Take me back to Eden

      Джисон не знал точно, когда это всё началось. Может, в детстве, когда отчим-ублюдок сломал его матери нос и потом под закрытой дверью, над своими вещами, перемежал мольбы о прощении оскорблениями и угрозами? Когда после школы его лучшие друзья, Чанбин и Минхо уехали в разные страны, и общение просто… закончилось? Когда заболела его бабушка, на первом курсе, он в первый раз вылетел с лингвистического, а его тогдашняя девушка назвала его “нытиком и плаксой”? Или когда он, уже вернувшись из армии, узнал, что мама потеряла работу, и про учёбу пришлось забыть, потому что кто-то должен был приносить домой хоть какую-то зарплату? Нет, если честно… Когда профессор Ким высмеяла его перед всей группой. Да, это однозначно стало переломным моментом. Его курсовая работа была прекрасна, он знал это. Сравнение диалектов в поэзии и прозе, учитывая современные стихи и исторические документы, даже написал несколько стихотворений сам, чтобы показать разницу. Он знал, что ярко выступил на презентации. Он знал, что был точно лучше Намхёка, который явно не сам делал курсач и запутался в слайдах. Хёнджин восхищённо хвалил его, когда профессора удалились на обсуждение, Джиён спрашивала, когда он будет публиковаться. Даже один из профессоров пожал руку за “творческое использование диалекта Кёнсандо”. А потом профессора вернулись. “Мы поздравляем с успешной защитой всех , — сухо произнёс профессор Ян, заведующий кафедрой. — За исключением студента Хан. А теперь давайте разберём Ваши работы.” Внутри всё сжалось. Он отдал этой работе год. Обсуждал источники с Ким — та казалась заинтересованной. Вложил душу в каждую строчку, а теперь… теперь она смотрела на него с холодной насмешкой: “Это не лингвистика, а театральное выступление, господин Хан. Ваши стихи никому не нужны, а современная литература не может быть актуальным источником в таком случае. Диалекты изучают научно, а не фантазиями. Тема нерелевантна. Защита не засчитана.” Он даже не смог заставить себя подойти, спросить, что ему делать. Только рыдал в плечо Хёнджина в пустом коридоре, униженный, оскорблённый… сломленный. Ту сессию он так и не закрыл. Лежал дома, не приходя на экзамены, лениво глядя в экран ноутбука, где мелькали кадры знакомых документалок. Чан приходил к нему с едой. Хёнджин пытался заставить готовиться к экзамену по японскому языку — но Джисон не мог. Каждый раз, садясь за лекции, он вспоминал ухмылку профессора Ким… И только думал — ради чего учить? Зачем? Чтобы его снова высмеяли, унизили? В чём смысл, если всё зависит от личного отношения преподавателей? Стало ещё хуже, когда Джисон узнал из третьих рук, что Ким… Просто обиделась на него. За то, что он опаздывал со своей подработки, за то, что он не выбрал ту тему, которую она хотела с ним изначально. Просто обиделась. И, сама того не понимая, разрушила его. Нет, через год он всё же закончил университет. Восстановился, ушёл на другую кафедру, сделал новую дипломную работу, получил за неё превосходную оценку. Но что-то внутри уже сломалось. Окончательно, необратимо. Последний курс был как в тумане. Джисон больше не работал, но часто не мог выйти из дома. Его рвало, когда нужно было показывать наработки по диплому. Он плакал у двери, не в силах открыть её. Мама понимала. Не давила. Просто работала за двоих. Теперь ему было двадцать семь. Он всё ещё был безработным: оказывается, лингвисту с тревожным расстройством, депрессией и страхом выйти из дома было тяжело найти работу. На фрилансе Джисон переводил объявления, описания товаров, редактировал автоматические субтитры. Иногда — стихи. Очень редко. Со стыдом отдавал маме эти крохи, и почти не покидал свою комнату, если только Хёнджин, мама или Чан не заставляли его. Но и с друзьями он виделся всё реже. Хёнджин по-прежнему твердил, что нужно искать работу — но, похоже, не особо слушал, как Джисона трясёт от одного слова “резюме”. Чан был вечно занят и отвратительно счастлив в своих отношениях с милым парнем-танцором Феликсом. Джисон любил эту парочку… но Феликс иногда слишком уж напоминал ему другого танцора, который постил фотки котов и сашими в инстаграме и уже наверняка забыл своего неловкого друга из старшей школы. Джисон почти не писал первым никому, даже своему онлайн-другу Сынмину: с ним было весело, он любил те же игры… Но тоже работал. А Джисон — нет. Да даже выйти погулять было отвратительно: если бы он пошёл с Чанни или Хёнджином, он снова не смог бы заплатить за себя, как ребёнок. Просить деньги у мамы? Ожидать, что друзья заплатят за него? Отвратительно. Зачастую его крохи денег уходили на сигареты. Он начал курить ещё на подработке в фастфуде в восемнадцать, и с тех пор не прекращал. Конечно, он знал, что курение убьёт его рано или поздно, и не хотел умирать, но… Это было недостаточно важным. Недостаточно сильным. И он при новой волне апатии доставал очередную сигарету и открывал окно на кухне, поглядывая на тихую улицу под домом. Дни пролетали незаметно. Он увидел, что вишня цветёт, когда открыл штору в своей комнате. Когда он в следующий раз открыл эту штору — вишня уже отцвела. Более молодой Джисон, с яркими мечтами, с большими надеждами, наверное, написал бы стихи или даже песню о скоротечности жизни. О том, что будет ещё много вишнёвых цветков. О том, что главное — стараться. Этот Джисон только скользнул по дереву пустым взглядом и сел за ноутбук, быстро проглядывая объявления на доске фриланса. Он бездумно подпевал Take me back to Eden, бормоча: “we've no idea what we've got until we lose it”, и уже даже больше не задумывался над словами. И когда его добавили в групповой чат “10 лет с выпуска!” , он даже не читал его. Выключил уведомления — хотя и не выходил из группы, боясь привлечь к себе внимание. Потому что нет, ему нравились его одноклассники. Он дружил с некоторыми из них, а Чанбин и Минхо были вообще самыми близкими для него людьми в школе. Но… Но они все пошли дальше. У Сонхёна уже было двое детей. Ещё несколько девочек из класса тоже хвастались фотками своих малышей. Его сосед по парте, Чанмён, стал успешным телеведущим. Чанбин был востребованным татуировщиком, к которому запись была за месяцы. Минхо… Минхо танцевал и преподавал где-то в Японии, где он и остался после университета. И был Джисон. Заросший, небритый, с мешками под глазами. С заживающими следами царапин от ногтей на руках. У которого каждый день был одним и тем же днём сурка: кофе, немного еды, перекур, ноутбук, немного еды, поиск заказов… Сон. Это было бы унизительно, прийти туда, увидеть, как все вокруг него успешны и счастливы. Обидно было бы слушать их рассказы, и самому только кивать. Больно было бы увидеть на встрече Минхо с его новым, очередным парнем. Так что да, Джисон просто игнорировал чат. И, в итоге, не пришёл и на саму встречу. Ему не нужны были напоминания, чтобы ненавидеть себя.

🐞🐞🐞

      Джисон уже в третий раз перечитывал строчку, сравнивая её на японском и на корейском: “Уникальные самшитовые шкатулки, ручная работа, доставка в течение пяти рабочих дней”. Интересно, будь он уникальной самшитовой шкатулкой, захотел бы его кто-то купить? Написал бы продавцу с вопросом? Поставил бы к себе на полку, любуясь им? Сигарета догорела до фильтра, и Джисон вяло затушил её о кромку пепельницы. Ему нужно было в душ. Нужно было поесть. Нужно было, чёрт возьми, что-то сделать. Но всё, на что он был способен — сидеть в заляпанной кофе растянутой футболке с логотипом университета и чувствовать, как его жизнь утекает сквозь пальцы. Он так редко открывал лайн, что сообщение, пришедшее в день встречи, увидел случайно. Чужой номер, но такой знакомый стиль, такие забытые уже слова:       +82-10-211-0000       Сонджи, почему ты не здесь? Решил обидеть хёна? Саркастично. Чуть насмешливо. Угроза в шутку. Звучало бы раздражающе, если бы не… Если бы это не был Ли Минхо. Наверняка, у него сохранился номер Джисона, тот его не менял уже лет пятнадцать, так что неудивительно, что кто-то смог ему написать. Но зачем? Джисон смотрел на экран. На короткое сообщение. Значит, Минхо и правда приехал в Сеул на встречу. Он не ответил, даже не прочитал. Посмотрел на текст в шторке уведомлений, заблокировал экран. Разблокировал его обратно, проверяя, не ошибся ли он. Вновь заблокировал и швырнул телефон за спину, на одеяло. Думать о Минхо было больно. Он был лучшим другом Джисона, его первой любовью — глупой, подростковой, безответной. Такой, о которой не рассказывают, если не хотят всё разрушить. Джисон и не рассказывал. Никогда. Он искренне радовался за старшего, когда Минхо уехал в Токио, воплощать свои мечты, танцевать, жить полной жизнью. И они даже переписывались каждый день, болтая о мелочах. Но стоило Джисону перестать писать — когда бабушка оказалась в больнице, когда Джису его бросила, когда он вылетел из университета — то и Минхо перестал писать тоже. Может быть, кто-то другой ему рассказал о ситуации, в которой оказался парень, Джисон не знал — у него самого не было сил и желания навешивать свои проблемы ещё на кого-то. Но на этом их общение прервалось на долгие десять лет. Иногда они поздравляли друг друга с праздниками — Минхо честно писал на каждый День Рождения первые несколько лет, Джисон же не всегда. Иногда ставили реакции на истории друг друга в инстаграме, пока младший ещё постил их. Пока ему было, о чём рассказывать другим. И вот теперь Минхо сам, первым написал ему. Зачем, ради чего? Тоже хотел вернуть эту дружбу, оставшуюся в стенах школы? Просто из вежливости?       Следующим утром, когда Джисон только собирался лечь спать, ему пришло ещё одно сообщение. В Инстаграм, куда Джисон постил дай бог раз в год, и то никогда не себя — суши, закаты, цветы. И в этот раз никнейм пользователя был намного более знакомым: парень смотрел каждую фотографию, каждое видео с танцами, на котором был отмечен повзрослевший, возмужавший и всё такой же великолепный Ли Минхо. Каждую историю про парня, которому досталось такое сокровище. И бывшего. И того, что был до бывшего. Но Джисон больше не реагировал. Не писал. Было в целом достаточно знать, что у Минхо всё хорошо, что он занимается любимым делом и встречается с людьми. Что Токио стал ему вторым домом.       t.leeknowsaurus       Жучок, я тебя чем-то обидел? Жучок… Это было уникальное прозвище. Никто его так не звал с тех пор: мама, Феликс и Чан использовали “малыш” или его собственное имя, Хёнджин ласково звал “инопланетянином”, Сынмин иногда шутливо называл “Джоном” из-за никнейма в дискорде.       Второй год средней школы. Его новый друг и сосед по парте, по совместимости самый красивый человек в мире и абсолютный ноль в английском языке, Ли Минхо, провожает Джисона до дома после уроков, потому что они просто не могут перестать разговаривать. Стоит тёплый весенний день, и они вдвоём склоняются над божьей коровкой, которая ползает по одуванчикам. — Ты похож на большого жука, Хан-а, — улыбаясь и показывая свои кроличьи зубы, произносит Ли Минхо. — С этими огромными глазами и лохматыми волосами. У тебя как будто усики торчат. — Я не люблю жуков, — тихо, неуверенно говорит Джисон. — Мне не нравятся насекомые. — Очень зря, ты один из них, — во взгляде Минхо всегда было что-то доброе и ласковое по отношению к Джисону. Как будто он был одним из тех бродячих котов, нуждающихся в доброте и корме по дороге из школы. — Это мило. Это сообщение тоже осталось непрочитанным. Осталось в шторке уведомлений, напоминая о себе, давя воспоминаниями. А он сам ушёл в дискорд, где Сынмин уже играл в Валорант.

