Любовь лежит в похвале

      — Прекрасный, — бормочет Аль-Хайтам, проводя пальцами по обнаженной груди Кавеха.       Кавех закрывает глаза. За окном темное полуночное небо, но Кавех совершил ошибку, позволив Аль-Хайтаму зажечь свечи в комнате — теперь тот может видеть каждый сантиметр его тела, каждое выражение, промелькнувшее на его лице. Пусть ночные тени и смягчают некоторые отметины и шрамы, Кавех все равно полностью открыт его взору.       Он вдыхает слабый аромат гвоздики, сандалового дерева и сладких пряностей, подчеркнутых оттенками земли. Мягкий запах наполняет каждый вдох, проникая до самых костей, и Кавех сильнее погружается в одеяла под собой, сознание почти улетучивается.       Почти. Но ощущение чужих рук на своей коже, словно якорь, удерживает его связь с реальностью.       Аль-Хайтам никогда не любил ароматические свечи. Кавех удивляется, почему он зажег их сейчас.       — Восхитительный, — снова звучит низкий голос, и Кавех чувствует, как теплые губы прокладывают дорожку вниз по его груди. Аль-Хайтам целует его живот и проводит ладонями по мягким мышцам — там, где ему не удалось развить достаточной силы и его слабость заметна. — Лучше, чем мог бы быть.       В редких случаях, когда они не в ссоре, когда Аль-Хайтаму не все равно, он действительно будто способен читать его мысли.       Тепло губ Аль-Хайтама опускается ниже, скользя по изгибу бедра. Кончики пальцев едва касаются члена, что заставляет Кавеха выгнуть спину, прижимая голову к подушке и впиваясь пальцами в шелковистые простыни. Он вдыхает сладкий воздух сквозь приоткрытые губы и чувствует, как каждый вдох отдается легкой дрожью в груди.       Рука Аль-Хайтама плавно скользит под бедро Кавеха, приподнимая его ногу с кровати.       — Сильный, — шепчет Аль-Хайтам, целуя его бедро. Сквозь опущенные ресницы Кавех наблюдает, как Аль-Хайтам закидывает его ногу себе на плечо — эту слабую ногу, что ранее едва справилась с подъемом на дерево — а затем вторую на другое плечо и мягко целует лодыжку. — Решительный.       «Прекрати, — хочет сказать Кавех. — Ты не прав, ты лжешь, ты жесток».       Но он сам попросил об этом. Он сам попросил Аль-Хайтама увести его в спальню и осыпать похвалой так, чтобы он не чувствовал себя полным неудачником.       Потому что Кавех тоже лжет — когда говорит, что его проблемы не имеют значения, что он не зацикливается на прошлом, что он верит в свой успех. Когда другие наблюдают, он улыбается, делает вид, что снова встает на ноги, и сохраняет этот красивый фасад до тех пор, пока не останется один, — а затем падает, раздавленный тяжестью сомнений и ожиданий.       Однако теперь он никогда не остается по-настоящему один, потому что по глупости вынужден жить с человеком, который его презирает. А Кавех слишком слаб, чтобы держать себя в руках бесконечно долго, поэтому он неизбежно разваливается на части на глазах у Аль-Хайтама.       Другие могут видеть, как Кавех ошибается и ведет себя глупо, но Аль-Хайтам видит его в худшие моменты. Он знает, что Кавех далек от того образа, который представлен остальным. Он знает, что на самом деле Кавех никогда не оправляется после своих неудач, а просто прячется, пока ему не удастся задвинуть эти сожаления на задворки своего сознания.       Он знает, что Кавех не соответствует ни одному из тех слов, которые он произносит. Кавех не сильный, не решительный и уж определенно мог бы быть лучше.       Но Аль-Хайтам — лингвист. А значит, полагает Кавех, хорошо владеет словами, даже когда в действительности в них не верит.       — Умный, — говорит Аль-Хайтам. Он наклоняется, чтобы коснуться губами его члена, и у Кавеха перехватывает дыхание. — Ты делаешь прекрасные вещи.       — Какие, например? — шепчет Кавех. Аль-Хайтам никогда не заботился об эстетике, он не может действительно считать прекрасным то, что связано с Кавехом.       Однако в такие моменты он говорит так убедительно, что на мгновение Кавех решает ему поверить, даже если слова Аль-Хайтама превратятся в ложь, как только он оставит Кавеха в постели одного.       — Любые, — отвечает Аль-Хайтам. Он прокладывает дорожку поцелуев обратно к груди Кавеха, задерживаясь губами на соске. Язык скользит вокруг, пока Кавех, наконец, не издает стон, извиваясь под его прикосновениями.       Почему-то даже самые незначительные действия с Аль-Хайтамом кажутся невыносимо напряженными. Кончики пальцев, скользящие по бедру, губы, едва ощутимые на плече — каким бы легким ни было прикосновение, оно вызывает прилив жара в венах Кавеха, пожирая каждую мысль, пока внутри не остается лишь огонь желания.       — Бабочки, — говорит Аль-Хайтам, его губы медленно приближаются к горлу Кавеха. — Дворец, — он оставляет теплый поцелуй на его шее, затем слегка посасывает это место. — Звуки, которые ты издаешь, когда я прикасаюсь к тебе.       Тихий стон зарождается в горле Кавеха. Он сдерживает звук, запирая его в легких, боясь, что если тот будет громче, то перерастет во всхлип.       Это отличается от того, что они делают обычно. Они занимались сексом и раньше — когда Кавех хотел отвлечься, когда ему нужно было снова почувствовать себя человеком, — и Аль-Хайтам тоже не скупился на комплименты, давая понять, что его телу приятно. Но он никогда не говорил с ним подобным образом. Никогда не боготворил Кавеха, не произносил такой красивой и откровенной лжи.       