Хозяин бога

Древние-древние воды Струятся сквозь сердце и время, Словно горькие слезы Старых мертвых богов, Что лишились поклонения. Не бойся, моя любовь, Божество мое... Молитвы мои не дадут Тебе уйти в небытие... («Слёзы моей любви» Н.) Джек Битцер постоял возле двери в палату, прежде чем повернуть ключ в замке и войти. На всякий пожарный ключ сунул в карман, потом надо будет вернуть в директорский кабинет. Не всё же кататься с группой, оно и удовольствия не особо много. Другое дело самому поиграть, каждую косточку прощупать, размять тощую задницу и вогнать хер в успевшее собраться очко. Вот это реально кайф! В прошлый раз ему перепало, когда директор Хейден выбрал его в состав группы парней, которым было достаточно одиноко. Пациент, заключенный в палате без номера в самом конце крыла, кажется, даже не числился в списках. Впервые увидев этого шлюшонка, Битцер обалдел. Щенок щенком, на вид можно дать лет пятнадцать, не больше. Сплошные кости и мослы, хотя личико миловидное, а губы словно созданы для отсоса. Спустив штаны, Джек подошел вплотную к кровати, на которой лежал пристегнутый ремнями нулевой пациент. Тот издал ноющий звук, попытался увернуться, но Джека это не устраивало. Навесив щенку оплеух, он заставил его открыть рот и взять уже наполовину вставший член. Ого, а мальчишка-то не так прост. Джек ухмыльнулся, глядя на тоже почти вставший хер пацана, немного даже слишком крупный для такого тощего тельца. Хейден был еще тем ублюдком. Психушку, где работал, Джек держал в железном кулаке. Чуть не каждые два-три месяца менялись санитары, жестокие и грубые попросту отсеивались и уходили, пациенты шли на поправку один за другим, даже сложные. А те, что считались неизлечимыми, о, их Хейден использовал в своих целях. Причем как мальчиков, так и девочек. Во всяком случае до Джека еще до его включения в группу доходили слухи о том, что одну из постоянных пациенток частенько пускали по кругу. Девку он даже немного пожалел. Не его вкус, не его тема. Ему бы мальчишек, хрупких и тощих, как его младший братец. Но чертов мелкий говнюк Саймон подрос и свалил из дома, а ему пришлось уехать под предлогом того, что в родном городке не осталось работы. Разумеется, писал старикам, врал напропалую, а сам пытался разыскать Саймона. Нашел... на свою голову. Чертов выкормыш уже успел пристроиться в шлюхи к одному богатенькому ушлепку с большими возможностями, так что Джек еле ноги унес от его мордоворотов. И только поняв, что с братцем больше ловить нечего, он принялся искать себе новые игрушки. Как ни странно, повезло ему почти сразу. В тот день, когда он стоял у баскетбольной площадки и следил за играющими мальчишками, к нему подошел Хейден и поинтересовался, не ищет ли он себе работу. Ох, блять, хорошо-то как! Мальчишка явно знал толк в ебле, и еще как знал! Языком такое вытворял с членом Джека, что всякие посторонние мысли повылетали прочь из головы. Удержаться было просто нереально. Джек кончил прямо в рот пацану, так, что тот захлебнулся и закашлялся, но вроде всё проглотил до капли. Пока он облизывался, Джек расстегнул ремни, поднял мальчишку на руки, перетащив на просторный кожаный мат, предусмотрительно расстеленный в дальнем углу палаты. В прошлый раз именно на нем пацана разложили и пустили по кругу они вшестером, пока Хейден следил, чтобы его не сильно повредили. Ха! Ничего, заживет. Дырка вон снова теснее некуда, палец еле влезает. Поморщившись, Джек перекинул пацана через колено и принялся с силой шлепать по тощему заду. – Не смей зажиматься, сучонок, – прошипел он, снова попытавшись взять крепость с напрыгу. Развернул щенка, поставив раком, принялся натягивать на свой хер. Теперь пацан уже не зажимался, только слабо похныкивал и пытался подтянуть колени к груди. Джек продвигался грубыми толчками, удивляясь, как скоро у щенка всё подобралось после шести здоровых мужиков. Шлепок, вспышка дикого, сумасшедшего кайфа под стоны мальчишки. На белоснежной коже отпечаталась ладонь. Боги, как же он хорош, почти как Саймон! И стонет так же сладко! Джек драл парнишку уже в полную силу, даже не замечая, что что-то меняется вокруг. Сознание его было полностью подчинено владеющей им жажде, голова кружилась и мир менял очертания. Шлепок и ответный вскрик. Какая же тесная задница у парня, просто блеск! Словно у девственника! Шлепок, вскрик. Шлепок, вскрик, тихие всхлипы... Джек Битцер двигался, смеясь в голос, торжествуя победу. Мальчишка принадлежал ему, лишь ему одному. И никого не было больше, кроме них двоих. И тут пацан повернул голову, глядя на него своими огромными глазами. На лице его всё еще поблескивали капли спермы. – Готов ли ты пребывать во мне? Голос как шелест урагана далеко-далеко. – А где я по-твоему? – Джек с силой приложил его по уже полыхающему красным бедру. – Хочешь ли ты быть со мной? – О да! – Джек хохотнул, ущипнув тощую ягодицу. Глаза мальчишки притягивали, сводили с ума, алые пухлые губы выпивали дыхание. Джек не сразу понял, что мир вокруг утратил краски, стал черно-белым и словно бы двухмерным. Последнее, что он увидел, были острые, похожие на иглы, зубы в ухмыляющейся разинутой пасти