      j.one

Минни, вопрос

мне написал…друг. Старый. Очень старый.

спрашивает, почему я не пришёл на встречу выпускников

что делать?

miniverse._ всё-таки не пошёл? ну и что, почему это вопрос?

j.one

ну он написал

я не знаю, что ему сказать

типа, лол, я не пошёл, потому что выгляжу, как чучело в поле?

и потому что вы все крутые и классные

а я, ну, нет?

просто блин, как сказать-то

помнишь, я рассказывал тебе про свою первую влюблённость

miniverse._ окей, я понял ну слушай, ты можешь его загостить, но ты ж сам говорил что ты жалеешь, что вы не общаетесь возьми яйца в кулак и ответь тебя никто не обязывает говорить правду семейные обстоятельства, дела да просто не захотел, ну

j.one

а вдруг я отвечу и всё то вернётся

miniverse._ значит, вернётся сколько ты уже один, три года, четыре? наконец-то переспишь с кем-то

j.one

Минни, блять!

miniverse._ ты знал, кому пишешь

🐞🐞🐞

      Минхо писал ему уже неделю. Уведомления от него копились: от недовольного “я вижу, что ты в сети” до ласково-тревожного “жучок, я волнуюсь, всё нормально?”. Но Джисон не мог заставить себя ответить. Ему было страшно: разочаровать, разочароваться самому. Но когда ему написал Чан, кажется, вариантов не осталось: Чан-хён: Сон, ты опять гостишь людей. Мне написал Минхо. Ты знал, что он в Сеуле? Иногда Джисон забывал, что Чанни знает всех его друзей. Неудивительно, они были вместе с одиннадцати лет: встретились случайно, мгновенно подружились, и с тех пор старший всегда был рядом, так или иначе. Он слушал все стенания Джисона обо всех его влюблённостях, включая тихие рассказы о самом Минхо. Он видел Джисона в его лучших и худших состояниях — от дикого похмелья после дня рождения до вручения дипломов. Он был в той, старой квартире, когда спустя три года после развода пьяный отчим пришёл бить окна, держал Джисона на руках, вызывал полицию и успокаивал их с мамой и бабушкой. Он даже оплатил для Джисона терапевта после той защиты курсовой, а потом несколько месяцев покупал для него выписанные препараты. В общем, Чан был той частью жизни Джисона, тем самым другом, который знал о нём всё. И поэтому в их разговоре не было вопроса “почему”. Был только мягкий упрёк.

вы:

я не знаю, что ему сказать, хён

не уверен, что хочу видеть

Чан-хён: Окей, и почему? Он вот по тебе соскучился.

вы:

блять, хён, ты меня видел

я не могу просто ну, что, сказать, привет, давно не виделись?

Чан-хён: Мне прийти и побрить тебя самому? Вымыть тебе голову? Попросить Ликси накрасить тебя, если решите встретиться? Я могу, Сонджи, если тебе нужно. Просто попробуй ответить, хуже не станет.

вы:

это угроза? кек

вообще-то, можете прийти?

я правда не смогу сам

Чан-хён: Ладно. Жди завтра вечером, еда с нас. Джисон трясущимися руками отложил телефон и потянулся. Всё тело болело: он не тренировался уже несколько лет, если не считать редких попыток сделать растяжку или сидячую йогу, от твёрдого матраса и ужасных поз во сне спина ныла, а руки затекали. Он уселся за компьютер, сгорбленный, как и всегда, и открыл биржу с заказами. Ни одного нормального заказа с японского или английского или наоборот, хотя… Приняв заказ на субтитры на документалку, он с головой погрузился в работу. Адаптировать на английский строительную терминологию было немного забавно, учитывая, что он и сам не понимал и половины. Так что в какой-то момент он обнаружил себя закопавшимся в техническую документацию с головой. Когда субтитры были переведены наполовину, а лучи восходящего солнца коснулись края пепельницы, он выключил ноутбук и рухнул в постель. До дедлайна ещё четыре дня, время было. Недолго полистав рилсы, он включил себе звуки дождя, отбросил телефон и попытался уснуть. В шторке уведомлений всё ещё висели непрочитанные от Минхо. Что, если он изменился? Что, если изменился сам Джисон? Как объяснить, почему он гостил Минхо неделю, почему не пришёл на встречу, почему, почему, почему…       Он идёт по городу, и видит огромное здание, часть которого просто висит в воздухе над улицей. Ему нужно туда: ему сказали, что там, в висящей части, должен быть хостел, где им нужно остановиться. Ему сказали, что там его ждут. Он оборачивается, и понимает, что рядом никого нет. Ни туристической группы, ни друзей. Кто заставит его подняться так высоко? Кто может убедить его оказаться в явно небезопасном здании? Но кто-то ждёт. И ноги сами тянут его к зданию, пока люди вокруг просто стоят, не шевелясь, и пристально смотрят на него. Осуждают ли они его, что он не торопится? Или, может, думают, что он самоубийца? Но не успевает он пройти и квартал, как здание с треском начинает рушиться. Он мечется, не зная, бежать ли ему туда или оттуда: кто-то его ждёт! Кто-то, кто должен был быть в этом непостижимом хостеле на такой высоте! Он делает несколько шагов вперёд, и тут волна бетонной пыли настигает его. Он кашляет… И просыпается.       Уже середина дня. Мама на работе, заказ мог бы подождать. Вспомнив, что сегодня придут ребята, он поднялся, включил музыку потяжелее и принялся за уборку, не выпив даже кофе. Мусор со стола слетел в пакет, как и окурки из заполненной пепельницы, куча заметок по переводу отправилась вслед за ними. Окно было открыто нараспашку, чтобы выветрить въевшийся запах табака и грязного тела, он быстро помыл накопившуюся посуду, кинул одежду в стирку и залез в душ сам. Выходить не хотелось. Горячая вода обжигала кожу, заглушала вечный, бесконечный поток мыслей, больная спина расслаблялась под теплом. Но… Парни собирались скоро прийти. Звонок в дверь раздался, когда Джисон уже снова сел за перевод. Сохранив работу, он открыл двери: — Привет, Ханни, — Феликс, всё такой же жизнерадостный, как и всегда. — Мы с роллами. — Здорово, — Джисон обнял друзей и отошёл, чтобы они могли разуться. — Я заварил чай для вас, идите в мою комнату. Сейчас приду. Они сидели втроём на полу, окружённые коробками с роллами, чашками, салфетками и печеньем Феликса — в этот раз он испёк безе, хрупкое, нежное. Джисон ел медленно, стараясь не думать о том, как дрожат в руках палочки. — Он тебе писал каждый день, да? — спросил Чан спокойно. — Если уж Минхо пошёл ко мне… — Ага, — буркнул Джисон, утыкаясь взглядом в коробку с недоеденными онигири. — Он писал в лайне. В инсте. Даже смску отправил. — Это же здорово, — вставил Феликс с набитым ртом. — Что твой друг помнит тебя. — Не знаю, — Джисон резко вдохнул. — Мы не общались нормально уже десять лет. Вообще не писали друг другу лет пять. Я не знаю, кто он теперь. А кто я, тем более. Феликс мягко потянулся и обнял Джисона, не говоря ни слова. Парень Чана всегда был таким — нежным, тактильным, ласковым. Какое-то время, когда Джисон ещё не был затворником, они даже звали друг друга близнецами и ходили вместе гулять. — Хочешь, я прочитаю его сообщения? Если ты… Не хочешь, — предложил Чан. — Просто открою чат, ничего не буду делать без тебя. Обещаю. Джисон колебался. С одной стороны, он для этого и позвал их — чтобы кто-то поддерживал, помог поговорить со старым другом. С другой же… Ему всё ещё было страшно. Но всё же он кивнул. Чан разблокировал телефон Джисона давно известным ему паролем и пролистал вниз. — Читай вслух, — хрипло пробормотал парень, пытаясь дотянуться до пачки сигарет. Феликс мягко отодвинул его руку, покачивая головой: он не был против курения, но был одним из людей, уговаривавших Джисона бросить. — Ладно, хорошо, — отозвался Чан. — “Жучок, я волнуюсь, всё нормально?” — это вчера. До этого было: “Сонджи, пожалуйста, ответь. Что-то случилось?”. До этого — “Ты в сети. Значит, я могу не подавать заявление о пропаже”. — Прекрати, — пробормотал Джисон, закрывая лицо руками. — Я не могу. — Можешь. Ты уже делаешь это. И ты попросил меня сам, — Чан говорил мягко, но уверенно. — Это уже шаг. Ты молодец, Сонджи. Феликс кивнул, уткнувшись подбородком в колени. — Могу ли я… — Чан повернул телефон к нему. — С твоего разрешения. Я просто напишу, что ты согласен встретиться. Без подробностей. Только если хочешь. Джисон молча смотрел в экран, где были десятки неотвеченных сообщений. Потом кивнул. Чан аккуратно набрал сообщение:

вы:

Привет. Это Джисон. Прости, что не отвечал. Я согласен встретиться. Суббота подойдёт?