И хоть Кавех просит от него слишком многого, Аль-Хайтам отлично играет свою роль. Каждое слово, исходящее из его уст — именно то, что Кавех хочет услышать. И он говорит так убедительно, что Кавех почти, почти забывает, что Аль-Хайтам делает это только потому, что Кавех того потребовал.       Позже, когда гормоны утихнут, Кавех снова будет чувствовать себя виноватым, и ему останется лишь размышлять о своей жалкой нужде и отчаянии. Он будет ненавидеть себя за то, что снова заставляет кого-то помогать ему, умоляет поддержать его, когда сам не в состоянии с собой справиться. Но пока что он позволяет себе окунуться в слова Аль-Хайтама, наполненные обожанием, и представить мир, в котором тот действительно верит в то, что говорит.       — Ты издаешь прекрасные звуки, Кавех, — шепчет Аль-Хайтам ему в горло. Губы касаются уха, и голос звучит так близко, что Кавех вздрагивает. — Я бы хотел их услышать.       Позже он будет сожалеть и об этом: о том, что не был достаточно сдержан, что был слишком громким, слишком жадным, слишком чрезмерным. Но Кавех тихо стонет, когда руки и губы Аль-Хайтама скользят по его телу, и сквозь полуприкрытые глаза наблюдает, как Аль-Хайтам устраивается между его ног.       — Прекрасный, — снова произносит Аль-Хайтам. В его проницательном взгляде, скользящем по телу Кавеха, нет и намека на ложь. Он действительно хорош в этом. — Как и твое воображение.        Кавех подавляет горький смех. Воображение — то самое, которое Аль-Хайтам презирал ранее, когда Кавех жалко и безуспешно пытался решить свои проблемы самостоятельно.       Как же жестоко — то, как Аль-Хайтам может взваливать на плечи Кавеха тяжёлые камни, быть одной из причин его постоянной подавленности, — лишь для того, чтобы, как только пыль осядет, нежно прикоснуться к нему, будто ничего не было.       — Нет, — бормочет Кавех. — Это... это не так. Оно отвратительное. Глупое. Наивное.       На мгновение маска спадает с лица Аль-Хайтама. Он поднимает глаза на Кавеха, взгляд становится пронзительным, губы сжимаются в тонкую линию.       Конечно, он расстроен, это ничуть неудивительно. Кавех заставляет Аль-Хайтама говорить абсурдные вещи, описывать его с помощью антонимов, что полностью противоположны тому, кем он является на самом деле. Естественно это выводит его из себя.       Аль-Хайтам закрывает глаза и делает глубокий вдох. Напряжение исчезает с его лица, и когда он снова смотрит на Кавеха, можно заметить лишь легкую, едва заметную складку на лбу.       — Этот мир не настолько добр, как ты, — тихо говорит Аль-Хайтам.       Кавех смотрит на него в замешательстве. Звучит слишком честно, чтобы быть похвалой, но недостаточно холодно, чтобы быть критикой. Он не понимает, что Аль-Хайтам пытается сказать.       — Ты воображаешь прекрасные вещи, — его руки движутся вниз и обхватывают талию Кавеха. — Представь, что я прикасаюсь к тебе, Кавех, — так, как ты того желаешь. Представь, как тебе приятно.       Вопреки здравому смыслу, Кавех закрывает глаза и подчиняется. Он представляет себе сцену, похожую на эту — свечи, тихую ночь — за исключением того, что Аль-Хайтам лежит поверх него, крепко прижимаясь к Кавеху своим телом, целует его в щеку, сладко бормоча слова искренней привязанности: «Я всегда хотел тебя, Кавех, я люблю тебя, ты мой». И их тела переплетены после ночи любви, утреннее солнце сверкает в нежном взгляде Аль-Хайтама, а его улыбка такая щемяще теплая, как в те времена, когда они еще были друзьями, в те моменты, когда Кавех действительно чувствовал что-то, напоминающее искреннюю заботу.       Он представляет, как они занимаются любовью, как просыпаются вместе и Аль-Хайтам обнимает его, покрывая лицо и губы сонными поцелуями.       Он крепко зажмуривает глаза, чувствуя, как в них скапливаются слезы, а грудь содрогается от сдерживаемого рыдания.       — Что ты представляешь? — тихо говорит Аль-Хайтам.       Кавех не отвечает. Его губы дрожат, и он старается дышать ровно.       — Ты представлял это? — спрашивает Аль-Хайтам. Он аккуратно берет член Кавеха в руку и поглаживает, и Кавех ахает от этого легкого прикосновения. — Ты представлял, как я использую свой рот?       Аль-Хайтам проводит большим пальцем по головке члена, а затем целует кончик и мягко посасывает. Бедра Кавеха дергаются, и он впивается зубами в губы так резко, что становится больно, отчаянно пытаясь сохранить молчание. Если он застонет, Аль-Хайтам услышит его сдержанный всхлип. Он заметит слабость в его голосе.       Кавех обхватывает ногами шею Аль-Хайтама и дрожит, пока Аль-Хайтам продолжает лениво водить языком по длине Кавеха, позволяя своим губам задерживаться каждый раз, когда он берет его в рот. Каждое движение кажется медленным и обдуманным, словно он наслаждается им — что нелепо и не может быть правдой, но вызывает трепет в сердце Кавеха в любом случае.       В конце концов, тепло губ Аль-Хайтама исчезает.       — Что ты представлял, Кавех? — спрашивает он, пальцы описывают круги на его бедрах. Он касается его так бережно. Это несправедливо.       Кавеха охватывает дрожь, и он с трудом выдавливает ответ из прикушенных губ:       — Я... — его голос звучит хрипло, и он пытается снова. — Просто... просто глупые вещи.       