Фантасмагория

В последнее время Мозу откровенно перестал понимать, что происходит. С ним, с миром внешним и внутренним, с окружением, со всем остальным. Странно. Если бы попросили описать жизнь вкратце, в ход непременно пошло бы именно это слово. Он будто добровольно окунул голову в ведро с ледяной, мутной водой, и то ли забыл, то ли не захотел вынырнуть. А может, уже вынырнул лишь для того, чтобы с ещё большим упорством погрузиться глубже — на самое дно, где любые звуки тонули, не достигая слуха. И, что самое тягостное, на уме не было ни единого здравого предположения, в чём дело. Какая неведомая сила высасывала из него соки, лишая аппетита и изгоняя сон? Вернее, как раз одно было, но… не то чтобы оно… — Чего расселся? Чужой голос, громкий, лишённый излишних эмоций, но с привычной прямотой, обрушился на Мозу неожиданно, почти над самым ухом. Тем самым заставил вздрогнуть. Прежде он спокойно сидел на берегу моря, смотрел вдаль, на линию горизонта, и чувствовал, как прохладные волны окатывали поджатые в коленях ноги. В общем, ничего не делал. — В облаках витаешь? Мозу поднял взгляд. Позади стоял Хьёга, заложив руки за спину. Его фигура чётко вырисовывалась на фоне яркого неба. Во взгляде читалось снисхождение к чужой рассеянности. Застать Мозу врасплох, погруженным в праздное созерцание, — дело обыденное. И вот, момент сам предоставил Мозу невольную, почти вынужденную возможность для взирания. Да, так. Он ни при чём. Просто взгляд сам собой зацепился, начал с почти научным интересом изучать эти черты лица — гармоничные, острые. Незабываемо, до боли красивые. Они въедались в подкорку сознания с такой силой, что потом всплывали непрошеными видениями в самые неподходящие моменты. Длинные ресницы отбрасывали тени на высокие, чётко очерченные скулы. Пряди волос, гладкие, сдержанно блестящие даже в рассеянном свете, обрамляли лицо с холодной строгостью, завершая завораживающий образ. Да, в Хьёге определенно было нечто особенное. До безумия, до лёгкого головокружения. Мужественная, объективно признанная красота — та, что не требует лишних слов и существует сама по себе, как природное явление. Иначе Мозу не мог, да и не хотел оценивать. Хьёга ведь не хрупкая дева, чтобы часами предаваться фантазиям о том, как идеально его лицо легло бы в тёплую ладонь. Или воображать, как его тонкие губы могли бы выглядеть после череды обжигающих, исступленных поцелуев, окрасившись в более глубокий, чувственный оттенок. Нет-нет, это всего лишь эстетическое наслаждение. Чистая, незамутненная оценка формы и линий. Не более того. — А что, мне уже просто посидеть нельзя? — тут же приняв оборонительно-атакующую позицию в разговоре, Мозу ответил, пожалуй, чуть более язвительно, чем хотел. Хьёга, однако, как обычно: толком не отреагировал. Окинул Мозу скептическим взглядом, вздохнул и сел рядом. Опустился на горячий, нагретый под солнцем песок, который с каждым приливом далеко не тёплых волн терял температуру. — Можно, — сказал он. — Просто ты на редкость задумчив, вот я и спросил. Какая вопиющая дерзость! Словно Мозу был каким-то примитивным созданием, неспособным на глубокие размышления. И сказано это было с обескураживающей, почти оскорбительной непринуждённостью, как при констатации очевидного факта. — Эй, ты на что намекаешь? Обычно, при любом другом собеседнике, подобное замечание стало бы искрой, немедленно воспламенившей гнев Мозу. Слова бы застряли в горле, уступив место стремительному, неотвратимому удару кулака. Но не здесь. Здесь находилось место для неспешных бесед на любые темы, для колких, но лишённых зла шуток, для чего-то… Иного. Чего-то, что ощущалось до странности правильным. Даже если каждая частица бунтарской натуры Мозу яростно и отчаянно это отрицала. — «Намекаю»? И тут, пронзительно чистый и ясный, по ушам Мозу ударил смех. Хьёга прыснул — коротко, но так оживлённо. И именно этого звука не хватало, чтобы тщательно выстроенный внутренний мир Мозу пошатнулся. По венам тотчас хлынула волна чудного, доселе неведомого