И почти сразу — три точки. Минхо был онлайн. t.leeknowsaurus конечно я так рад, что ты ответил! можешь сам выбрать время и место я подстроюсь под тебя — Он... он... — Джисон прижал ладонь к груди. — Я не знаю, почему это так страшно. И вообще… Что мне надеть? Как себя вести? О чём говорить? — Надень, что хочешь, веди себя, как обычно, — сказал Чан просто. — Говори, о чём хочешь. В школе у вас с Минхо вроде как проблем с общением не было. — Они есть у меня сейчас, — пробормотал Джисон, утыкаясь головой в колени. — Ладно. Ладно. Ликс, придёшь в субботу днём? У меня не осталось косметики. Феликс без слов притянул его в объятья.

🐞🐞🐞

      Джисон дописал субтитры ближе к утру. Выдержки из судебных заседаний, рассказы о нарушениях строительных норм и запоздалые извинения пострадавшим всё ещё гудели в голове, когда он прикрепил файл и нажал «отправить». Деньги пришли почти сразу: достаточно, чтобы подкинуть маме немного на еду, запастись сигаретами и, может быть, заплатить за двоих в кафешках, как они с Минхо делали в старших классах. Курочка. Потом кофе. Потом, если останется, мороженое или что-то сладкое. Ритуал, который остался где-то в прошлом, как и сам Минхо. Феликс пришёл пораньше, с полным рюкзаком косметики и весёлой решимостью сделать из Джисона человека. Пока он возился с консилером и тоналкой, Джисон чувствовал себя чем-то вроде артефакта, который бережно реставрируют — не для выставки, но просто чтобы он не рассыпался окончательно. Как прекрасные музейные картины, которые нельзя коснуться и пальцем. Вот только он не был прекрасным. — В зеркало не смотри, пока не закончу, — предупредил Ликс. Когда всё было готово, Джисон всё же посмотрел. И, надо признать, выглядел... нормально. Более-менее. Мешковатая кофта скрыла измождённые плечи и исцарапанные руки, старые, но чистые джинсы сидели лучше, чем он помнил. Хотя когда-то и кофта, и джинсы, были впору… Но не теперь, не на исхудавшем мягком теле. Волосы — пусть и длинные, как у подростка в бунтарской фазе — выглядели прилично. Тёмные круги под слегка красными после бессонной ночи глазами стали светлее, будто бы он на самом деле нормально спал. Он всё ещё не нравился себе. Он себе вообще ужасно не нравился. Но был готов признать — Феликс постарался. Лучше Джисон выглядеть бы не смог.       Джисон пришёл на детскую площадку между их квартирами слишком рано, как и всегда теперь. Когда нечем заняться, опаздывать довольно сложно. Он сел на старые качели — те самые, что скрипели и в их школьные годы — закурил и переключил песню. Каждая строчка Atlantic отзывалась в его душе, каждое слово задевало за душу. Спасибо Сынминни за то, что показал ему эту группу. Он всё ещё курил и думал, не уйти ли, когда увидел знакомую фигуру вдалеке. Шёл Минхо. За пять минут до времени. Конечно. И он был... невероятен. Всё в нём выглядело дороже, чётче, правильнее — от фиолетовых волос до широкой походки. Джисон почти забыл, как тот двигался: кошачья лёгкость, будто каждое движение отрепетировано. Лицо... осталось тем же. Та же мягкая усмешка, те же внимательные глаза. То же мягкое объятие, как и в школе. — Жук, ты куришь? — это был первый вопрос. Голос остался тем же, высоким, мягким. Джисон пожал плечами, стряхивая пепел. — Уже девять лет, — сказал он, и сам себе удивился, насколько буднично это прозвучало. Минхо кивнул. Ничего не сказал. Но взгляд... он что-то искал в Джисоне.       Второй год старшей школы. Они сидят дома у Минхо, и старший показывает ему пачку сигарет, стянутую у отца: — Слушай, Сон, как думаешь, почему папа делает это? — Мама говорит, что если бы не курила, она бы прибила меня при очередной выходке, — лениво ухмыляется Джисон. — Вроде бы, её это успокаивает. — У нас контрольная по математике завтра, — смеётся Минхо. — Попробуем успокоиться? Они зажигают одну сигарету, прячась за балконным ограждением. Кот Минхо, маленький Суни, смотрит на них из гостиной, неодобрительно, слегка насмешливо. Первым пробует Минхо, и тут же закашливается, выплёвывая в свою толстовку горький дым: — Боже мой, ну и гадость. Как они это делают? — Дай попробовать, — Джисон вырывает сигарету у старшего и тянет её. Он тоже закашливается, во рту мгновенно становится сухо, горько, отвратительно, горло сжимается от неприятия. — Блять, выкину мамины сигареты завтра же! Они смеются, тушат сигарету, аккуратно выкидывают её на самое дно мусорного мешка и вновь смеются, пока вместе чистят зубы и полощут рот в ванной Минхо. Их родители всё равно косо смотрят, потому что табачным дымом пахнут одежда и волосы подростков.       Не говорить же, что Джисон курит, чтобы непроизвольно не царапать себе руки в очередном приступе тревожности. Что лучше в его пальцах будет никотиновая палочка, заполняющая лёгкие успокаивающим ядом, чем собственная кожа. Потому что Джисон изменился со школы, и это больше не тот лёгкий и весёлый Джисон, который обещал выкинуть мамины сигареты (но всё равно не сделал этого). — Как твои мама, бабушка? Джисон оттолкнулся ногами, заставляя качели раскачиваться сильнее. Минхо не сел, так и стоял рядом, ожидая его. Всегда впереди, всегда ждёт отстающего. Парень помолчал немного — и почему он думал, что кто-то другой рассказал Минхо? Нет, нет. Никто не говорил. Как и он сам. — Мама в порядке, работает теперь учителем в школе. А бабушка… её нет. Те же девять лет. — Прости, — на лице Минхо было лёгкое смущение и замешательство. — Всё нормально, много лет прошло, — почти не соврал Джисон. Они пошли к первому кафе. Взяли курицу, как когда-то в школе. Потом ко второму, где теперь вместо чая с тапиокой была кофейня. Потом к третьему. Минхо не позволил даже достать карту, оплатил всё сам. Всё как раньше, но будто через стекло: тепло — но не совсем настоящее. Джисон говорил мало. Раньше он не мог заткнуться, а теперь слова давались с трудом. Он сказал, что закончил универ, что у него диплом переводчика. Что работал в фастфуде несколько лет. Что его друзья — в основном с учёбы или из онлайна. Про Сынмина из игр, про Хёнджина, который изучал иностранную литературу, а теперь дизайнер. Про Чана, который по-прежнему пробивается в музыку, и его милого парня-танцора. А про себя нынешнего — почти ничего. Потому что нечего было рассказывать. Минхо говорил больше. О Чанбине — татуировщик, давно уже в Сеуле. О танцах. Об участии в конкурсах, концертах. О преподавании. Всё это Джисон знал и так, он десять лет следил за соцсетями Минхо. Но слышать это от мужчины было как-то по-другому, более близко, более радостно. И в каждом слове — мечты, сбывшиеся, как в книжках. А Джисон слушал. Радовался за него. — Ты совсем не изменился, жучок, — сказал Минхо под конец. Ласково, спокойно, как говорил когда-то. — Просто стал… тише, взрослее. Куришь вон теперь. — Это плохо? — Джисон не поднимал взгляда от чашки с допитым кофе. Осуждал ли его Минхо? Понял ли, насколько сильно Джисон скатился по сравнению с ним? — Нет. Просто необычно, — улыбнулся мужчина. — Ты же знаешь, для меня ты всегда хорош. Странная фраза для человека, который не видел Джисона десять лет. Такая странная… Они шли молча последние два квартала до дома Джисона, пока Минхо не сказал почти у подъездной двери: — Только пообещай, что не будешь больше игнорировать меня, мелкий. И… давай ещё увидимся. Через пару дней? Джисон только кивнул в ответ. Что-то внутри всё ещё сжималось от страха, но он кивнул. В конце концов… Они погуляли. И мир не рухнул. Пока что.