На мгновение Аль-Хайтам остаётся неподвижен, и Кавех открывает глаза, чувствуя, как страх сжимает его грудь. Он боится, что Аль-Хайтам не выдержит всего этого, встанет и наконец уйдёт — но тот лишь притягивает его ближе, прижимая их тела друг к другу, и покрывает поцелуями его грудь и плечи.       Волосы щекочут кожу Кавеха, и когда он цепляется за Аль-Хайтама, зарываясь пальцами в его мягкие пряди, с губ всё же срывается полувсхлип. Он обвивает свои ноги вокруг его талии и двигает бедрами.       — Полагаю, ты представлял что-то красивое и доброе, — шепчет Аль-Хайтам, касаясь губами его кожи.       Красивое, доброе — это всего лишь эвфемизмы для идеалистического и глупого. Кавех знает, как Аль-Хайтам определяет эти понятия. Он знает, о чем тот думает на самом деле.        — Ты так не считаешь, — выпаливает Кавех дрожащим голосом. Упрямая слеза скользит по его щеке, и все тело сжимается от стыда. — Я… я знаю, что ты просто… я знаю, что ты думаешь обо мне, это… боги, почему ты, с чего ты вдруг… ты не…       Его голос срывается на рыдания, и он дрожит под взглядом Аль-Хайтама, хватая ртом воздух. Это не работает. Этого недостаточно. Как бы ни был убедителен Аль-Хайтам, Кавех не может обмануть самого себя и поверить в его нежность или похвалу.       Аль-Хайтам сделал то, о чем он просил, но Кавех не смог выполнить свою часть. Он потратил усилия Аль-Хайтама впустую, и это заставляет его чувствовать себя еще хуже, чем раньше.       Кавех захлебывается слезами, а Аль-Хайтам, как всегда, остается смотреть на то, как он разваливается на части.       — Кавех, — тихо произносит он, обхватывая его щеку мозолистой ладонью, и Кавех смотрит на него затуманенным взглядом.       Лицо Аль-Хайтама так близко, губы всего в нескольких сантиметрах от его. Свет от зажженных свечей придает янтарный оттенок его коже, согревает холодную бирюзу глаз, смягчая черты настолько, что смотреть становится невыносимо. Свежие слезы наворачиваются на глаза Кавеха, и он крепко зажмуривает их, пытаясь подавить плач.       Он может представить, что видит сейчас Аль-Хайтам. Щеки Кавеха, должно быть, покрыты пятнами и следами от слез, рот искривлен в уродливой гримасе, лицо сжато в попытках перестать плакать. В нем нет ничего прекрасного или сильного. Он просто безобразен.       В груди Кавеха зарождается ужасное чувство, холодное и темное, как будто все свечи внезапно погасли. Ему хотелось бы унестись из этой комнаты, просто бежать и бежать, пока он не окажется вдали от всех живых существ, пока не останется по-настоящему один. Но прямо сейчас он прижат к кровати Аль-Хайтамом, и тот может наблюдать за каждой его слабостью и изъяном.       — Нет, — говорит Аль-Хайтам, и Кавех открывает глаза, чувствуя, как их обжигают горячие слезы.       Он не понимает. Его разум пытается закончить мысль Аль-Хайтама: «Нет, перестань плакать; нет, я не верю в то, что сейчас говорю; нет, я больше никогда не хочу прикасаться к тебе».       Каждый возможный вариант все сильнее давит ему на грудь, пока Кавех не чувствует, что не может дышать.       — Нет, Кавех, — говорит Аль-Хайтам. — Ты не знаешь, что я думаю о тебе.       Кавех смотрит на него в замешательстве. В выражении лица Аль-Хайтама есть что-то почти скорбное, как будто, произнося эти слова, ему приходится смириться с мучительной правдой. Это не имеет смысла.       Как он может смотреть на Кавеха так, словно ему больно? Он же не тот жалкий неудачник, коим является Кавех. Он успешен, везуч, безразличен к мнению окружающих. Как это может его ранить? Как он в принципе может испытывать боль?       Кавеху больно в стольких смыслах, и Аль-Хайтам никогда не поймет ни одного из них. Он не знает, каково это — постоянно гнаться за успехом, который в худшем случае недостижим, а в лучшем — мимолётен. Он не знает, каково смотреть на чистый лист и сомневаться, стоит ли чего-то его талант в принципе, не проснется ли он наутро, обнаружив, что его вдохновение иссякло.       И Аль-Хайтам не знает, каково это — чувствовать, как сердце разрывается каждый раз, когда он ловит на себе его взгляд.       К этому моменту трещин стало уже так много. Они появляются, когда Кавех видит, как Аль-Хайтам готовит кофе на кухне и представляет, как тот, улыбнувшись, поцелует его и пожелает доброго утра. Они появляются, когда Кавех проходит мимо Аль-Хайтама в коридорах Академии и получает лишь короткий кивок в знак приветствия. Они разбегаются паутиной, когда Кавех, вернувшись домой, застает Аль-Хайтама читающим на диване и чувствует себя так, будто очутился в кошмаре, ведь кажется, что он живет с призраком человека, который раньше смеялся и болтал с ним до трех утра, который действительно считал Кавеха умным и решительным, который, казалось, был способен даже полюбить его.       Последняя мысль вызывает новую волну слез, и Кавех дрожит, когда они стекают по его щекам.       Он думал, что Аль-Хайтам мог любить его.       Кавех смутно ощущает, как большой палец Аль-Хайтама вытирает слезы, а остальные пальцы гладят Кавеха по волосам. Но эта нежность тоже ложь, потому что Кавех просил утешения, а Аль-Хайтам просто держит слово.       — Делай, что хочешь, — хрипло говорит Кавех, слыша, как жалко звучит его голос. — Тебе больше не нужно делать то, о чем я просил. Просто будь честен и… трахни меня, как хочешь. Я… — Очередной всхлип застревает в горле, и он вздрагивает. Каждое второе слово вырывается с заиканием. — Я даже приму душ и подготовлюсь, если ты… если хочешь по-другому сегодня, или… или вовсе ничего не делай, потому что я… сейчас я… никто не хотел бы этого с кем-то, кто так отвратительно разрыдался и… и…       Лучше бы он молчал. Слыша, как он говорит эти слова, полные жалости к себе, ему становится даже более стыдно, ведь вот еще одна причина, по которой Кавех не прекрасен и не силен: он не умеет достойно справляться со своими страданиями.       Он пытается. Пытается отшутиться или сменить тему, если сказал что-то, что испортило настроение. Но в итоге он всегда заканчивает вот так: просит утешить его, пока с губ продолжают срываться жалобные слова. Аль-Хайтам, наверное, уже давно должен был устать от него, если бы Кавех не был достаточно хорош в постели и не выполнял большую часть работы по дому.       Но в конце концов этого станет недостаточно. И это одна из причин, по которой Кавех пытается сбежать из этого дома — потому что если он сможет уйти до того, как его заставит Аль-Хайтам, то, по крайней мере, он уйдет на своих условиях. По крайней мере, он сможет сказать себе, что мог бы остаться, если бы действительно хотел. Он даже может притвориться, что Аль-Хайтам скучает по нему.       — Что хочу? — тихо спрашивает Аль-Хайтам, продолжая смотреть на Кавеха с этой болью в глазах и обхватывать ладонью его лицо.       — Да, — отвечает Кавех. — Я… в смысле я все еще хочу заняться сексом, но думаю, что ты не захочешь, когда я выгляжу вот так, поэтому…       Аль-Хайтам наклоняется, пока их носы не соприкасаются, а пушистые пряди его челки не падают Кавеху на лоб. Его губы невероятно близко, и когда он проводит большим пальцем по дрожащей губе Кавеха, он почти уверен, что это призыв к поцелую.       Но они редко целуются во время этих ночных утех. Это непрактично, поскольку не способствует получению удовольствия напрямую, и для Кавеха это слишком интимно, слишком уязвимо. Он бы утратил способность говорить, а слова обычно помогают ему скрыть свои чувства — он открылся бы ему так, как того не хотел, потому что в отличие от Аль-Хайтама, Кавех не может оставаться неискренним, когда прикасается к кому-то.       С другой стороны, какое достоинство Кавех мог сохранить, если он уже расплакался от пары добрых слов и нежных прикосновений? Насколько хуже он может выглядеть в глазах Аль-Хайтама, когда тот уже видел все?       Прерывисто дыша, Кавех осторожно приподнимает подбородок и прижимается своими губами к его.       Поначалу губы Аль-Хайтама двигаются мягко, почти неуверенно. Кавех обвивает руками его шею и притягивает к себе, углубляя поцелуй — и Аль-Хайтам постепенно привыкает к нему, движения становятся более решительными. Вскоре поцелуи Аль-Хайтама приобретают твердость, почти жадность, как будто он пытается дать понять, что это была его инициатива, даже если Кавех был тем, кто свел их губы вместе.       Глаза Кавеха все еще щиплет, и он почти уверен, что на лице у него сопли, но, по крайней мере, он больше не рыдает, вместо этого сосредоточившись на том, чтобы соответствовать каждому движению губ Аль-Хайтама. Его поцелуи дают ему опору, и он уже не чувствует себя таким беспомощным.       Но он знает, что в конце концов пойдет ко дну, что трещины разрастутся, и затопленное сердце потянет его вниз — но это лучше, чем чувствовать, что он разваливается на части.       Аль-Хайтам скользит рукой под плечи Кавеха и помогает ему принять вертикальное положение, пока он не садится, вытянув ноги поверх смятых одеял. Всё ещё прижимая руку к его спине, Аль-Хайтам касается его лица и целует, пододвигаясь так, чтобы его колени охватывали бедра Кавеха.       Он так близко, такой теплый, но кажется всего лишь сном в свете горящих свечей, лишь игрой мерцающих теней. Ведь этого не может быть наяву. Аль-Хайтам не должен так обнимать и целовать его, не после того, как Кавех разрушил момент своим глупым плачем, и в особенности не тогда, когда он попросил перестать притворяться и начать делать то, чего хочет сам.       Это не может быть тем, чего хочет Аль-Хайтам. Не может.       Но это то, чего желает Кавех, поэтому он обвивает руки вокруг его плеч и продолжает отвечать на поцелуи, прижимаясь к его теплу. Он отгоняет прочь вопросы, что тревожат его разум, — почему каждый поцелуй кажется таким искренним и почему Аль-Хайтам всё ещё рядом, хотя должен был просто оставить Кавеха наедине с его жалкими мыслями.       Поцелуи Аль-Хайтама становятся мягче, и рука скользит от спины Кавеха к животу. Он гладит его мышцы — прикосновения легки, словно перышко, — а затем рука опускается ниже, пока кончики пальцев не касаются члена.       Он отстраняется, чтобы посмотреть на Кавеха, в глазах читается вопрос. Вторая рука все еще на щеке Кавеха, большой палец разглаживает участок кожи чуть ниже ресниц.       Это так нежно. Он такой нежный.       И он лжет.       Даже если Аль-Хайтам молчит, он всё равно лжет, когда ласкает Кавеха так, будто он что-то драгоценное, потому что Кавех отлично знает, что Аль-Хайтам не дорожит им настолько. Ведь если бы было иначе, он смотрел бы на Кавеха с любовью в глазах, как это было много лет назад. Он обнимал бы его на диване после тяжелого дня. Искренне утешал бы, вместо того, чтобы произносить лестные слова, скрытые за толстым слоем критики, так, что кажется, будто все это лишь плод его воображения.       «Почему ты продолжаешь лгать?» — хочет спросить Кавех, пока Аль-Хайтам глядит на него в ожидании ответа. Но эта рука, поглаживающая его лицо, такая нежная и так сбивает с толку, что Кавех едва не задает другой вопрос: «Ты действительно говоришь правду?»       Он ловит себя на том, что кивает в знак согласия. Аль-Хайтам целует Кавеха в уголок губ, так бережно, что Кавех чуть не хнычет, а затем обхватывает его член, водя по нему рукой, чтобы тот снова стал твердым.       Кавех сжимает плечи Аль-Хайтама, отчаянно пытаясь успокоить дыхание. Он не может припомнить, чтобы когда-либо чувствовал себя таким хрупким во время секса, как будто готов разбиться вдребезги от малейшего прикосновения.       — Хайтам, — выдыхает он, сам того не желая, и внезапно губы Аль-Хайтама снова оказываются на его губах, твердые, успокаивающие, придающие сил.       С каждым прикосновением прежний огонь желания постепенно возвращается. Кавех кусает губы Аль-Хайтама и целует его более настойчиво, с тихим стоном толкая язык ему в рот. Дыхание Аль-Хайтама сбивается, а движения руки становятся прерывистыми, пока Кавех делает все возможное, чтобы поглотить его, и каждый поцелуй становится более жадным, чем предыдущий.       Он не может избавиться от ощущения, что Аль-Хайтам исчезнет в ту же секунду, как догорят свечи. Ему нужно удержать его здесь, нужно заполучить его, прежде чем он ускользнет.       Кавех тянет руку к члену Аль-Хайтама, которого до сих пор не касался, но тот останавливает его запястье и бормочет:       — Нет нужды.       Он ловит губы Кавеха своими и оставляет долгий поцелуй, а затем наклоняется и достает банку, затерявшуюся среди простыней. Кавех наблюдает, как Аль-Хайтам быстро откручивает крышку и смазывает пальцы. У него перехватывает дыхание, когда он чувствует, как скользкая ладонь Аль-Хайтама распределяет масло по его длине.       Затем, слегка сжимая член Кавеха, Аль-Хайтам переносит свой вес вперед так, чтобы оказаться над ним.       — П-подожди, — говорит Кавех, чувствуя, как его головка касается входа. — А как же...       — Я подготовился, — говорит Аль-Хайтам и медленно опускается, принимая Кавеха внутрь себя.       Кавех делает резкий вдох и прижимается лбом к груди Аль-Хайтама. Когда тот покачивает бедрами, Кавех покрывает легкими поцелуями его грудь, слишком уставший, чтобы сопротивляться проявлению чувств, а затем Аль-Хайтам двигается так, что член Кавеха скользит по жару внутри него, и его поцелуи переходят в стоны, беспомощно срывающиеся с губ.       Он прижимается щекой к груди Аль-Хайтама и чувствует каждые удары его сердца, поразительно быстрые. Это не должно удивлять в такой момент, но все же бешеный пульс кажется таким неподходящим для Аль-Хайтама — того, кто неторопливо проводит свои дни, будучи отрешенным от всех забот. Кавех почему-то ожидал, что и сейчас его сердце будет биться неспешно и ровно.       Но даже Аль-Хайтам не застрахован от реакций тела на физические нагрузки. Его сердце бешено колотится, пока он сидит на нем сверху, а дыхание достаточно тяжелое, что становится слышимым.       — Прекрасный, — произносит Аль-Хайтам, почти резко. Он кладет руку на затылок Кавеха, поглаживая волосы и прислоняя его к груди. — Ты и твои звуки... Ты... — Тихий стон вырывается из его горла. — Во всех нужных местах, Кавех. Твои губы, твои руки...       Он стонет, приподнимаясь и снова опускаясь на его член. От внезапного скольжения по телу Кавеха пробегает дрожь, и с языка срывается слабый стон. Он тянется руками вниз, обхватывая ягодицы Аль-Хайтама и сжимая их, глаза закрыты от удовольствия, растущего между бедер.       — Хорошо, — бормочет Аль-Хайтам. — Вот так.       «Вот так», — говорит он — будто Кавех делает что-либо в принципе.       У Кавеха не так много возможностей в этой позиции. Аль-Хайтам выполняет бо́льшую часть работы и ведет все разговоры, а когда Кавех пытается подобрать слова для ответной похвалы, то вместо этого запинается на потенциальных признаниях: «Я хочу тебя. Я люблю тебя. Ненавижу, когда ты уходишь. Скучаю по тому, кем мы были. Вот бы ты был со мной. Вот бы ты хотел меня».       — Хайтам, — выдыхает он, едва сдерживая очередной всхлип. Это больно, больно от понимания, что он снова мучительно близок к тому, чего у него на самом деле никогда не будет.       Кавех недостаточно удачлив, чтобы любить и быть любимым в ответ.       — Неотразимый, — произносит Аль-Хайтам, снова покачивая бедрами, но Кавех хотел бы, чтобы он перестал говорить эти бесполезные слова и просто стонал, задыхаясь в его объятиях. — Всегда, Кавех, всегда…       Кавеху удается сделать толчок вверх, заставляя Аль-Хайтама замолчать. Тот резко вдыхает воздух, и Кавех поднимает голову с груди Аль-Хайтама, чтобы посмотреть на него.       Аль-Хайтам выглядит безупречно: гладкие грудные мышцы, явная сила в каждой конечности — все это заметно даже при мягком освещении. Его уверенные и спокойные движения говорят о том, что он не испытывает никаких сомнений, а если и испытывает, то овладел искусством их игнорировать. Его острые черты лица идеально очерчены, губы чуть приоткрыты, глаза устремлены на Кавеха, пока он двигается вверх-вниз.       