогда не будет легко. Но что Стив будет любить его вечно. Что, возможно, в этом смысл его жизни.

Конец

___________ MIA* (missing in action) — «пропавший без вести», в армии США термин, применимый к солдатам, военным медикам и военнопленным, местонахождение которых неизвестно, следовательно невозможно однозначно подтвердить для них статус живых или погибших.