🐞🐞🐞

      Сначала Джисон думал, что это ненадолго. Что он быстро наскучит Минхо, что тот уедет обратно в Токио, что они перестанут общаться из-за сухости и усталости Джисона, как и тогда, десять лет назад. Он не считал себя интересным собеседником. Ему казалось, что в каждом его сообщении читается: "мне нечего дать". Что Минхо должен чувствовать это: он ведь такой внимательный, такой умный — рано или поздно всё поймёт. И уйдёт. Но почему-то это продолжалось. Минхо писал ему по несколько раз в день, кидал мемы и фотографии своих котов (“помнишь Суни? Он такой большой теперь, ещё и с двумя братьями!”), скидывал видео, где он танцует, ещё совсем молодой — под песни, которые Джисон любил. Выходил с ним погулять по Сеулу. Смеялся, как раньше, будто не замечал, как неловко Джисон себя чувствует в собственной коже. А Джисон не понимал его. Не понимал, зачем продолжать это общение. Что в нём такого — в этом депрессивном скучном безработном, который иногда не мог заставить себя ответить на сообщение по три дня подряд? Минхо ведь уже должен был догадаться, учитывая ужасный график сна младшего, его скомканные ответы, его отмазки, когда речь заходила о кафе или заведениях подороже. Джисон не чувствовал себя достойным. Он не чувствовал себя вообще. Но отказать старшему Джисон просто не мог. Как ему однажды сказал Сынмин, “ты как кактус, у которого не выросли иголочки. Название осталось, как и предупреждение ‘не трогать’, но иголок-то нет”. Наверное, это было близко к правде. Он никогда не умел говорить “нет”, никогда не мог защитить себя — только прятался, как броненосец, разве что вместо крепкой брони у него была тонкая бумажная кожа. Да и… ему нравилось. Честно нравилось. Минхо был таким же, как и тогда: уверенным, умным, нежным, добрым, немного странным. Только красивее. Взрослее. Успешнее. Богаче, словно из другого мира, до которого Джисон уже не дотягивался. А может быть, вообще никогда не дотягивался, просто раньше не понимал этого. Он не мог избавиться от мысли, что всё это — ошибка. Что Минхо скоро одумается. Что вскоре скажет: "извини, я был не в себе, когда писал тебе после той встречи" — и исчезнет. Сынмин сказал, чтобы Джисон просто плыл по течению. “Если нужно будет поговорить обо всём — вы поговорите. Но пока что наслаждайся. Тебе это явно нужно”. Хотя Джисон не пускал Минхо домой. Ни разу. Даже не намекал, что можно. Это была та же квартира, что и в старшей школе — но теперь прокуренная, заваленная одеждой, тусклая, несущая на себе следы полной неспособности Джисона заботиться о себе. Его неспособности заработать, даже на мелочи. Кран в ванной подтекал, обивка компьютерного стула давно превратилась в обрывки, стол на кухне качался и держался только за счёт свернутой картонки под ножкой. Это место пахло поражением. Он не мог вынести мысли, что Минхо увидит его таким. Поэтому он удивился, когда в один из дней, спустя месяц после приезда, старший позвал его к себе. Минхо жил один, родители оставили ему эту квартиру и переехали туда, где потише. Ну, как один — у него были те самые три кота, фотографии которых занимали огромную часть переписки. Неужели мужчина совершенно не собирался возвращаться в Токио? — Сегодня я готовлю, — улыбнулся он, забирая у Джисона ветровку и показывая пальцем на тапки. — Лучше надень, иначе твои носки через пять минут будут в шерсти. Одежда, кстати, точно будет. — Хён, я… — смущённо начал Джисон. — Аллергия? Я помню, — кроличьи зубы обнажились от более широкой улыбки. — На кухне есть пачка, я купил. Удивительно, насколько много мелочей о нём помнил Минхо. Джисон ожидал, что старший забудет, что его мозг должен быть занят куда более важными вещами… Но нет, вот она, пачка таблеток, тех же самых, что когда-то в этой квартире лежали перед каждым приходом младшего. Он не знал, что с этим делать. Каждый раз, когда Минхо делал что-то хорошее — просто, буднично, без усилий — внутри Джисона будто скручивался тугой узел. Он не мог поверить, что достоин внимания, тем более такого искреннего и нежного. Часть его раз за разом пыталась найти подвох: зачем? почему? когда это закончится? почему Минхо всё ещё здесь? — Спасибо, хён, — отозвался Джисон тихо. Где-то в горле застрял ком. С плиты пахло чем-то знакомым, и он заглянул в кастрюлю: это был простой рамён, не острый — он не переносил острого, и Минхо всегда готовил для него с половиной специй.       Последний год старшей школы. Экзамены заставляют Джисона не вылазить из библиотеки и спать так мало, что его синяки под глазами становятся постоянными, и его друзья выглядят не лучше. Чанбин всё время лохматый и похудевший, Минхо часто говорит, что у него всё болит после танцев. Но иногда они отдыхают. Они вдвоём сидят в комнате Джисона, и Минхо пытается на его древнем компе пройти уровень в Портал 2 перед тем, как снова начать заниматься. — Тут же не так сложно, — хихикает он, откидываясь на стуле. — Что ты там не осилил? — Хёнам не пристало издеваться над своими донсэнами, — улыбается Джисон, протягивая обещанную за уровень заваренную лапшу. — Кстати, это последний, больше не проси. — Что? — игра тут же ставится на паузу, Минхо разворачивается всем телом. Он выглядит сердитым. — Ты скормил мне последний рамён? — Э-э, да, я же обещал, — Джисон неловко трёт затылок. — И на улице дождь… — Пошли, — Минхо уже у двери, ищет неудобные пластиковые тапочки. Он лохмат, в домашней одежде, как и Джисон, у них заколоты чёлки смешными заколками в виде жуков, чтобы не падали на лоб. — Идём, придурок, хён купит тебе еды. — Минхо! — Джисон может только бежать вслед за старшим, в его собственных тапочках уже хлюпает вода. — Ты не обязан… В ближайшем магазине у дома на них смотрят странно, но им весело: они сырые до нитки, в тапках, и у них в руках куча закусок, несколько рамёнов и пачка растворимого кофе: Минхо так часто у Джисона, что выпил последний, так что он сам покупает новый. Потом они, замёрзшие, раздетые до трусов и укутанные в один плед, валяются на кровати Джисона и смотрят клипы Shinee. Перед ними стоит горячий кофе, рамён, а тетради свалены где-то в углу, забытые.       Теперь они сидели на диване в гостиной Минхо. Уже не было этих подростковых шутливых перепалок, их одежда была сухой, а на телевизоре мелькали кадры из аниме — Госпожи Кагуи, которую Джисону до этого не с кем было смотреть. Он сидел слишком прямо. Плечи всё ещё были чуть приподняты, как будто ждал, что придётся оправдываться. Или собираться и уходить. Или извиняться — заранее, за то, что он не такой, каким должен был быть. — Сонджи, что с тобой? — вдруг спросил мужчина, всем телом разворачиваясь к Джисону. Один из котов, кажется, Дори, с недовольным мявканьем спрыгнул с его коленей. — Я могу помочь? Что он скажет? Что каждое утро ему хочется остаться под одеялом, потому что иначе на него обрушится мир, который он не выдерживает? Что он боится даже нормальных вещей — вроде похода в банк, открытия сайта с вакансиями или звонка другу? Что он иногда и не встаёт даже, включая музыку через наушники и читая одни и те же книги год за годом? — Чем? — это не издёвка, нет, просто Джисон действительно не понимал. Чем ему помочь? Найти за него работу? Выходить за него из дома? Силой засовывать в него успокоительное и делать за него упражнения на заземление, когда он снова испытывал панические атаки при подаче резюме? — Не думаю, что ты сможешь, хён, уж прости. — Жучок, — тёплая ладонь легла на его колено. Глаза Минхо были такими встревоженными, такими тёплыми — как Чанбин вообще мог говорить в школе, что Минхо пугающий? — Правда. Чем угодно. Грудь снова сдавило, уже болезненно, от нежности, которую он не знал, как принимать. Он не знал, как быть рядом с тем, кто не отталкивает его, не раздражается, не устаёт. Глаза были горячими… Но сухими. Джисон не плакал уже несколько месяцев. — Неважно, Минхо, — пробормотал Джисон себе под нос, глядя на руку на своей ноге. — Забей. Минхо лишь вздохнул и отжал паузу, продолжая поглядывать на младшего.

🐞🐞🐞

      Минхо уже два месяца жил в Сеуле. Минхо уже почти два месяца вытаскивал Джисона из дома — в прямом смысле. На улицу, в кафе, за лапшой, на набережную. Он не делал из этого ничего особенного. Просто приходил, просто звонил, просто выносил его на свет. И каждый раз, когда это случалось, Джисону казалось, что его собирают заново. Он мыл голову чаще — не потому что хотелось, а потому что не хотел, чтобы Минхо заметил, как всё плохо. Он чистил зубы, потому что рядом со старшим было неловко пахнуть куревом и утренним дыханием. Он даже иногда принимал ванную, где с тоской смотрел сквозь зелёную воду на мягкий живот и бёдра, на худые руки, испещрëнные следами от ногтей. Он пытался отвечать в мессенджере — быстрее, чем обычно, не так скомканно. Мама однажды спросила, увидев, как Джисон накидывает ветровку: — У тебя кто-то появился? Он тогда пожал плечами, и честно ответил: — Минхо вернулся. Мы часто видимся. И почему-то ей хватило. Она больше не спрашивала. Только смотрела чуть мягче, чуть внимательнее, как будто что-то знала. Впрочем, она и знала. Это она спросила у Джисона на кухне, заполненной сигаретным дымом, когда ему было шестнадцать, не влюблён ли он в Минхо. И тогда он сломался, признался, объяснил, что это не может быть взаимно… И мама приняла, поняла. Никогда не делала проблемы из того, что Джисон встречался как с девушками, так и с парнями. Только иногда спрашивала, уже потом, когда бабушки уже не стало, и даже после той защиты — как там Минхо? Никак. Он не знал. Всё, что у него было — счастливые картинки в соцсетях и, видимо, так и не угаснувшее, глупое чувство из старшей школы. Он чувствовал это в том, как мурашки бежали под кожей, когда он видел Минхо перед своими окнами. В том, как сердце спотыкалось, когда видел имя контакта на экране. Как смеялся ярче, чем почти всё последнее время. Как наблюдал за ним через отражения, ловя каждое движение широких плеч — как тогда, в старшей школе.       Второй год старшей школы. Они сидят компанией в доме Чанбина — богатом, у Бинни люстра и высокие потолки, а ещё кофемашина и огромный телевизор во всю стену. Сонхён и Чанмён вышли на улицу покурить, а Джисон, Минхо и Чанбин сидят в гостиной, выбирая диски: — Так, кто-то из вас уже смотрел седьмого Гарри Поттера? — спрашивает Бинни, не оборачиваясь. И слава всем богам, потому что Джисон пялится, так сильно пялится на Минхо, что у него болят глаза. Он не тонкий, ничуть: он знает, что Минхо ему нравится, и думает, что об этом знает половина школы, потому что он смотрит всё время. Когда сильный и спортивный Минхо так плохо играет в волейбол, он пялится. Когда Минхо выступает на сцене с танцами, он пялится, кричит и апплодирует громче всех, вызывая лёгкие смешки у одноклассниц. Когда Минхо просто вот такой, домашний, с растрёпанными волосами и в свободной одежде, Джисон тоже пялится. — Хан-а, — Минхо наклоняет голову с ухмылкой. — Разве не ты тут главный фанат? Смотрел? — А, нет, только читал… — Джисон смущённо трёт нос. — Он был только в кино пока что, и у меня не было денег… Ну, вы знаете. — Тогда смотрим Гарри Поттера, — улыбается Чанбин, наконец, оборачиваясь. Джисон заставляет себя смотреть в экран. — Мама оставила нам целую тонну жареной курицы, кто-то из вас, нахлебников, принёс колу?       И всё равно было проще считать, что ничего не происходит, ведь Минхо, кажется, не замечал. Он был заботливым другом, как и тогда много лет назад, но… Всё ещё даже не ближайшим, ведь до сих пор не был в курсе, что Джисон безработный. Не знал, что Джисон не может заставить себя почистить зубы и надеть чистую одежду. Не догадывался, в каком бесконечном болоте Джисон живёт. Но и сам Минхо был немного… странным. Ходил утром на тренировки, днём и вечером звал Джисона, и ни разу не упоминал о возвращении. Коты обжились в его квартире, он купил новую посуду и даже пепельницу на балкон для младшего… — Почему ты не в Токио? — спросил Джисон, когда любопытство окончательно одолело его. Они сидели на кухне Минхо, и старший готовил для него сашими. Начиналось лето, оранжевые лучи солнца били в глаза, сильно пахло растворимым кофе и шоколадным печеньем. Нож на мгновение дрогнул над рыбой, и мужчина чертыхнулся, откладывая слишком толстый кусок в сторону. — Уволился. — Почему? — Просто не хотел там больше быть. Соскучился по дому, знаешь. Джисон пристально посмотрел на невозмутимое лицо: неужели, могло что-то случиться, что заставило непоколебимого Ли Минхо отказаться от этой мечты так же, как он когда-то отказался от своей? — Я через Чана ищу что-нибудь здесь, — сказал Минхо, не оборачиваясь. — Школы, агентства. Может, получится устроиться к ним. Да и кто тебя будет кормить, если я снова уеду, а, хомяк?       Первый год старшей школы, на улице барабанит ливень. Они лежат на кровати Джисона в его комнате, где-то за стеной ходит бабушка, на древнем компьютере бесцельно крутится очередная серия Тетради Смерти. Они оба смотрели её не один раз, и точно знают, что до переломного момента ещё несколько серий. — Я сегодня облажался на танцах, — тихо мычит Минхо, запуская свои пальцы — короче, чем у Джисона, с тупыми ногтями, очень мягкие — в волосы парня. Джисон лежит у него на животе, просто засыпая под прикосновениями. — Учитель Пак сказал, что я совсем не контролирую ноги. — Что он понимает, — вздыхает Джисон, прикрывая глаза. — Видел бы он меня. — Да, ты совсем неуклюжий, — живот старшего вибрирует от смеха. — Как ты получил эту ссадину на коленке, Сонджи? — Трещина в плитке. Так мне надрать твоему учителю задницу? — Не нужно, жучок, я просто потренируюсь больше, — пальцы начинают чесать где-то за ухом, и Джисон поворачивает голову, чтобы было удобнее. Его волосы грязные, но Минхо не жалуется, и он тоже не будет. — В конце концов, это моя мечта. — Хм, — когда мальчик открывает глаза, то сразу встречается взглядом со старшим. — А я вчера перевёл ещё одну песню Линкин Парк, из нового альбома. Castle of Glass такая красивая! Хочешь послушать? — Конечно, — Минхо не особо любит альтернативный рок и Линкин Парк в частности. Но он любит Джисона, поэтому он слушает. И вдруг до Джисона дошло… Минхо, вероятно, совершенно не был в порядке. Он звал Джисона каждый день вовсе не потому, что хотел, а потому, что ему больше нечего было делать. Как сам он, когда заходил по вечерам в Дискорд от скуки и ловил Сынмина, чтобы сыграть пару игр. И с той же ясностью пришло осознание: Джисон просто… удобный. Всегда был свободен, не напоминал о работе и Токио, не заставлял ничего делать. И если бы Джисона не было, наверное, Минхо бы стремился к чему-то более важному, нужному, полезному. В голове внезапно начали играть строки из Granite, болезненные, знакомые: “you gave me nothing whatsoever but a reason to leave, you say you want me, but you know I'm not what you need”. А он? Ждал от Минхо чего-то, хотел, чтобы его вытащили, чтобы ему помогли. Зачем он здесь? Он не может помочь. Чёрт возьми.