тепла. Оно было и обволакивающе-приятным, и в то же время каким-то инородным, будоражащим, заставляющим сердце спотыкаться и замирать в непривычном ритме. Казалось бы, Мозу, прошедшего огонь, и воду, и бесчисленные женские объятия, сложно чем-то удивить. Его послужной список исчислялся не десятками — сотнями мимолётных увлечений и лёгких интрижек, каждая из которых оставляла после себя лишь едва уловимый след. Но именно рядом с этим человеком он ощущал странную, почти болезненную дрожь. Это непривычное, обезоруживающее смятение. Именно… — Господин Хьёга! Вот вы где. …рядом с ней. Несомненно. Хомурой, да. Кто, если не она, бросала Мозу то в жар, то в холод; вызывала внутреннюю дрожь, порхание бабочек в животе? Каждый раз, когда он ловил себя на этих чувствах, она была где-то рядом. То стояла за Хьёгой, то лежала на плече у Хьёги, то разговаривала с Хьёгой. Но всегда находилась перед ним, Мозу. В конце концов, он не дурак. Смог всё соотнести, выстроил незамысловатую логическую цепочку: когда тело пробивают чувства — Хомура ошивается неподалёку. Значит, в неё он влюбился. Влюбился, точно это слово. Никакое другое. Не симпатия, не хищнический интерес. А то самое, что с придыханием и горящими глазами произносили его бесчисленные пассии. Глубоко влюблённые и одержимые, они повторяли одну историю разными устами: бабочки в животе, ноги подкашиваются, сердце колотится, руки потеют. И Мозу верил. Но на себе никогда не испытывал. И, снисходительно улыбаясь, кивал, но пропускал признания мимо ушей. А тут вот, испытал. Раньше его сантименты вообще не трогали. Интерес Мозу к противоположному полу ограничивался одним вполне конкретным и прагматичным желанием — затащить в постель. Скорее. Без лишних прелюдий и пустых разговоров. Будь то день или ночь, по окончании интима интерес к той или иной персоне у него моментально улетучивался. Может, потом снова просыпался, но точно так же: на десять-пятнадцать минут. А в голове мысли о партнёршах никогда не задерживались, не пускали корни, не туманили разум. Не меняли мир, не раскрашивали в новые, непривычные цвета. Всё это было чуждо, нелепо, смешно. До недавнего времени. А сейчас… Сейчас всё изменилось до неузнаваемости. Мозу ловил себя на том, что мог подолгу, с идиотской нежностью, разглядывать витрины ресторанов, изучать замысловатые названия блюд в меню и перебирать целые сценарии: куда бы пригласил, что бы заказал, какое вино бы выбрал, чтобы подчеркнуть настроение вечера. Его взгляд стал чаще задерживаться на цветах, на их хрупкой, беззащитной красоте. Порой рука сама тянулась сорвать один бутон, потом — другой, неловко, почти по-детски собирая их в букеты, и он с замиранием сердца представлял, как вручит их… Хомуре, да. Точно. Когда он доходил до этого этапа — «кому» — то мысленно пририсовывал лицо девушки сам. Это, конечно, ощущалось немного странно, но что поделать. Иначе Мозу посещали ну уж совсем вычурные мысли. — Да, Хомура. Прости, что отошёл, не предупредив. Я почти ухожу, можешь подождать меня у входа на пляж. — Только пришёл ведь. Уже уходить собрался? — спросил Мозу, в то время как девушка, кивнув, поспешно ретировалась. Побежала к прибрежному бару, наверняка за коктейлями для себя и Хьёги. — Если тебе нечего рассказать, то да. Увидимся завтра. Мы так-то с Хомурой шли мимо, я подошёл просто поздороваться. Мозу издал тихий горловой звук, нечто среднее между хмыканьем и сдавленным стоном. «Если тебе нечего рассказать». После такого его язык сам готов был выплеснуть ворох историй — смешных, нелепых, трагических, любых. Лишь бы зацепиться, найти предлог, чтобы продлить миг, отсрочить неизбежный уход Хьёги. Задержать рядом ещё на несколько драгоценных, украденных у времени минут. Ах, ну конечно. Это всё из-за Хомуры. Ведь вместе с Хьёгой уйдет и она. Разумеется, именно её присутствия ему так отчаянно не хотелось лишаться. Логично. Безупречно логично. И Мозу с каким-то мазохистским упорством гнал простую, очевидную мысль, что Хомура и так была где-то там, на