мальчишки. Так быстро темнеет зимой. День словно взмах ресниц, и вот уже ночь. И почти не слышны звуки за пределом его обители. Но он знает, что всегда есть тот, кто откроет дверь... Он не помнил, как давно оказался здесь. Мгновения лет по сравнению с вечностью, текли как песчинки в песочных часах. Меняя пол, внешность в угоду жажде и желаниям тех, кто был его любовниками и пищей, он был благодарен своему нынешнему Хозяину за заботу и помощь в непростом деле добывания этой самой пищи. Когда-то не так давно, лет сто пятьдесят тому назад, он был уборщиком в этой клинике, наводил чистоту еще тогда, когда это был сумасшедший дом под покровительством церкви Святого Иоанна. Впрочем, что уборка помещений, улиц, что уборка душ, всё было для него близким и родным. Что может быть лучше, чем очищать мир от грязи. Из рук в руки, из сердца в сердце, из объятий в объятия, он всегда переходил от одного к другому. И только тот, кто хранил в сердце чистоту и любовь, мог надеяться стать его следующим Хозяином. Потому что он был богом, а когда и богиней, сотканной из грез и безумия, и из потребности к очищению до существования человеческой расы. Лишь чистое сердце могло удержать его, создать ему удобное и безопасное жилище. Лишь тот, кто любил по-настоящему, мог дать ему пищу и жизнь. И с этим ему везло испокон веков. Память людская сохранила лишь имя богини, которой он явился когда-то к невежественным и жалким существам, некогда населявшим эти земли. Богини, пожирающей нечистоты. Богини, подчиняющейся тому, кто стал для неё богом любви и защиты. Здесь, в этом времени, он встретил Хозяина не так давно, всего лишь около двухсот лет назад. Вначале сложно было довериться ему, жесткому и суровому воину, убийце, считавшему себя слишком грязным из-за страсти к молодым юношам. Их встреча была предрешена судьбой. Джеймс Эдмонтон стал его возлюбленным и Хозяином, и самой жизнью для него. Он сохранял молодость и силу тому, кого любил и очищал, давал ему возможности, о каких и мечтать не могли обычные люди. Взамен Хозяин заботился о нем, любил его, добывал ему пропитание. Когда Джеймсу Эдмонтону пришла человеческая пора умирать, родился Ральф Эшмор, а за ним последовал Том Бенч. Имена менялись, пока не появился Джон Хейден, психиатр с известным именем, искушенный в излечении самых сложных случаев. Человек, у которого возвращались к нормальной жизни даже самые сложные пациенты. Не так трудно пожрать человеческую боль и грязь, пятнающие душу. Это хорошо помогало ему продержаться до прибытия настоящей еды, тех, кто сам был воплощенной грязью и мерзостью, нечистотой пред миром и своими соплеменниками. Он бы не мог сказать, сколько их прошло через его утробу, насильников, педофилов, детоубийц, мучителей и выродков всех мастей, родившихся во зло человечеству. Благодаря той силе, что он дал Хозяину, их стало проще отыскать среди человеческих отродий. Последний, Джек Битцер, был мучителем и насильником детей, и прежде всего своего младшего брата, которого растлил совсем маленьким. Но теперь он никого больше не растлит, не изнасилует и не замучает... После подобных кормлений, как и после групповых, он любил засыпать в объятиях Хозяина, успокоенный, сытый, чисто омытый и завернутый в свежий халат. Иногда Хозяин дарил ему боль, но эта боль была священной для него. Она оседала стонами на его губах, а Хозяин снимал её поцелуями. Эти мгновения он любил больше всего. Неслышно отворилась дверь. Он едва заметно улыбнулся в сгустившемся сумраке, глядя на несколько фигур, вошедших в палату. Дверь закрылась. Он смотрел на высокую тонкую фигуру впереди группы, фигуру того, кто никогда не допустит, чтобы он остался один. – Тощий какой-то, и как вы его трахаете? – недоуменный голос одного из пришельцев разорвал тишину. – Ведь совсем мальчишка! – Ну, сунуть как раз есть куда, – хохотнул здоровенный громила, склоняясь над ним и расстегивая ремни на запястьях и щиколотках, – мне норм. Он протянул руки к Хозяину и тот едва заметно кивнул, приблизившись и рывком стащив его с кровати. Какое-то время он молча смотрел на окруживших его парней, всех как на подбор, здоровых, мускулистых. Были среди них те, кто приходил раньше, были и новенькие, в их число как раз входил тот, что заговорил первым. Неплохой парень, достаточно чистый чтобы очистить его от уже имеющейся грязи, сделать живым и способным радоваться жизни. Такие попадались ему всё реже. Хозяин уже развязывал тесемки на его одеянии, попутно поглаживая спину, зад. Заставил повернуться и опереться о спинку кровати. Тут же чужие руки скользнули по телу, заставляя поджимать пальцы на ногах и бороться с накатившим желанием. Ладонь Хозяина на миг согрела плечо, успокаивая. Он едва заметно двинул бедрами, подтверждая, что готов, улыбнулся темноте, позволяя себе, наконец, открыться и выбрать того, кто насытит его, станет следующей его трапезой позже, когда завершится этот день. И призвать его, как призвал Джека Битцера, а до него сотни, тысячи и миллионы других, загрязняющих мир. В конце концов, глупые человечишки, некогда жившие в этих землях, не зря назвали его... её... Пожирательницей нечистот и Очистительницей Мира.