🐞🐞🐞

      Он знал, что Минхо не идеален. Конечно, знал — “все мы не идеальны”, вот это вот всё. Но одно дело знать, и совсем другое — вдруг понять. Вдруг увидеть, в абсолютно бытовом моменте, как Минхо откладывает медосмотры, не продлевает страховку, так и не оформляет корейские права. Не потому, что бунтарь. Не потому, что не может. А потому что… просто не делал. Забывал. Терял бумажки. Джисон смотрел и недоумевал: тот ли это самый Минхо, который жил в его голове последние десять лет? Всегда аккуратный, внимательный, не бросавший дела? Нашедший свою мечту, шедший к ней, живший ею? Но вдруг Джисон просто слишком идеализировал Минхо за то время, что они не виделись? Просто забыл о том, как…       Третий и последний год старшей школы. Внезапно, они ссорятся, и довольно сильно. Джисон хочет пойти на лингвиста, стать поэтом или писателем. Он всегда любил игры слов, разные языки, и ему так нравится, как можно выразить свою мысль сразу на японском, корейском, английском, может быть, даже испанском или французском, и везде это прозвучит по-разному. Он учит языки, посещает бесплатные языковые курсы (из-за стоимости школы денег в семье не хватает даже на обеды) и помогает Минхо с его японским. Минхо же мечтает танцевать. Его место — в центре внимания, Джисон всегда знал. Он убивает своё тело на многочисленных тренировках, но при этом… При этом он не беспокоится об остальном. Скоро экзамены, а он не начинал даже готовиться к гуманитарным предметам. — Не иди сегодня, — он хватает старшего за руку, когда тот начинает отходить от подъезда Джисона. — У тебя болит нога, не иди сегодня. И скоро экзамен по литературе. — Почему? — на лице Минхо написано искреннее удивление. — Тренировка же. — У тебя болит нога, и скоро литература, — упрямо повторяет Джисон. — Останься со мной, сварим лапшу, посмотрим фильм. А потом я тебе помогу с подготовкой. На лице Минхо начинает проступать раздражение, быстро перерастающее в злость, когда его так и не отпускают. — Эй, я должен! Ты думаешь, твои языки и литература важнее этого?! — Чёрт возьми, да! — наверное, лицо Джисона выражает его искреннюю обиду. — У тебя будут проблемы в школе, если ты не сдашь! — Значит, я брошу школу, — рявкает Минхо, вырывая руку. — Танцы важнее. И Джисон остаётся смотреть, как старший уходит, слегка прихрамывая, готовый бросить подготовку к экзаменам, школу… Его.       В те годы Джисон думал, что, наверное, именно так живут взрослые. Творцы. Те, кто знает, чего хочет. Минхо в Токио в какой-то момент почти перестал нормально отвечать на его сообщения — а он, дурак, верил, что это потому что старший улетел туда, где у людей есть сцены, а не сессии, хореография, а не курсовые. И он, Джисон, просто не вписывался. А сейчас Минхо был рядом. Жарил тофу, делал для Джисона десерт без молока, чтобы младшему не стало плохо, опустошал для него пепельницу на балконе… И при этом снова не подал заявку на оформление водительских прав. Снова пропустил визит ко врачу. Джисон сидел и думал о том, какой же Минхо неидеальный. Как он забывал о себе и действительно важных вещах, как… Ребёнок? Как сам Джисон? На мгновение его отпустило. Может быть, рядом с неидеальным, забывчивым Минхо, у которого тоже пропала его мечта, не нужно было стараться? Может быть, не нужно было желать, чтобы старший им гордился, потому что иногда в нём самом гордиться нечем? Может быть, можно было просто быть рядом, как два неудачника… “Either born in Hell or heaven-sent, either way, I'm into it.” Да, Минхо был не кислотой и не щёлочью, как в той песне, Alkaline. Нейтрален, со своими плюсами и минусами. Но… Господи, каким же Джисон был мудаком. Почему он вообще радовался? Чему? Тому, что кто-то мог заболеть, потому что в очередной раз решал “посплю — пройдёт”, так же, как и он? Тому, что близкий ему человек так же, как и он, забил на собственную жизнь, но почему-то помнил про аллергии Джисона? Тому, что Минхо вновь выбирал заботу о нём — в ущерб себе? Он всегда думал, что Минхо идёт вперёд, а он, Джисон, просто идёт сзади, тащится, иногда отставая. И внезапно меньше всего на свете ему хотелось, чтобы Минхо остановился и подождал — потому что если ждать его, такого незначительного, можно просто упустить всё. Как упустил он сам. Нет. Он должен был хоть чем-то помочь старшему, раз не мог помочь даже себе. Пусть хоть один из них покинет это болото — и это уж точно не будет Джисон.       Ему нужно подняться к Чану и Феликсу, это пятый этаж дома. Лифт, который всегда был таким технологичным, крутым, вдруг становится открытой площадкой, держащейся только на четырёх колеблющихся опорах в воздухе, и он не останавливается на этажах. Не будь Джисону так страшно, он бы попытался вспомнить, как назывались те старые немецкие лифты без дверей и остановок, или пошутил бы, что это похоже на какую-то игру. Но нет, он в ужасе смотрит на удаляющийся от него первый этаж, на направляющие, на тросики по бокам. Кто-то снизу говорит ему мягким, высоким голосом, что он может просто дождаться спуска. Что не нужно двигаться. Что этот кто-то поймает его. Джисон не знает, кто это, но он хочет верить этому голосу, потому что когда он сойдёт с лифта — тот изменится, станет нормальным, безопасным. Должен стать. Но Джисон проснулся раньше, чем платформа начала спускаться.