периферии. Размытым пятном, почти не существующим в текущем восприятии мира. — Почему же нечего? — вырвалось у Мозу само собой, с ноткой отчаянной бравады. Он сделал короткую, звенящую паузу, собираясь с духом. А затем, глядя Хьёге прямо в глаза, где плескалась привычная глубина, бросил, как вызов: — Я влюбился. Как тебе такое? Последний вопрос — непогрешимо честный. Сердце Мозу забилось чаще в ожидании реакции, которой, как ни странно, не последовало. За исключением одной небольшой, едва уловимой детали. Хьёга вздрогнул. То была мимолётная судорога, пробежавшая по плечам и тут же исчезнувшая. Но Мозу, с обострённой чувствительностью, уловил её предельно ясно. — Да ну, — голос его, однако, звучал ровно. — Это даже не новость. Нашёл себе очередную девушку? Какую, позволь уточнить? Пятьдесят первую? В то время как с теми пятьюдесятью, готов поспорить, ты не расстался. Точно, его пятьдесят девушек. Между прочим, Мозу на днях уже не раз и не два думал о расставании с ними. Причём неважно, каким способом. То ли дать им разом знать о существовании друг друга, нахвататься пощёчин и уйти по-быстрому, то ли назначить каждой индивидуальную встречу для «серьёзного разговора». — Вот и нет. В этот раз по-настоящему. Ты даже представить себе не можешь, каково это, — Мозу возразил, — когда тебя накрывает с головой. Аж земля уходит из-под ног. Хьёга неспешно, почти театрально, изогнул бровь. Всего одно движение, но красноречивее любых слов. В его глазах, обычно отстранённо-спокойных, на миг мелькнуло нечто новое — смесь удивления и едва уловимой тревоги. Да, именно это! Мозу почувствовал, как внутри, в районе солнечного сплетения, вспыхнул жаркий, ликующий огонь. Он встретил не холодное безразличие, не снисходительную усмешку, а неподдельный интерес. Это было тем, чего он так усердно, сам того не осознавая, жаждал. — И в кого же? — Хьёга не спешил верить, что в этот раз Мозу действительно «полюбил». А зря. Итак, момент истины. Собрав волю в кулак, Мозу придал лицу самое серьёзное и убедительное выражение, на какое был способен. Он глубоко, прерывисто выдохнул, набрал полную грудь воздуха, расправил плечи, выпрямился, как струна. И с железобетонной уверенностью, с непоколебимостью, достойной лучшего применения, произнёс: — В Хомуру. Абсолютно искренне — это даже не вызвало сомнений — Хьёга опешил. Его глаза округлились, дыхание замерло, губы поджались. Он не сразу пришёл в себя, чтобы уточнить: — Ты серьёзно? — Да. — Совершенно? — Да. Да, совершенно серьёзно. Мозу сам не знал, почему ему это так нравилось: видеть на лице Хьёги разочарование от услышанной новости. Это даже затмило громкое «что я несу?». Целиком и полностью. — Вот оно что. В Хомуру. Мозу кивнул. Вложил в этот жест всю убедительность. И Хьёга тут же отвернулся. — Боюсь, у тебя нет шансов. Она никогда этого не примет. И с неожиданной поспешностью встал — нет, скорее, подскочил — с места и направился в сторону бара. Туда, где его ждала девушка. А прощальные слова бросил на ходу, несвязно и через силу. Как с обожжённым или, наоборот, перемороженным языком. — Но в любом случае. Удачи. Она тебе понадобится, если решишь действовать. — Спасибо, конечно, но чего это ты засуетился? И с чего вдруг решил, что мои шансы на нуле? Это даже оскорбительно. По-хорошему бы врезать Хьёге, да не хотелось. Разум Мозу шёл вразрез с волей. Очередная причудливость в характере. Неужели влюблённость настолько сильно изменила его подход к общению с другими? Мозу не знал. Как не знал и того, почему Хьёга так быстро убежал. И почему был полностью уверен, что Хомура не примет признания. Словно эта тема уже обсуждалась между ними, и не раз. Причём со всей конкретикой, какую можно учесть. Впрочем, это их тараканы. Мозу туда лезть не горел желанием. По большей части потому, что сам откровенно плохо понимал, что творилось с его чувствами. Например, как так — сердце и болезненно сжалось при виде досады на лице Хьёги, и тут же восторженно забилось, будто увидеть её было заветным желанием.