Он прекрасно оседлал Кавеха, потому что он сильный, умный и прекрасный, даже если он ужасен по отношению к Кавеху, даже если он никогда не будет любить его по-настоящему.       Кавех не заслуживает и толики его внимания. Он не заслуживает того, чтобы кто-то вроде Аль-Хайтама доставлял ему удовольствие таким образом.       — Перестань думать, — говорит Аль-Хайтам, прижимая ладони к щекам Кавеха.       Кавех моргает, глядя на него.       — Перестать...?       Покачав головой, Аль-Хайтам продолжает размеренно двигать бедрами, окутывая Кавеха мягким теплом. Затем он наклоняется и целует Кавеха, все еще крепко обхватывая ладонями его лицо, прижимая к себе так, что Кавех не может отстраниться, даже когда эта нежность грозит стать невыносимой.       На пару мгновений Кавех просто наслаждается этими ощущениями: жаром в местах, где соприкасается их кожа, тугим скольжением при движениях Аль-Хайтама, мягкой податливостью его губ. Все это перерастает в головокружительное удовольствие, и Кавех внезапно обнаруживает, что на удивление близок к краю.       Он резко втягивает воздух, и губы Аль-Хайтама задерживаются для последнего поцелуя, прежде чем отстраниться. Его рука обхватывает шею Кавеха, пальцы вплетаются в волосы, большой палец гладит подбородок.       — Прекрасный, — произносит он, словно отдает приказ. — Решительный и... ах, — он опускает голову, когда Кавех двигает бедрами, скользя под другим углом. — И... — Кавех впивается ногтями в его ягодицы и наклоняется, чтобы оставить засос чуть ниже плеча, заставляя Аль-Хайтама застонать. — Кавех...       — Не смей говорить, что я сильный, — бормочет Кавех дрожащим голосом. — Это… это не так, не лги мне, Аль-Хайтам, я просил не лгать...       Аль-Хайтам резко поднимает себя с его члена, и Кавех напрягается из-за внезапного отсутствия жара. Он в замешательстве наблюдает, как Аль-Хайтам разводит ноги в стороны и ставит ступни на матрас позади, обхватывая бедрами торс Кавеха, коленом задевая его ребра.       Кавех скользит рукой вверх по спине Аль-Хайтама, инстинктивно поддерживая его.       — Что ты...?       Опираясь рукой на плечо Кавеха, Аль-Хайтам медленно опускается на его член, пока полностью не усаживается между его ног. Он обхватывает икрами спину Кавеха, будто садится, скрестив ноги, и слегка покачивает бедрами.       — Ох, — глаза Кавеха закатываются от этих ощущений. — О, боги… Хайтам...       Он полностью переплел их тела.       Аль-Хайтам прижимает свою грудь к его, стирая пространство между ними, ноги обхватывают Кавеха, прислоняя его к себе. Руками он обвивает его спину, крепко держа в объятиях, а ладонью поглаживает голову, необычайно нежно.       — Это так, — хрипит Аль-Хайтам, прижимаясь лбом к лбу Кавеха. — Это так, ты просто...       Вместо того чтобы закончить предложение, он запускает пальцы в его волосы и затягивает в поцелуй.       И Кавех тает в объятиях Аль-Хайтама. Он обхватывает его руками и целует в ответ, подстраиваясь под каждое движение его бедер, двигаясь ему навстречу в медленном, осторожном темпе.       Легко предугадать движения Аль-Хайтама, когда Кавех чувствует малейшее напряжение его мышц — ведь он так близко, такой теплый, такой идеальный, и Кавех не понимает, почему это не сон, не понимает, как это может быть реальностью, когда он знает, что чувства Аль-Хайтама не предполагают такой самоотдачи.       «Ты не знаешь, что я думаю о тебе», — сказал ему Аль-Хайтам.       Но разве он не знает?       Слеза скатывается по щеке Кавеха, и он целует Аль-Хайтама настойчивее, крепче сжимая его в объятиях. Окутанный руками Аль-Хайтама, Кавех почти обретает то, чего он так отчаянно желал, то, что хотел бы иметь за пределами этой комнаты: проявление искренней привязанности, будь то прикосновения Аль-Хайтама или его слова. Веру в то, что он может удержать что-то хорошее рядом и не потерять — что оно не ускользнет от него, что он не испортит все каким-то образом.       — Вот бы ты был со мной, — выдыхает Кавех и тут же жалеет, что не может взять свои слова обратно. Он судорожно вздыхает, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.       Он не хотел говорить этого. Не хотел признаваться, что нуждается в нем.       Кавех надеется, что слова прозвучали неразборчиво, что Аль-Хайтам толком не расслышал его, но, тем не менее, готовится к отказу, будь то холодные слова или ледяное молчание. Он сжимает Аль-Хайтама в крепкой хватке и чувствует, как душевная боль нарастает в груди от абсурдности собственного поступка: разве это не трагично — так цепляться за человека, который собирается разорвать его сердце? Разве это не убого, что единственный, к кому он может обратиться за утешением, — это тот, кто его отвергнет?       — Я с тобой, — бормочет Аль-Хайтам, поглаживая Кавеха по волосам.       Кавех почти всхлипывает. Это не те слова, которые он ожидал услышать, и до него доходит, что Аль-Хайтам скорее всего не понял его. Он, должно быть, думает, что Кавех говорит буквально, ведь он не имеет представления, какую сильную боль испытывает Кавех и какая часть этой боли была вызвана безразличием самого Аль-Хайтама.       «Я с тобой», — говорит он, и как же это жестоко быть таким буквальным, произнося слова, которые лживы во всех тех смыслах, что важны для Кавеха.       