🐞🐞🐞

Пару лет назад Джинни оформлял интерьеры для крупной развлекательной компании: айдолы, телешоу, актёры, вот это вот всё. Поэтому у него сохранились знакомые оттуда, до сих пор иногда обращались к Хёнджину за советом для клипов или съёмок. И, наверняка, этой компании всегда были нужны хорошие танцоры. Великолепные танцоры, способные обучить даже дурака. Хёнджин не удивился просьбе, просто скинул контакт и шутливо пригрозил — если номер этой девушки из отдела кадров станет публичным, Джисону не жить. Парень только посмеялся и переслал контакт Минхо. Это было так просто — и так невыносимо трудно. Потому что с этого момента началось движение. Минхо, который до этого болтался между их прогулками и ужинами, вдруг прошёл медосмотр, собеседование, потом начал каждое утро проходить мимо окна Джисона со спортивной сумкой. Переоформил, наконец, права. Иногда после работы он был потный, хмурый, молчаливый. Но чаще всё же радостный — как будто нашёл свой ритм снова, как будто вспомнил о своей мечте. Понадобилось совсем немного времени, чтобы ему дали учеников. — Есть там один, — сказал Минхо как-то вечером, помешивая рис. — Мелкий, но такой упрямый, пока что слишком зажатый, но всё равно старается. Очаровательный мальчишка. Так впервые появилось это имя — Чонин. Один из его учеников, молодой айдол из пока не популярной группы. Минхо упоминал его мимоходом, между просмотром фильмов и разговорами за чашкой кофе, но с такой интонацией, будто вспоминал себя. Или кого-то очень родного. Он говорил слегка недовольно, хотя в кошачьих глазах виднелось тепло: — Я сказал ему, что технику можно поправить, а вот упрямство и стремление — это уже то, что нужно. Так малыш покраснел, будто я ему комплимент года сделал. Джисон слушал и улыбался, скрывая лёгкую ревность к этим милым похвалам. Потом отворачивался и долго смотрел в экран, где ничего не происходило. Просто пустая домашняя страница. Потому что во всех этих разговорах… Чего-то не хватало. Чего-то, что раньше в Минхо точно было.       Третий год средней школы. Минхо возвращается с тренировки и забегает к Джисону домой, счастливый. — Я прошёл! Сон, я прошёл на городской конкурс! — он поднимает младшего и кружит его в воздухе, пока мама посмеивается из дверей кухни. — Учитель сказал, что если мы выиграем, то он нас отправит на национальный! — Поздравляю, а теперь поставь меня, придурок, — смеётся Джисон. Он счастлив, на самом деле счастлив за своего друга. — Пошли в комнату. Они бросаются на кровать Джисона, и Минхо тут же возбуждённо начинает рассказывать: — Если я выиграю национальный в команде, меня заметят! И тогда я и правда смогу стать танцором! — Это то, чего ты хочешь? — Джисон наклоняет голову набок, улыбаясь. — Может, всё-таки айдолом? — Я люблю танцы, ты, жук, — ловкие пальцы старшего больно тыкаются под рёбра Джисона, и тот обиженно кричит, получая в ответ смех и стук в стену от бабушки. — Это моя жизнь! — Как скажешь, хён, — фыркает младший в ответ. — По бутерброду? Только сначала вали в душ, от тебя воняет. В его рёбра снова впиваются пальцы. Бабушка снова стучит. Тогда в Минхо была жизнь. Он любил танцы, обожал их, думал, что без этого его не существует. Но сейчас, несмотря на работу (которая снова сделала так, что Джисон остался за спиной, позади), Минхо будто бы всё ещё был… Потухшим. Минхо же мечтал об этом! Так почему теперь выглядел так, будто бы извинялся за каждый свой шаг? Почему теперь казалось, что он анализирует каждое своё действие, неловко рассказывая о своих взаимодействиях с учениками? Почему даже в разговорах об этом маленьком айдоле сквозила неуверенность? И вместе с тем в душе пышным цветом цвела горькая, обжигающая ревность. К Чонину и его таланту, к тому, что айдол постоянно был в зале с Минхо — в том месте, где Джисон всегда чувствовал себя лишним. К другим ученикам, наблюдавшим за точными, захватывающими движениями старшего. К их жизни — не останавливающейся, быстрой, яркой. Но почему вообще Джисон должен был быть таким самовлюблённым ублюдком? Таким эгоистом? Он же любил Минхо, разве нет? Он сам нашёл для него этот контакт. Тогда почему он смел думать о том, что старший вновь оставит его позади? Потому что настоящая любовь должна была быть не такой. Он не должен был ревновать. Не должен был завидовать. Должен был… помочь идти вперёд. Не оборачиваясь. Снова.

🐞🐞🐞

Но Минхо всё ещё почему-то не хотел оставлять его позади, несмотря на работу. Писал и звонил, звал к себе, звал гулять. Зачем? Разве у него не было теперь этих милых учеников во главе с Чонином, о которых нужно было заботиться? Разве он не уставал после работы? Но Джисон не мог сказать “нет”, даже если не видел, что Минхо хоть как-то отличает его от Дори, своего младшего кота из приюта. Приходил, когда ему писали, ел, когда ему готовили… Смотрел на видео из танцевального зала, когда ему показывали.       Минхо движется так, будто хочет доказать ему что-то. Его движения текучие, плавные: поворот бедра, изгиб спины, взгляд, который ловит и не отпускает. Музыка пульсирует, и Джисон чувствует, как его сердце бьется в такт. Почему-то на Минхо не его тренировочные штаны и футболка, а кожаные штаны из тех видео из Японии, и невероятная, обтягивающая чёрная рубашка. Джисон не понимает, где он — похоже на танцевальную студию Минхо, те же красные стены и зеркала, но… Что-то не так. Всё туманное, расплывчатое. Студия сужается, стены исчезают, и вот танцор уже ближе — слишком близко. Минхо скользит к Джисону, с каждым шагом стирая расстояние. Его дыхание теплое, глаза горят, а движения становятся медленнее, но тяжелее. Танцор опускается на колени Джисона, его руки касаются худых плеч — легко, скользяще, возбуждающе. Их взгляды сталкиваются, и в этом мгновении нет слов, только жадное, почти осязаемое желание. Минхо наклоняется ближе, его губы парят в миллиметре от губ Джисона, и младший чувствует, как его собственное тело отвечает — жарко, безудержно. Джисон проснулся на влажных простынях, его возбуждение болезненно, его дыхание сбито. Какого, блять, чёрта? Он что, только что видел в своём первом за несколько лет мокром сне… Минхо?! Он возбудился, тоже впервые за последние пару лет, на своего лучшего друга, который никогда не ответит взаимностью?! Джисон переверернулся на кровати и застонал от боли в спине и почти забытом ощущении в собственных штанах. Он не смел коснуться себя, не так, не из-за такого. Поэтому дотянулся до телефона и открыл чат с Хёнджинни:

вы:

пиздец

Джин, я возбуждён

помоги

Хёнджин: что… какого хера я не буду спать с тобой, придурок помоги себе сам я заблокирую тебя

вы:

блять да я не об этом

сдался ты мне ещё

короче

проблема не в этом

Хёнджин: слава богу

вы:

это из-за Минхо

он мне приснился

Хёнджин: и? я видел фотки, он горячий

вы:

да послушай уже

он мой друг, я не хотел этого

типа, да, он мне нравится сильно

но я-то ему нет

Я НЕ ХОЧУ ВСТАВАТЬ НА НЕГО

Хёнджин: не то, чтобы твой член тебя спрашивал, лол

вы:

да, но

я ж ему в глаза потом посмотреть не смогу

и вообще, я никого не хотел последние года три, что за херня

Хёнджин: ты пьёшь ещё антидепрессанты?

вы:

нет

у меня нет денег на них, ты же знаешь

Хёнджин: давно? насколько я знаю, их отмена может такое вызвать

вы:

год

это не отмена

я просто хочу Минхо

мне пиздец

Хёнджин: тебе пиздец ну, поздравляю что ли только больше не начинай только разговор вот так я думал, что меня удар хватит

вы:

и не подумаю, Джинни

      Он долго не мог заставить себя встать с кровати. Простыни были липкими, мысли — грязными. Всё, чего Джисон хотел бы сейчас — выключиться и больше не включаться, как перегоревшая лампа, как дешёвый вентилятор. На самом деле он действительно не смог потом нормально смотреть Минхо в глаза. Его взгляд буквально избегал чужого лица, чтобы Минхо не заметил, не увидел, не прочитал всё по излишне честному лицу Джисона. Он не смог ещё несколько дней спокойно смотреть на видео с танцевальных практик старшего, не хотел видеть толстые бёдра и сильные руки мужчины, когда они вновь гуляли под жарким июльским солнцем. Потому что, ну, какого чёрта? Джисон не был девственником, у него были отношения. Но этот сон… Он, кажется, что-то изменил внутри. Сломал хрупкое равновесие. Заставил на мгновение подумать о большем… Но лишь на мгновение. Минхо жил своей жизнью, он танцевал, вроде как входил в колею. При этом всё ещё помогал Джисону, слегка расталкивая палочкой тину над его головой, чтобы младший не задохнулся окончательно. А Джисон… Что, вцепился в эту палочку? Чтобы затянуть Минхо обратно, потому что вдвоём не выбраться? Ужасно. Это было просто ужасно. Лучше бы он ещё на пару лет забыл о том, что такое возбуждение и секс, так было бы намного проще.