***

Это не-воз-мож-но. Невозможно. Разобраться в себе — три слова, звучащие до одури просто, но на деле… В теории у Мозу всё работало идеально. На практике — вообще нет. Эти нелепые чувства, возникающие всякий раз в компании Хьёги — из-за пребывающей подле него двадцать четыре на семь Хомуры, разумеется, — не поддавались логике. Мозу представлял себя в постели с ней. Со своим, на минуточку, объектом любви. И почему-то это даже не вызывало у него острых ощущений. Дело доходило до представления их голыми наедине. А дальше — нет. Многое мешало. Отсутствие интереса. Стыд перед Хьёгой. И ощущение, что он предавал что-то, теснящееся внутри. Вот только что? Вдобавок с тех пор, как Мозу в открытую заявил о пристрастии к девушке, она как озверела. Стала с ним грубой, пилила ненавистным взглядом, кричала «отвали от меня», когда он вовсе рядом не стоял. И каждый раз после этого мягко, как будто в утешении, прикасалась к Хьёге. Шептала ему на ухо слова поддержки, гладила по плечу, обнимала с грустным видом. И Мозу смущал тот факт, что его даже не трогала эта внезапная резкость по отношению к себе. А задевало другое. Хьёги стало меньше в его жизни. Хьёга стал реже помогать по работе. Хьёга стал реже предлагать проводить свободное время вместе. Хьёга стал реже звать в додзё наблюдать за тренировками и участвовать в них. Хьёга, Хьёга и ещё раз Хьёга. Все дороги вели к нему. Не потому ли, что он — самый близкий человек Хомуры? А Хомура небезразлична Мозу. Наверное… Всё это тяжелило. Неизвестность и запутанность в себе — набор, который врагу не пожелаешь. А на Мозу его кто-то наслал, как проклятие. Жил себе спокойно, но нет же. — Я не собираюсь с тобой разговаривать. Хомура сказала как отрезала, стоило Мозу просто оказаться в её поле зрения. На расстоянии нескольких метров. И это должно было подцепить. Должно было ведь, да? Но не подцепило. Он вообще не сумел одарить Хомуру ничем большим, нежели скучающим взглядом и фразой, которая слетела с его губ сама: — Где твой господин? И тут, с этим неосознанно вырвавшимся вопросом, в голову Мозу пришла ужасающая мысль. То, что должно было перевернуть его сознание верх дном. Что, если всё наоборот? С самого начала. И очертания девушки не вызывали ни страсти, ни влечения лишь по той причине, что бёдра её господина привлекали куда больше? Мозу никогда не подозревал о существовании такой своей стороны. Не знал о потаённых уголках сознания, где могли зародиться подобные, не свойственные ему, почти запретные чувства. Это было пугающе ново, и оттого — вдвойне тревожно. — Не твоё дело. Ему требовалось уединение. Хотелось скрыться, запереться в четырёх стенах, в спасительной тишине комнаты, чтобы без посторонних глаз и без чужого, давящего присутствия попытаться распутать тугой клубок свежих мыслей. Разобраться в беспорядке, что воцарился внутри. Но перед этим Хомура почему-то вмазала в лицо Мозу цветами, которые он для неё принёс. Дикая.