Аль-Хайтам действительно с Кавехом, физически, в данный момент. Но нет никаких гарантий, что он продолжит быть рядом. Нет никаких свидетельств тому, что его сердце принадлежит Кавеху.       С Аль-Хайтамом всего либо слишком много, либо слишком мало. Он балует Кавеха в постели, доставляя ему гораздо больше удовольствия, чем тот заслуживает, а потом оборачивается и дает Кавеху крупицы сострадания, заставляя его вымаливать доброе слово или намек на похвалу. Они оба не способны прийти к балансу; Аль-Хайтам и секунды не может прожить без того, чтобы каким-то образом не вывести Кавеха из равновесия.       И все же, несмотря на мучительный удар хлыстом, Кавех продолжает оставаться здесь: в постели с Аль-Хайтамом, кожа к коже, слишком преисполненный желанием, чтобы развалиться на части в его руках.       Кавех дрожит и утыкается лицом в плечо Аль-Хайтама, прижимаясь к нему губами. Он вдыхает сладкий аромат гвоздики, витающий в воздухе, и, наконец, отдается этим теплым объятиям Аль-Хайтама, его единственной возможности обладать им.       Они поддерживают ритм, пока Кавех не чувствует знакомое напряжение внизу живота и ему становится трудно подстроиться под темп Аль-Хайтама.       — Хайтам, — выдыхает он. — Я... близко…       — Внутрь, — говорит Аль-Хайтам и прижимает тело Кавеха к себе до невозможности близко, покрывая поцелуями плечи и шею. — Кончи внутрь.       — Что... ты... — Кавех вздрагивает, едва сдерживаясь. Аль-Хайтам никогда не просил об этом раньше. Кавех опасается, что ослышался. — В...       — Внутрь, — повторяет Аль-Хайтам и сцепляет руки вокруг Кавеха, намеренно двигая бедрами.       Напряжение разом спадает, и Кавех стонет в его плечо, когда кончает.       Дрожь пробегает по телу Аль-Хайтама, и он напрягается, впиваясь ногтями в спину Кавеха так, что становится больно. Он произносит имя Кавеха снова и снова на каждом выдохе так, будто это единственное слово, которое он знает на любом языке, — пока вздохи не сменяются хриплыми стонами и бедра Кавеха не вздрагивают от этого звука.       — Хайтам, — снова шепчет Кавех с прерывистым стоном, граничащим со всхлипом.       Это уже слишком. Его тепло, его движения, любовь, щемящая в груди Кавеха, — все это слишком. Несмотря на осторожность Аль-Хайтама, Кавех не может не развалиться на части.       В конце концов, Аль-Хайтам обмякает в его руках, опуская голову на плечо Кавеха. Они оба тяжело дышат в тишине тусклой комнаты, все еще сплетенные в объятиях друг друга.       После нескольких глубоких вдохов Кавеху удается взять себя в руки. Он слышит, как дыхание Аль-Хайтама сбивается, и думает, что тот все еще проходит через последние волны оргазма, но затем Аль-Хайтам делает более резкий вдох, что звучит скорее как боль, нежели удовольствие.       Кавех выпрямляется и обхватывает лицо Аль-Хайтама ладонями, приподнимая его так, чтобы как следует рассмотреть.       Пронзительные глаза Аль-Хайтама блестят от непролитых слез. Стиснув зубы, он смотрит на Кавеха, ничего не говоря, и Кавех в ошеломленном молчании наблюдает, как одна из слезинок скатывается по его щеке.       Аль-Хайтам крепко зажмуривает глаза и сжимает руки в кулаки, упираясь ими в спину Кавеха. Следя за его тяжелым дыханием, Кавех осторожно вытирает слезу с его лица и заправляет непослушную прядь волос за ухо.       Через пару минут дыхание Аль-Хайтама приходит в норму. Он открывает глаза и смотрит на дальнюю стену, выражение лица остается нечитаемым, когда он осторожно приподнимает себя с его члена.       — Я... — руки Кавеха беспомощно зависают в воздухе. Он не знает, что предложить. Не понимает, что только что произошло.       Аль-Хайтам высвобождает себя из объятий Кавеха, оставляя кожу чувствовать холод без прикосновений. На мгновение его рука ложится Кавеху на плечо, ее вес почти успокаивает, но затем он шатко поднимается на ноги и направляется к двери.       Кавех смотрит, как он исчезает в коридоре, чувствуя, как страх и смятение сжимают его грудь.       Он не знает, что все это значило, но он точно знает, что Аль-Хайтам ушел, а значит, эта ночь подошла к концу. Потому что даже если он покинул Кавеха более резко, чем обычно, все всегда заканчивается именно так: Аль-Хайтам возвращается в свою комнату, а Кавех зарывается в теплые простыни, жалея, что тот не остался спать рядом с ним.       Иногда Кавеху удается дотащиться до ванной и привести себя в порядок. В других случаях — как сегодня — ему просто не хватает сил. Он свернется калачиком на одеяле, потный и заплаканный, и будет молиться, чтобы ему удалось заснуть до восхода солнца.       Однако ему никогда не удается уснуть достаточно быстро. Даже сейчас, несмотря на усталость, болезненные мысли уже начали закрадываться в голове и терзать его грудь, не давая спать.       Кавех продолжает мысленно повторять все слова, которыми называл его Аль-Хайтам — красивый, сильный, решительный, умный, — и с каждым повторением ему становится все хуже и хуже, потому что похвала звучит абсолютно фальшиво. Кавех чувствует себя таким жалким за то, что допустил мысль, будто он действительно может поверить во все это, если Аль-Хайтам будет говорить достаточно убедительно. Какая же безнадежная игра в притворство.       