🐞🐞🐞

Джисон был в ярости. Не на Минхо. Не на кого-либо. Даже не на себя — хотя, кого он обманывает? Конечно, в первую очередь на себя. Потому что тело, чёрт бы его побрал, просыпалось, шевелилось, отзывалось на чужие прикосновения, чужой голос, чужие руки. Он чувствовал, как будто кто-то, не спрашивая, проник в его нервную систему и нажал кнопку «включить». А он не просил. Он не хотел. Когда-то, кажется, сто лет назад, он писал об этом Сынмину. Что он сломан, что никого не хочет, не может, что всё внутри замерло, как вода в болоте. Сынмин, как обычно, мягко ответил, что это, вообще-то, нормально. Что тело не железное. Что мозг отключает влечение, когда ты в аду. И что когда оно вернётся — это будет признаком, что он начинает оживать. Ну так вот. Вернулось. Ура, блядь. Аплодисменты, фанфары, барабаны. Только задыхался он теперь не от тоски, а от желания. И не от желания как такового — а от того, на кого оно было направлено. Потому что это был Минхо. Минхо, с которым он делил школьные завтраки и плед на его кровати. Минхо, который таскал его за шкирку изо всех его эмоциональных помоек. Минхо, который теперь внезапно стал объектом мокрых снов. Опять, как в шестнадцать лет. Прекрасно. Просто заебись.       Второй год старшей школы. Джисон, как всегда, сидит на скамейке и наблюдает, как более рослые и сильные одноклассники играют в волейбол. Его обычно не берут — маленький рост, да и плох он в играх. Зато берут Минхо, потому что он сильный. И пусть он не попадает по мячу, пусть он со смехом пропускает подачи — но зато он хотя бы пытается выиграть. И, вероятно, заставить всех девочек класса, и заодно Джисона, залить слюнями пол. Потому что Минхо красивый, невероятно красивый. Его руки напрягаются, когда делают неудачные подачи, его бёдра под шортами выглядят так, будто выточены из камня. И поэтому Джисон пялится, вновь, как обычно, как и Рюджин, как и Лиа, которые громким шёпотом обсуждают широкие плечи и задницу старшего. У Джисона очень длинная футболка, и это благословение свыше, потому что её подолом он может прикрыть то, как сильно ему нравится то, что он видит. Без очков не заметны капельки пота, стекающие по вискам Минхо, но Джисон знает, что они там, может представить это себе в мельчайших подробностях. Когда игра заканчивается — не в пользу команды Минхо, конечно, против него был Чанбин, а Минхо невероятно плох в играх с мячами — старший идёт прямо к скамейке и падает рядом с Джисоном, откидывая чёлку с сырого лба. Джисон не пялится, потому что иначе он точно не сможет встать с этой скамейки, не опозорившись. — Я был хорош? — посмеиваясь, спрашивает Минхо. — Играл лучше всех? — Разумеется, — улыбается Джисон, потирая нос и скрывая своё смущение. — Только один вопрос, ты всегда ловишь подачи лицом? Это новая техника игры? — Ах ты, мелкий… — пальцы впиваются под рёбра младшего, и он визжит, уворачиваясь. В школе было легко списать это на собственную неопытность, на гормоны, на исследование себя. Но теперь? Когда его гормоны, учитывая несколько лет депрессии, очевидно, были в дерьме, когда он давно знал, что и кто ему нравится, и был куда опытнее? Теперь это не списывалось ни на что, кроме глупого мозга, вообразившего себе, почему-то, что чувство может быть взаимным. Глупого тела, решившего, что пора бы вернуть все свои функции.       А хуже всего было то, что он всё ещё не мог сказать “нет”. Даже когда не хотелось вылезать из кровати вовсе. Даже когда его глаза закрывались от вечной сонливости. Даже когда он чувствовал себя совсем разбитым. И поэтому, когда Минхо написал “давай встретимся с Бином”, он ответил также согласием. А ведь он даже не особо хотел видеть сейчас их обоих, хотел лишь сигарету и ещё часов тысячу сна. Но нет, вот они здесь, перед караоке баром. Чанбин помахал ему и вскрикнул радостно, громко, прямо как в школе: — Джи, привет! Сто лет тебя не видел! Лучше бы Джисон убежал. От Чанбина, от Минхо, от прошлого, в котором Джисон был другим. Весёлым, интересным. Полезным. Лучше бы Минхо вновь привёл его домой и накормил рамёном, показывая ужасные танцевальные видео, в которых он движется, как божество. Что угодно, лишь бы не здесь, не с ними, где он был чужим, лишним. Но Джисон не умел говорить “нет”. Кактус без иголок. Броненосец без брони. А Чанбин был всё таким же. Громким, крикливым, весёлым. Куда более мускулистым и сильным, покрытым татуировками и с чёрной подводкой на глазах. Добрым и милым, как когда он подкармливал голодного Джисона своими обедами. Любителем объятий, таких удушающих и тёплых, что становилось не по себе. И всё бы ничего. Было даже почти тепло, почти здорово. Минхо был рядом, чуть более саркастичный и злобный, чем наедине, чуть более шумный. Караоке играло старые хиты, которые они втроём любили ещё тогда, в старших классах. Было даже почти нормально. Пока Минхо не отошёл. — Вам сколько пива? — спросил он их обоих, поднимаясь с дивана. — Бин, Сонджи? — Мне не нужно, — тихо произнёс Джисон, отводя глаза. Он легковес, ему хватило бы и бокала, чтобы разрыдаться прямо здесь. — Принеси кофе или лимонад, пожалуйста. — Мне большой стакан, — весело отозвался Чанбин, уже слегка розоватый от предыдущих двух. — И захвати сухариков, окей? — Опять рассчитываешь, что я заплачу? — прищурился Минхо с усмешкой. — Тут ты самый богатый, Со Чанбин-сси. — Иди уже, я скину деньги, — ухмыльнулся мужчина. И дверь закрылась. И оставила Джисона наедине с Чанбином, который помнил Джисона только нормальным, хорошим, громким и наполненным мечтами. — Слушай, — Чанбин повернулся к нему всем телом. Нет, нет, не надо. — А ты чем сейчас занимаешься? Типа… работаешь? Или учишься ещё? Наверное, Бинни не хотел обидеть — он всегда был таким милым и добрым, понимающим. Наверное, это просто вежливый вопрос. — Я… — голос Джисона сорвался, и он закашлялся в кулак. Внезапно царапины на руках зажгло огнём, и он натянул рукава на пальцы, чтобы никто не видел его позора. — Давно куришь? — продолжил Чанбин, кивнув на зажигалку, которую тот неаккуратно бросил на стол. — Раньше же не курил. И выглядишь… ну, не в обиду, Сон, но ты как будто не спишь, не ешь, не… всё в порядке? Может, ты не хотел говорить при Минхо… Сердце вдруг застучало сильнее. И сильнее. И сильнее, до боли. Нет. Нет-нет. Он заметил, он увидел, он будет спрашивать, он разочаруется, он расскажет другим, он… Воздуха в лёгких становилось всё меньше, пока его сердце занимало всю грудную клетку. Слишком яркий свет бил по глазам, фоновая музыка меню выбора песни била по ушам, как молот по наковальне. — Я… в туалет, — выпалил Джисон, не глядя на Чанбина, и подскочил с места так резко, что почти сбил со стола пустую бутылку. Сзади он услышал удивлённый голос, но не понял ни слова. В туалетной кабинке пахло хлоркой и персиковым мылом, слишком яркий белый свет отражался от плитки, заставляя глаза слезиться. Джисон бросился в кабинку, сдерживая тошноту, упал на закрытую крышку унитаза, достал телефон. Коснулся экрана дрожащими пальцами и набрал, не задумываясь.       Второй раз третий курс. Джисону нужно выйти из дома, чтобы показать новому научному руководителю, замечательному профессору Пак, свою курсовую. И вдруг, когда он поднимает папку, его охватывает ужас. В груди начинает болеть так сильно, что кажется, будто сердце сейчас разорвётся, дыхание сбивается, руки дрожат. Холодный пот стекает по вискам, коридор внезапно становится чужим, незнакомым. Это пугает Джисона ещё больше — чёрт возьми, что с ним?! Он умирает?! Он падает на колени прямо в коридоре и дрожащими пальцами вытаскивает телефон из кармана. Надо позвонить в скорую, надо вызвать помощь… Палец сам нажимает на контакт Чана. — Джисон, я занят, что… — Я умираю, — всхлипывает Джисон в ужасе. Каждый вдох, каждое слово даётся с трудом. — Чан… я не знаю… что случилось… Я не могу дышать… Грудь болит… — Так, — голос старшего тут же становится резким, но он собран. Это заземляет. — Слева, справа в груди? Посередине? Левая рука болит? — П-посередине… нет, рука не… — едва выдыхает Джисон, хватаясь за грудь. — Хён, я… я не могу… не могу… — Слушай меня внимательно. Слушай, Сон. Это не сердце. Если бы у тебя был приступ, у тебя боль отдавала бы в левую руку, и ты бы не смог со мной говорить. Это паника. Твоё тело решило, что ты в опасности, но ты в порядке. Всё в порядке. Ты дома? — Д-да… — Хорошо. Дыши со мной, ладно? Медленно. Вдох через нос — раз, два, три, четыре. Выдох через рот — раз, два, три, четыре. Давай, пробуй. Джисон пытается, но его дыхание рваное и поверхностное. Внезапно он чувствует, что по щекам что-то течёт, то ли пот, то ли слёзы. — Ты молодец, давай ещё раз. Вдох. Выдох. Ты не умираешь, ты в безопасности. Вдох. Выдох. Я сейчас приеду, попробуй отпереть замок. Вдох. Выдох. Скажи, у тебя кружится голова? Пальцы покалывает? — Д-да… — Вдох. Выдох. Это точно паника, ты правда не умираешь, Ханни. Сосредоточься на моём голосе, я уже выезжаю. Дыхание всё ещё сбивалось, точно так же, как и тогда. Как и всегда, когда он сталкивался с подобным. Раз, два, три, четыре. Выдох. Раз, два, три, четыре. Пальцы словно протыкали тысячи игл, в груди был огромный ком. — Сон? — Чан взял трубку почти сразу, после второго же гудка. — Всё нормально? — Нет. И в этот момент Джисон впервые за много месяцев разрыдался, трясущимися руками стягивая очки с лица. Потому что нет, нет, не нормально. Ничего не нормально. Потому что он не справлялся. — Ты с Минхо? — голос Чана всегда заземляющий, ровный, успокаивающий. Как Чан мог быть рядом с ним таким, когда сам не всегда в порядке? Как Джисон посмел вновь беспокоить его? — Я заберу тебя. Кинь адрес. Но ещё голос Чана такой, которому нельзя возражать. Поэтому Джисон послушно отправил местоположение и сбросил вызов, продолжая сдавленно плакать в кабинке туалета.

🐞🐞🐞

      Его комната была в диком хаосе, одежда разбросана по полу, все поверхности пропахли табачным дымом. Вчера он ввалился домой в полном беспорядке, стараясь не разбудить маму. Джисон не думал об окружающем — руки тряслись, глаза горели, и, кажется, ветровка осталась в кабинке караоке. Минхо написал ему почти сразу после того, как Джисон выбежал и бросился в машину Чана. Минхо-хён: Джисон, куда ты исчез? всё в порядке? жучок?