***

Воздух в додзё Хьёги всегда был особенным — смесь запахов дерева, пота от усердных тренировок и едва уловимой нотки благовоний, которые он иногда зажигал для медитаций. Но сегодня, когда Мозу пересёк порог, к этому привычному букету примешался какой-то новый, незнакомый элемент — предчувствие. Он сам не до конца понимал, что его сюда привело. Вчерашний день оставил после себя мутный осадок, ясности не прибавилось. Сердце то предательски замирало, то пускалось вскачь без видимой причины, когда он думал о Хьёге, или о Хомуре рядом с Хьёгой… или только о Хьёге. Голова шла кругом. Он рассчитывал просто поздороваться и перекинуться парой ничего не значащих фраз, как они делали сотни раз, ведь, возможно, обыкновенное пребывание рядом с Хьёгой немного прояснит туман в голове. Но то, что он увидел, заставило Мозу замереть на месте. В груди неприятно похолодело. Зрачки сузились. Хьёга стоял посреди залитого солнцем зала и беззаботно, с широкой, открытой улыбкой, слушал болтовню Ксено. Ксено тоже улыбался, что-то оживлённо рассказывая и жестикулируя. Они стояли довольно близко. И то, как Хьёга чуть склонил голову, как посмеялся в ответ на какую-то реплику Ксено… Заставило что-то внутри Мозу неприятно стиснуться, а после — начать закипать, как вода в чайнике. Он мельком заметил на полке у стены фотографии Хомуры и тут же отмахнулся от мысли о них, как от назойливой мухи. Сейчас это было неважно. Совершенно неважно. Перед его глазами разворачивалась сцена, которая вызывала куда более острую, жгучую реакцию. Мозу не слышал ни слова из разговора, но каждый жест казался ему преувеличенно интимным, вызывающим. Ярь, смешанная с непонятной тоской, поднялась откуда-то из глубины души. Очень скоро Ксено, с всё тем же ангельским выражением лица, попрощался с Хьёгой и удалился. Дверь мягко щёлкнула. И тогда Мозу дал о себе знать. Он шагнул вперёд из тени у входа. — Какого хрена только что было? — слова прозвучали угрожающе. Хьёга аж вздрогнул, резко обернувшись. Он определённо не заметил Мозу раньше. На его лице мелькнуло удивление, сменившееся настороженностью. — О чём ты? — спросил он, нахмурив брови. — Ксено просто рассказал мне про их новый проект. — «Просто рассказал»? — Мозу скривился. Его кулаки непроизвольно сжались. Он почувствовал, как кровь прилила к лицу. Это была ревность. Мерзкая, удушающая. Но он не отдавал себе в ней отчёта, списывая всё на праведный гнев. — Ты с ним флиртовал. Откровенно. — Ты с ума сошёл? — отрезал Хьёга. Он перешёл в раздражение. — Ксено замужем. И, если не забыл, его муж тебя прикончит при первой же возможности за такие бредни. — С какой стати твоё оправдание — это наличие мужа у Ксено, а не то, что это неправда?! — рявкнул Мозу. Ему хотелось схватить Хьёгу за плечи и хорошенько встряхнуть. Хьёга отступил на полшага. Он замолчал, и это взбесило Мозу ещё больше. — Чего молчим? Сказать нечего? — не унимался он. Хьёга сделал глубокий вдох и выдох в попытке сохранить самообладание. — В чём твоя проблема, Мозу? Я с ним не флиртовал, что я ещё могу сказать? Да даже если так, почему тебя это колышет? Он сделал паузу. — Я гей — это моё дело. И, если тебе не нравится, — не суйся. Вон, иди к своим тупорылым пассиям. Или можешь дальше флиртовать с Хомурой. Последние слова он буквально выплюнул, и в них сочилось столько яда, что Мозу невольно отшатнулся. — Но знай, что это бесполезно. Сам того не ожидая, не успев обдумать, Мозу выпалил: — Не нужны мне никакие пассии! Хьёга смотрел в упор, и взгляд его читался с трудом — там было удивление, недоверие, и ещё что-то, чего Мозу не мог разобрать. — А что, чёрт возьми, тебе нужно? — тихо, но с нажимом спросил он. «Ты», — прозвучало у Мозу в голове. Настолько оглушительно, что он замер не в силах проронить ни слова. Он видел только глаза Хьёги, ждущие ответа, но не мог его дать. Мозу молча вылетел из додзё, хлопнув дверью так, что задрожали стены. Улица встретила шумом и ярким солнечным светом; он шёл быстро, не разбирая дороги. В ушах звенели слова Хьёги. «Почему тебя это колышет?». А ведь действительно, почему? Он никогда так не реагировал. Никогда. Ревность? К Хьёге? Это же абсурд! Но почему это ощущалось так, будто у него вырвали кусок души? «Или можешь дальше флиртовать с Хомурой. Но знай, что это бесполезно». Как же поздно Мозу осознал, что дело не в ней. Она — лишь удобное объяснение, ширма для чего-то другого, что он отчаянно не хотел признавать. «Слепой идиот», — эхом отозвались сказанные пару дней назад слова Хомуры, когда он в очередной раз попытался неуклюже за ней приударить. Тогда Мозу обиделся. Сейчас же эта фраза приобрела новый, пугающий смысл. Он остановился посреди тротуара, тяжело дыша, и почувствовал, как краска залила его лицо. «Ты». Неужели это правда? Нет, не может быть. Он всегда любил девушек, у него их было внушительное количество. Он не мог полюбить парня, тем более своего лучшего друга. Это какой-то бред. Ошибка. Нужно было успокоиться, прийти в себя. Но как, если земля уходила из-под ног?

***

После того, как за Мозу с грохотом захлопнулась дверь, Хьёга ещё несколько мгновений стоял неподвижно. Затем он с силой провёл рукой по волосам. Ярость, кипевшая во время ссоры, медленно угасала, оставляя опустошенность и глухую боль. «Идиот», — прошептал он, но к кому относились эти слова — к Мозу или к нему самому — он не был уверен. «Не нужны мне никакие пассии!». Что это было? Случайность? Или проблеск чего-то, на что Хьёга уже давно перестал надеяться? Он не знал, и эта неизвестность была хуже всего. Сколько ещё это будет продолжаться? Слаженная игра в дружбу. При том, что у него сердце разрывалось на части каждый раз, когда Мозу завязывал очередную интрижку. Или, что того хуже, пытался ухаживать за его лучшей подругой. Благо, к её чести, Хомура прекрасно понимала происходящее и всегда давала ему от ворот поворот. Она была единственной, кто видел Хьёгу насквозь. Его отчаянную, безнадёжную любовь к Мозу. «А что, чёрт возьми, тебе нужно?». Он задал вопрос, и в тот момент его сердце замерло в ожидании. Он надеялся, вопреки всему, услышать то самое. Но Мозу молчал. И это молчание было ответом. Болезненным, но ожидаемым. Хьёга тяжело вздохнул. Нужно было готовиться к следующей группе. Работа — единственное, что могло даровать отвлечение. Он попытался сосредоточиться, но мысли то и дело возвращались к Мозу. К его взбешенному лицу и к этой странной вырвавшейся фразе.