Его коробит при воспоминании о том, как он разрыдался во время секса. Хотя в прошлом он и проливал пару слезинок, их легко можно было списать на побочный эффект от переполняющего удовольствия. Но рыдать, как потерянный ребенок? Он точно знает, о чем подумал Аль-Хайтам: о том, что Кавех чересчур эмоционален, что переживает из-за пустяков, что ему некого винить в своих страданиях, кроме самого себя.       Это правда. Кавех должен смириться с тем фактом, что он такой — не в состоянии взять себя в руки; слишком обеспокоенный вещами, которые он не в силах изменить; неспособный удержать кого-либо рядом, как только они увидят его таким, какой он есть. Жизнь Кавеха была бы намного проще, если бы он просто принял эти неоспоримые истины.       Кавех и Аль-Хайтам когда-то были друзьями, но Кавех не смог это сохранить. Теперь они почти незнакомцы, что время от времени трахаются друг с другом, и в конце концов Кавех потеряет и это. Сегодняшняя ночь вполне может стать переломным моментом, ведь зачем Аль-Хайтаму волноваться о нем после увиденного? Он занимается с Кавехом сексом чисто по плотским причинам, а не потому, что хочет оказывать эмоциональную поддержку. Кавех ему безразличен. Его заботит лишь то, что принесет ему личную выгоду.       Кавех сворачивается на боку и прижимает подушку к груди, крепко зажмуривая глаза. Он чувствует тепло свежих слез на веках и удивляется, как его тело еще не устало от неконтролируемых рыданий.       Ему только нужно пережить эту ночь, а затем — оставшиеся два дня турнира. И если он сможет получить диадему, то возможно, возможно, ему перестанет казаться, что он просто выживает, и он начнет чувствовать, что по-настоящему живет.       Это слабая надежда. Как бы Кавех ни заверял всех вокруг, на самом деле он не верит, что это произойдет.       Кавех с трудом открывает глаза, пытаясь побороть тяжесть сна. Ему нужно встать и закрыть дверь спальни, раз уж Аль-Хайтам не стал утруждать себя этим, и погасить свечи, которые тот зажег, поскольку они все еще мягко мерцают в темноте.       Это действительно странно, что Аль-Хайтам решил зажечь ароматические свечи.       Но, несмотря на все усилия Кавеха, усталость слишком велика. Его глаза снова закрываются, и он цепляется за последние крупицы сознания, плывя на краю сна.       В какой-то момент Кавеху кажется, что он слышит приглушенные шаги. Свет, что освещает его закрытые веки, постепенно тускнеет, и Кавех смутно осознает, что Аль-Хайтам, должно быть, вернулся, чтобы погасить свечи.       Однако Кавех не открывает глаза. Сейчас он не может заставить себя взглянуть на Аль-Хайтама, поэтому он дышит глубоко и ровно, изо всех сил стараясь притвориться спящим.       — Кавех, — шепчет Аль-Хайтам.       Кавех не отзывается.       Матрас прогибается, и мозолистые руки осторожно двигают ноги Кавеха так, чтобы их выпрямить. Кавех чувствует, как влажная ткань касается его бедер и паха, тщательно вытирая кожу.       Ох.       Аль-Хайтам вернулся не только за свечами.       Губы Кавеха начинают дрожать, тело напрягается, и он прикусывает язык. Аль-Хайтам замирает, кончики пальцев слегка касаются тазовой кости.       — Кавех?       Даже если Аль-Хайтам понимает, что он не спит, Кавех отказывается это признавать. Он держит рот на замке и продолжает притворяться спящим, считая секунды до ухода Аль-Хайтама.       Аль-Хайтам вздыхает, и ткань исчезает с его тела. Кавех чувствует, как матрас распрямляется и слышит шаги Аль-Хайтама, удаляющиеся в коридор.       Минуту спустя дверь в комнату Кавеха захлопывается, и он с облегчением выдыхает. Не открывая глаз, он делает судорожный вдох, чувствуя, как к горлу подкатывает очередной ком. Один, наконец-то один. Он может спокойно выплакаться.       Звук шагов заставляет его вздрогнуть, и Кавех резко открывает глаза. Он смотрит на залитое лунным светом окно напротив, уверенный, что ему все это мерещится. Должно быть, снаружи бродит какое-то животное или вода бежит по трубам.       Но тут Кавех безошибочно ощущает тяжесть тела, опускающегося на кровать позади него. Нежные ладони накрывают его одеялом, и Кавех задерживает дыхание, когда знакомые руки обхватывают его талию, прижимая к твердой груди. Подбородок прислоняется к его плечу, а губы обдают теплым дыханием его кожу.       Голос Аль-Хайтама звучит у самого уха:       — Я с тобой, Кавех.       Слова заставляют Кавеха снова разразиться плачем, задрожав в объятиях Аль-Хайтама. Тот держит его, пока Кавех задыхается, икает и кашляет, он поглаживает его волосы и шепчет: «Я здесь». Он держит его, пока рыдания не переходят в тихие всхлипы, а пальцы вытирают слезы и сопли с лица Кавеха. Он держит его, пока Кавех не обмякает от усталости и наконец не засыпает.       И Аль-Хайтам продолжает держать его, когда он просыпается в голубом свете утренней зари, горло першит после плача, все тело тяжелое и усталое. Он оставляет теплый поцелуй на плече Кавеха и притягивает его ближе, уткнувшись лицом ему в шею.       Это не воплощение фантазии Кавеха о пробуждении в золотистых лучах рассвета, нежных взглядах и улыбчивых поцелуях, полных любви и уверенности в том, что его любят в ответ.       Но в этот момент в прикосновениях Аль-Хайтама есть честность, тихая искренность — и даже если Кавех сомневается в каждом слове похвалы, он цепляется за фразу: «Я с тобой» и полагает, что возможно, это не такая уж и ложь, как он думал.