Для тебя, Родина-мать

Концерт в этом году начался действительно несравненно. Гриша с интересом осмотрел декорации и сцену. Хоть жители Волгограда и не знали о его существовании, но так или иначе позаботились и постарались над юбилейным мероприятием. Было приятно осознавать неравнодушие. Он, Вильгельм, Самара, Саратов, Ростов, Астрахань и ещё несколько городов Приволжья и Южного округа обосновались небольшой групкой в стороне от сцены. Недостаточно далеко, чтобы это мешало слышать и видеть, но достаточно для конфиденциальности. Переговариваясь и делясь воспоминаниями, города ждали вступления ведущего. Мероприятие началось размашисто. Обилие красного цвета и экранов немного било по зрению, но сегодня можно потерпеть. Волгоград был твердо намерен стоять до конца, как и в далеком и темном, как кошмар, сорок втором году. Артисты пели песни военных лет со знакомыми сюжетами. Перед глазами шли кровавые картины прошлого, но Гриша держался молодцом, с серьезным и сосредоточенным лицом вслушиваясь в музыку. Ближе к середине концерта Волжский оглянулся и не обнаружил Вильгельма, который до этого бесстрастно стоял сбоку от него. Подумав, что он отошел в уборную, Гриша пожал плечами и вернул внимание обратно к представлению. Но еще через полчаса Твангсте так и не явился. Волгоград всерьез обеспокоился. — Кто-нибудь видел Калининград? Все отрицательно и озадаченно покачали головой. Настя задумчиво протянула: — В последний раз я заметила, как он пробирался поближе к сцене… Волжский нахмурился. Вильгельм никогда раньше так не делал. Он всегда казался тихим и безучастным в этот праздник, хотя стабильно приезжал. Последние две недели Твангсте вообще часто сторонился Гришиного общества, предпочитая долгие прогулки в одиночестве. Гриша понимал и не винил его ни в чем. В конце концов, для кого-то этот день служит напоминанием о сокрушительном поражении. На сцену вышло несколько человек в военной форме. Для аутентичности, надо понимать. После появился еще один, неожиданно в простой белой рубашке и черных брюках, с гитарой наперевес. Он встал перед микрофоном солиста, поправил его и положил руки на струны. Его лица пока было не разобрать из-за яркого закатного солнца. Вступил баян, заиграла гитара, и с первых аккордов Гриша узнал известную мелодию, без которой не обходился ни один День Победы последние несколько лет. Камалия несколько раз дернула Волгоград за плечо, пытаясь привлечь внимание, но он лишь шикнул на нее. В этот момент случилось сразу несколько вещей. Боковые экраны вывели лицо солиста крупным планом, слепящий луч солнца растворился в воздухе, и мелодичный голос заполнил пространство. Через тернии к звездам, через радость и слезы… Шокированный, Гриша узнал Вильгельма. …И останутся в песнях наши лучшие годы, И останется в сердце этот ветер свободы. В голове что-то щелкнуло. Все кусочки пазла разом встали на место — отчуждение, исчезновение в одно и то же время каждый день, побег — и Гриша почувствовал, как тело охватил холод, а за ним разбежались мурашки. Он застыл с широко распахнутыми глазами и приоткрытым ртом. Головы вверх гордо поднять, за тебя — Родина-мать! Вступил хор, начался припев, и толпа закачалась, пошла волнами. Взбудораженный народ начал подпевать знакомым строкам, посвященным их родному городу. Мы до конца будем стоять, за тебя — Родина-мать! Вильгельм вскинул лицо в сторону Мамаева кургана, и зрители, как завороженные, тоже устремили взгляды на величественный монумент. Мы будем петь, будем гулять, за тебя — Родина-мать! И за страну — трижды «Ура!» За тебя — Родина…! Бывший Кенигсберг, поющий патриотическую русскую песню на виду у нескольких тысяч. Берлин бы не поверил, даже если бы лицезрел собственными глазами. Я люблю тебя, мама…

…Со мною прошла ты этот путь…

Ты ведь верила, знала –…

…терпение и воля все перетрут.

Теперь Твангсте и хор пели, сменяя друг друга. Мама, как ты учила –…

…я верил, я бился, я шел до конца.

Мама, мы победили!..

…Я верил, я знал, что так будет всегда.

Лицо Вильгельма казалось равнодушным, но сильный, эмоциональный голос говорили об обратном. Найти глазами Волжского он даже не пытался. Смущен? Через тернии к звездам, через радость и слезы Гордо реет над нами нашей Родины знамя. «Ну конечно смущен, балда, — сам себе ответил Гриша, — он дай бог лет через сто как-нибудь тебе это прокомментирует». Пошёл припев, хор и Калининград снова запели в унисон. Головы вверх гордо поднять, за тебя — Родина-мать! Мы до конца будем стоять, за тебя — Родина-мать! Мы будем петь, будем гулять, для тебя — Родина-мать! И за страну — трижды «Ура!». Для тебя — Родина! Пропевая две последние строчки, Твангсте изменил одно слово и все-таки перевел взгляд на Гришу, безошибочно, словно точно знал, где он стоит, и Волжский наконец-то понял. По полю иду, про себя шепчу: «Ммм… Я тебя люблю…» Вильгельм поет не людям и не дню, он поет ему. По морю иду, тихо напою: «Ммм… Я тебя люблю…» Его способ сказать: «Это не мой праздник, но я готов разделить его с тобой». Знак привязанности и... уважения? По небу летит журавлиный клин. Родина — я твой навеки сын! И Гриша был бы полным дураком, если бы не смог по достоинству оценить этот жест. Где бы ни был я, в сердце у меня — Родина, ты моя! Под оглушительные аплодисменты Вильгельм поклонился, лаконично произнёс «Спасибо» и исчез за кулисами. Забыв про продолжающийся концерт, окружающие города и все на свете, Гриша с удивлением ощутил бегущие по щекам слезы.