***

Мозу пытался отрицать, но все его доводы рассыпались в прах перед лицом неопровержимых фактов. Его бешеное сердцебиение рядом с Хьёгой, неконтролируемая ревность, внезапное отвращение ко всем прошлым, нынешним и будущим девушкам. Придя домой, он плюхнулся на диван и закрыл лицо руками. Кризис. Вот оно, то самое слово. Кризис идентичности, ориентации, чего угодно. Он должен признаться хотя бы себе: то, что он чувствует к Хьёге, не дружба. Это что-то гораздо большее, пугающее и одновременно притягательное. Он влюблён. В своего лучшего друга. В парня. Но если так, что делать? Вернуться к Хьёге? И что сказать? «Прости, я идиот, я, кажется, люблю тебя»? После сегодняшней сцены это прозвучит как издевательство. А если Хьёга не чувствует того же? Если он просто устал от выходок сумасшедшего друга? Но мысль о том, чтобы продолжать жить, как раньше, притворяясь, обманывая себя и его, невыносима. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона. Мозу поднялся. Наверное, он должен поговорить с Хьёгой. Ещё раз. Но на этот раз — честно.

***

Утро встретило Мозу тяжёлой головой и смутным ощущением незавершённости. Вчерашний день, с его эмоциональными качелями, оставил глубокий след. Путём долгих гуляний он нашёл друга в их любимом кафе, принадлежащем Франсуа. Хьёга сидел за «их» столиком у окна, тем самым, где солнечные лучи по утрам рисовали узоры на потёртой деревянной столешнице, и выглядел откровенно плохо. С залёгшими тёмными кругами под глазами, взъерошенными больше обычного волосами и сквозящей во всей позе подавленности, которую не могли скрыть даже оживлённые жесты. Он что-то активно обсуждал с Цукасой, сидевшим напротив. Спокойный и рассудительный, тот внимательно слушал, время от времени кивал. Было очевидно, что Хьёга ночь не спал. И сейчас пытался отвлечься, забыться в разговоре с другом. Мозу подошёл к столику, чувствуя себя неловко, как никогда. — Надо поговорить, — прозвучало тише, чем он рассчитывал. Цукаса поднял взгляд на Мозу, потом — перевёл на Хьёгу, и на его лице промелькнуло понимание. Он тактично, без единого слова, поднялся из-за стола, кивнул и направился к барной стойке. Хьёга проводил его недовольным взглядом. Он явно не был в восторге от перспективы остаться с Мозу один на один. Но, когда шаги Цукасы затихли, он повернулся к Мозу с непроницаемым лицом и холодными глазами. — Пришёл извиниться или попросить провести инструктаж на работе? В любом случае отвали. — Прекрати делать это, — вырвалось у Мозу прежде, чем он успел подумать. — Делать что? — Флиртовать с другими мужчинами, — выпалил он, почувствовав, как загорелись щёки. Он имел в виду вчерашний разговор с Ксено. Но сейчас, глядя на усталое, но всё ещё вызывающе красивое лицо Хьёги, эта фраза приобрела новый оттенок. — Чуть что, сразу флирт. Раньше тебя это не так волновало. Хьёга откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. — Если не нравится — избавь меня от своего присутствия, а не пытайся чему-то учить. Ясно? — Да, флирт! — Мозу повысил голос, когда внутри снова вспыхнуло раздражение, смешанное с отчаянием. — Ты обычно не улыбаешься так открыто, как Ксено и Цукасе. — Хорошим людям можно и улыбаться. — Ты специально выводишь меня из себя? — Мозу сжал кулаки. — Вывожу чем? Своим существованием? — Хьёга подался вперед, его глаза сверкнули. — Хомура дает тебе настолько жёсткий отпор, что ты решил срываться на меня, или что? Хомура. Опять она. — Угомонись, Мозу. Я не буду никак на неё влиять и просить ходить с тобой на свидания. Так что, будь добр, оставь меня и мою личную жизнь в покое. С этими словами Хьёга поднялся из-за стола и, не глядя на Мозу, пошёл к барной стойке, где его ждал Цукаса. Он что-то сказал другу, и тот ободряюще похлопал его по плечу. Мозу остался сидеть один за пустым столиком. Он смотрел на спину Хьёги, на то, как тот старательно избегал его взгляда, и внезапно кое-что осознал. Хьёга защищался. Он строил стену, отталкивал его, потому что ему было больно. Потому что он не знал правды. А даже если бы узнал — не поверил. В искренность Мозу, в его внезапное прозрение. После стольких лет слепоты и равнодушия, кто бы повёлся? Мозу не нашёл ответ. Вернее, нет, нашёл. Он был простым и одновременно невероятно сложным. Но сейчас… сейчас он понимал, что не готов озвучить его. Он просто глядел на пустую чашку из-под кофе и ощущал, как его сердце медленно разрывалось на части. Он был так близко к счастью, а оно ускользало, как песок сквозь пальцы. Ему нужно было время, чтобы прийти в себя, собраться с силами, ведь он не собирался сдаваться. Не в этот раз. Он слишком многое понял, чтобы так просто отступить. Даже если для этого придется пройти через ад.

***

Время тянулось мучительно медленно. Каждая минута вдали от Хьёги казалась Мозу вечностью. Разговор в кафе выбил его из колеи. И тут, словно из ниоткуда, рядом подсел Ген. Находясь в каком-то странном, отстранённом состоянии, Мозу неожиданно для себя втянулся в разговор с ним. Менталист, этот хитрый жук, не задавал прямых вопросов о Хьёге, но говорил о выборе, о страхах, о том, как часто люди боятся быть уязвимыми. И каждое его слово, как ни странно, попадало точно в цель. Он даже не заводил тему любви, но этот проныра каким-то образом вытаскивал на поверхность то, что Мозу тщательно пытался скрыть. Минуты в разговоре пролетели незаметно. И когда менталист, загадочно улыбнувшись, наконец, откланялся, Мозу почувствовал облегчение. Словно с его души сняли тяжелый камень. Он любил Хьёгу. Всегда любил. И эта любовь была не проклятием, а даром, пусть и таким сложным. Это осознание принесло не только боль, но и странное, почти эйфорическое чувство свободы.

***

Решимость придала Мозу сил. Он должен был увидеть Хьёгу. В рабочее время на следующий день он направился прямиком в додзё. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Он вошел без стука. Хьёга был там, в центре зала, что-то объяснял одному из учеников. Увидев Мозу, он замер на полуслове. — Привет, — выдохнул Мозу, стараясь, чтобы его голос звучал как можно спокойнее. Хьёга оборвал объяснение, что-то быстро сказал ученику и, не глядя на Мозу, стремительно направился к выходу из зала, в сторону своего небольшого кабинета. — Ты что, избегаешь меня? — крикнул ему вдогонку Мозу и последовал туда же. Он нагнал Хьёгу уже у двери. Тот стоял спиной, с напряжёнными плечами. Когда он обернулся, Мозу увидел, что его буквально трясло. Бедный, столько плохого обрушилось на него за последние дни. — Я тебе нравлюсь? — внезапно, почти непроизвольно сорвалось с губ Мозу. Он решил пойти ва-банк, начать с провокации и со стрелочничества, как умел. Хьёга вздрогнул, глазами он метнулся по лицу Мозу. — Кто сказал? — едва слышно. — Я сам предположил, — Мозу сократил дистанцию. — Так это правда? И тут Хьёга психанул. Вся выдержка, самообладание, которое он так старательно демонстрировал, рухнули в одно мгновение. — Думаешь, раз охмурил, то всё, теперь владеешь мной?! — прорычал он и, схватив Мозу за предплечья, с силой притиснул к стене. Бетон леденил, а тело Хьёги, прижавшееся к нему, наоборот, согревало. Их лица оказались так близко, что Мозу чувствовал его горячее дыхание на своей коже. Но, вместо страха или ответной злости, его накрыла абсолютно другая волна. Он смотрел в горящие глаза Хьёги, на его чуть приоткрытые губы, на светлые пряди волос, упавшие на лоб. И единственная мысль, которая билась в его голове, была: «Какой же он красивый». Невероятно, до боли красивый. Мозу с поразительной ясностью понял, каким же непроходимым идиотом был всё это время, отрицая свои чувства, убегая от них. Как можно не любить этого человека? Как можно не хотеть его? Ему надо было просто сделать это. Признаться и поцеловать. Сейчас. Немедленно. Но он замер, словно невидимые цепи сковали его. Он смотрел на губы Хьёги, так близко, так соблазнительно, и не мог сдвинуться с места. И тогда вышел из ума уже Мозу. От злости на самого себя, на свою трусость. — Что ты со мной натворил, — начал он. — Я! Чтобы я не мог поцеловать кого-то. Чтобы испугался. Да это чушь. Знал бы, что так будет, попросил бы Кирисаме обратить тебя в камень в первый день нашего знакомства! Он оттолкнул Хьёгу, задыхаясь. Побоялся поцеловать… Он, который всегда был уверен в себе, никогда не испытывал проблем с проявлением желаний, стоял, как последний трус. Испугался, не решившись на простое, но такое важное соприкосновение. Хьёга посмотрел на него с угасшей пылкостью и сменившим её удивлением. — Вообще-то… ты можешь сделать это, — он тяжело дышал. Его голос был почти безэмоционален, но в нём слышалась глубинная усталость. Мозу замер. — Могу? — переспросил он, не веря своим ушам. — Можешь, — подтвердил Хьёга. Мозу нервно усмехнулся. — Я впервые спрашиваю у кого-то разрешение, и этим кем-то оказалась не хрупкая милашка, а… ты. Фраза «тебя что-то не устраивает?» осталась недосказанной. Вместо этого Мозу, поддавшись всепоглощающему порыву, снова шагнул к Хьёге и, схватив за ворот рубашки, заткнул ему рот требовательным поцелуем. В поцелуе было всё: страх, отчаяние, злость на самого себя, и, самое главное, неудержимое желание. Он целовал так, словно от этого зависела жизнь, пытаясь вложить в простое слияние губ всё, что не мог выразить словами. Когда они, наконец, отстранились, оба тяжело дышали. Губы Хьёги припухли и покраснели. — Целуешься, как пятиклассница, — выдохнул Мозу, но в его голосе не было насмешки. Скорее, удивление и какая-то затаенная нежность. — Извини, что я не потратил годы на сбор гарема, — огрызнулся Хьёга, всё ещё на взводе. — Всю жизнь имел другие интересы. — Ты большой мальчик, Хьёга, — Мозу прищурился, его рука скользнула на талию Хьёги и притянула ближе. — Хочешь сказать, ещё ни разу не целованный? Хьёга промолчал, но лёгкий румянец, появившийся на его щеках, был красноречивее любых слов. В этот момент из-за двери додзё послышался какой-то грохот, будто что-то упало, а затем — удивлённый возглас Хомуры: — Господи, неужели вы?! Мозу усмехнулся, не отпуская Хьёгу. — Наверное, — Хьёга посмотрел на Мозу, в глазах которого плясали озорные искорки. — Я сам, честно говоря, в шоке. Она быстро оценила обстановку: раскрасневшегося, но довольного Мозу, обнимающего за талию смущённого, но не сопротивляющегося Хьёгу, шокированных учеников и общую атмосферу в помещении, которая буквально искрилась от выплеснувшихся эмоций. — Вы! — повторила она, но уже не так возмущённо. — Я, конечно, знала, что вы оба те ещё тормоза, но чтобы настолько… Это что, официальное объявление о смене курса? Хьёга попытался высвободиться из объятий Мозу, но тот лишь крепче прижал его к себе. — Расслабься, Хьёга, — промурлыкал Мозу ему на ухо, так, чтобы слышала и Хомура. — По-моему, Хомура просто завидует, что её не позвали на такое увлекательное представление. — Завидую? — Хомура картинно закатила глаза, но в уголке ее губ заиграла улыбка. — Мозу, ты неисправим. Я, скорее, сочувствую господину Хьёге, что ему придется терпеть тебя теперь в новом качестве. Хотя… Она перевела взгляд на Хьёгу, и её лицо смягчилось. — Я рада за Вас, господин. Вы заслуживаете быть счастливым. Даже если для этого придётся связаться с этим… экземпляром. Хьёга пробормотал: — Спасибо, Хомура. Я… мы… это всё как-то неожиданно. — Неожиданно? Хомура хмыкнула и прошла в додзё, присаживаясь в уголке. — Господин, Ваши страдания были видны невооруженным глазом всей округе, а этот, — она кивнула на Мозу, — вёл себя как ревнивый собственник ещё до того, как понял, что вообще происходит у него в голове. Так что неожиданно только то, что это заняло столько времени. И флирта со мной. Мозу самодовольно улыбнулся. — Ну, я же говорил, что сам додумался. Просто мне нужно было чутка… вдохновения. И бредней менталиста. И, — он многозначительно посмотрел на Хьёгу, — настойчивости. Хьёга пихнул его локтем в бок, но беззлобно. — Ты просто невыносим. — Но ты же меня такого любишь, — подмигнул ему Мозу. Наступила короткая пауза, наполненная каким-то новым, почти осязаемым чувством спокойствия и правильности происходящего. — Так, — Мозу хлопнул в ладоши, нарушив молчание. — Раз уж мы всё выяснили и мир не рухнул, может, отпразднуем? Кофе? — Что-нибудь покрепче. За новое начало и за то, что мне больше не придется наблюдать за отчаянием одного и идиотскими выходками другого, — поправила Хомура. — Кофе звучит неплохо, — Хьёга посмотрел на Мозу, и в его взгляде светилось тихое воодушевление. Он кивнул. — Всё, что ты захочешь, — Мозу поцеловал его в висок. — Ага. Вот только сейчас я хочу закончить тренировку с учениками. Хомура покачала головой. Да, эти двое еще не раз удивят её своей способностью все усложнять, но сейчас, глядя на них, она чувствовала одно — облегчение. Лёд тронулся, стены рухнули, и два человека, которые так долго ходили кругами, нашли дорогу друг к другу. Без посредницы в её лице.