вы:

извини, должен был срочно уехать

съел не то

передай Чанбину мои извинения

Его хватило только на это, прежде чем рыдания снова задушили его и заставили отложить телефон. Он знал, что ему не поверят, не с такой глупой отмазкой… Но не говорить же правду, верно? Когда машина остановилась во дворе дома, Чан обнимал его ещё очень долго на заднем сиденье, поглаживая по спине и утешая. Даже разрешил курить в машине, чего обычно не делал. — Что произошло? — спросил он тихо, когда Джисон затушил второй окурок. — Минхо что-то сказал? — Не он, — голос был хриплым, глухим. — Мы встретились с Чанбинни, и он начал спрашивать про работу и в порядке ли я. — И ты сорвался, — понимающе кивнул Чан. — Хочешь, я им напишу, чтобы не трогали тебя пока? — Это бесполезно, — смех вышел горьким. Щёлкнула зажигалка, и терпкий дым вновь заполнил лёгкие. — Хён, я не могу отказать Минхо и не хочу его расстраивать. А если я скажу, что не хочу видеться, он будет расстроен, я знаю. — И почему ты не можешь ему отказать? Он умный человек, поймёт, если тебе нужно будет пространство, — ладонь Чана легла на плечо, тяжёлая, тёплая. — Он знает, что с тобой? — Нет, — Джисон покачал головой, рассматривая собственный двор сквозь тонированное стекло. — Я не хочу этого. И слушай… На самом деле с ним немного легче. Он заставляет меня выходить на улицу, из-за него я принимаю душ не раз в две недели. Может, стоит так всё и оставить. — А если в следующий раз паническую атаку спровоцируют его слова? — Чан казался спокойным, но в его голосе была слышна тревога. — Думаешь, он знает, что делать? И думаешь, он не поймёт? — Ты считаешь, я должен рассказать? — четвёртая сигарета. — Чанни, помнишь, как ты боялся рассказывать Ликсу про свою депрессию? Думал, что он посчитает тебя неправильным, плохим? — Помню, конечно. — Ну вот, и тут то же. Чан в ответ только вздохнул.       А утром Джисон проснулся больным. Как будто тело просто сказало “хватит”, устало держать форму, изображать живого, нормального человека. После караоке, после срыва, после того, как он курил сначала в машине, а потом у собственного окна почти всю ночь. Когда Джисон проснулся после полудня, он едва смог пошевелиться и дышать, горло болело, холодный пот стекал по телу, промачивая простыни. Всё болело — кожа, суставы, голова, ноги. На автомате он написал Минхо, всего два слова: “я заболел ”. Не ради жалости или помощи, просто, чтобы предупредить — не зови, не приходи, не жди. Отстань. Мама постучала, потом зашла в комнату, приоткрыла окно, выветривая запах табака, потом оглянулась: — Малыш, поставь градусник. Он послушно поставил и слабой, дрожащей рукой отдал его маме, когда та принесла воду и жаропонижающее. — Высоковато, — вздохнула она грустно. — Мне остаться с тобой? Я могу взять отгул. — Не надо, — прохрипел Джисон. — Не заражайся. Выпив воду и таблетки, он уснул, чтобы проснуться через полчаса от голосов в коридоре. Мама что, вызвала врача? Потом дверь хлопнула, и замок защёлкнулся снаружи — она ушла на работу… Минутку, что? Но на пороге комнаты оказался… Минхо. С пакетом мандаринов в руках, невозмутимый, оглядывал хаос, в котором Джисон жил последние несколько лет, его потёртую мебель… Его измученное тело, прикрытое одеялом. И это оказалось слишком. — Ты чего пришёл? — сипло спросил Джисон, с трудом поднимая голову с подушки. Глаза слезились, волосы прилипли ко лбу. В комнате пахло потом, табаком и грязью. Минхо ничего не ответил. Только посмотрел на него так, как умел только он — нечитаемо, внимательно, молча, посмотрел на градусник, потом подошёл ближе. — Не надо, — выдохнул Джисон. И вдруг почувствовал, как внутри всё ломается. На глаза навернулись слёзы, настоящие, не от болезни, покатились по щекам без остановки. — Уйди, пожалуйста. — Ты болен, — всё так же невозмутимо заметил Минхо. — Да, и поэтому я никуда с тобой не пойду, — Джисона затрясло, то ли от температуры, то ли от страха. Слова полились сами собой, как будто прорвало плотину. — И вообще… Я не хочу. Я не хочу отсюда выходить, я не хочу жить, как нормальный человек. Я не могу, понимаешь? Я пересиливал себя эти три месяца, и посмотри, что случилось! Я живу с грёбаным тревожным расстройством, бесполезный, безработный, испуганный, а ты заставляешь меня смотреть на людей, слушать их разговоры, отвечать на их вопросы… Голос надломился, и он тяжело закашлялся, жмурясь от сильной боли в горле. — Это случилось вчера? — спокойно спросил Минхо. — Чанбин спросил тебя то, о чём ты не хотел говорить? — Да! Я не хочу об этом говорить, мне не нужно напоминание, какое я дерьмо! Уйди! Живи своей нормальной жизнью, зачем ты пришёл?! Минхо не стал спорить, жалеть, ругаться. Он просто… Вышел. Как Джисон и просил. Хлопнула входная дверь. Вот только осталось ощущение, будто Джисона ударили, оглушили. Он отвернулся к стене, заливая подушку слезами, которых до вчерашнего вечера не было месяцами, и проклинал себя за всё: за истерику, за слабость, за то, что он испортил всё. Чёртова температура, которая сделала его таким чувствительным, чёртов Минхо, который пришёл, когда его не звали… Чёртов Джисон, который всегда делал всё хуже.       Он почти уснул, когда входная дверь хлопнула снова. Наверное, мама вернулась за чем-то. Джисон не слышал шагов или звона посуды, пытаясь уснуть снова. Тёплая рука легла его на плечо, развернула на спину. Над ним нависло лицо — не мамино, нет. Минхо. Он вернулся? — Поднимись, жучок, — его голос был мягким, куда нежнее, чем у человека, которого недавно выгнали и оскорбили. — Давай, тебе нужно немного поесть. Джисон окинул комнату туманным взглядом: на тумбе стояла ещё вода, лежали таблетки, пачка салфеток. В руках у Минхо были мокрое полотенце и свежая футболка. У него не осталось сил сопротивляться. Он послушно приподнял руки, позволил себя раздеть, обтереть, одеть снова. Взгляд Минхо задержался на свежих царапинах на предплечьях, но он ничего не сказал, только протёр и их тоже. — Больно, — всхлипнул Джисон, когда ткань коснулась его болезненно горячей шеи. — Потерпи, — ещё более нежно произнёс мужчина, поддерживая его в сидячем состоянии. — Ты сможешь встать, чтобы я сменил бельё? — Моё? — он слабо нахмурился. — Постельное, — Минхо посмотрел на него без тени улыбки. — Но если тебе хочется в душ, могу помочь. — Не сейчас, — Джисон качнул головой и зажмурился. — Я не хочу есть. Тогда Минхо просто сел рядом, протянул стакан с водой, ещё таблетки — какие-то другие в этот раз, но Джисон принял их без вопросов. Придержал младшего, когда тот закашлялся, а потом притянул к себе в объятья, так осторожно, будто Джисон не обидел его, будто Джисон был чем-то хрупким. Чем-то ценным. — Я не знал, что всё настолько плохо, — прошептал Минхо в грязные, влажные волосы младшего. — Почему ты не говоришь, что не хочешь выходить? Я бы понял. — Я не хотел тебя расстраивать, — слёзы вновь текли по лицу, смачивая футболку. — Ты должен любить себя больше, — неожиданно сердито ответил Минхо. — Я не сломаюсь, если приду к тебе сам, или если не погуляю вечером у реки Хан, или если оставлю тебя в покое на вечер. И куда больше расстроен сейчас, что не видел всего этого.       Третий год средней школы. Минхо сидит на качелях, пока Джисон рядом рассматривает траву: ему показалось, что он видел проблеск красного и чёрного, и теперь он увлечённо ищет божью коровку. — Ты бы предпочёл быть осой или божьей коровкой? — задумчиво спрашивает старший. — Второе, — наконец, жучок выползает на травинку и сидит там, покачиваясь, красной капелькой на зелёном. Это красиво. — Они полезные, а осы просто злые кусачие твари. — Ладно, божья коровка или пчела? — Минхо раскачивается сильнее. — М-м, сложно. Оба полезные и милые, но пчёлы кусаются. — Пчёлы приносят мёд, — голос старшего едва не заглушается скрипом качелей. — Ты тоже мёд, Ханни. — Ты выучил название продуктов на английском, вау, — Джисон злобно хихикает. — Осталось выучить остальные пятнадцать тем. — А ещё пчелы любят цветы, — не слушая его насмешек, продолжает Минхо. — На японском цветок звучит как “хана”. — Правда? — Джисон резко оборачивается. — Тогда я не могу быть пчелой, я же не должен любить самого себя. — Именно это ты и должен, дурак, — улыбается Минхо. Его волосы развеваются по ветру. — Прости, — всхлипнул Джисон. — Не надо, это моя вина, Хан-а, — мягкие пальцы зарылись в волосы. И тогда Джисон расплакался вновь, беззвучно, тихо. Потому что Минхо узнал, увидел — и почему-то не ушёл.

🐞🐞🐞

      Когда Джисон проснулся снова, в комнате пахло нормально — странной смесью ванили и мяты, рисом с кухни, свежим летним вечером с улицы. Он тяжело поднял голову с подушки и внезапно понял, что лежит на чистом постельном белье, а его комната чисто прибрана — едва ли не впервые за год. Резкий стыд тут же обжёг и без того горящие щёки, глаза мгновенно наполнились слезами. Мама бы не перетащила его с кровати, нет, значит это Минхо. Минхо убрал комнату, Минхо носил его спящего, как ребёнка, чтобы перестелить постель, Минхо варил рис, чем-то шурша на кухне. Чёрт возьми. Сил встать всё ещё было не особо много, но он всё же поднялся, покачиваясь, схватил из шкафа (ну хоть его не трогали, на том спасибо) первую попавшуюся футболку, бельё, полотенце, и пошёл в душ. Когда он выполз оттуда, кажется, несколько часов спустя, посвежевший, но ещё более сонный от горячей воды и слёз, Минхо уже встречал его со скрещенными руками: — Стоило попросить помощи, — заметил он, провожая Джисона на кухню, где уже дымилась тарелка с рисовой кашей. — Как бы я узнал, если бы ты упал там в обморок? — А ты бы узнал? — пробормотал младший себе под нос.       Первый курс. Через недели после похорон бабушки Джисон смотрит на телефон: там несколько контактов, и он не знает, стоит ли им писать и просить о помощи. Чан уже в курсе, он был здесь, он помог организовать эти похороны, пока сам Джисон находился в ступоре, а мама всё время плакала. Чанбин? Чанбин в последнее время увлечён своей практикой в Америке, не хочется его беспокоить. Минхо? Наверное, случись это полгода назад, он бы в первую очередь написал Минхо. Попросил бы того о видеозвонке, плакал бы в трубку, пока не уснул. Но сейчас старший ведёт себя как-то странно — пишет реже, иногда суховато, а на сообщения о Джису и вовсе не отвечает, как будто ему всё равно на первые серьёзные отношения своего лучшего друга. Видимо, у него действительно много работы там, в Токио — и хорошо. Нечего его беспокоить лишний раз. Джису, конечно. Всё это время он набирает ей сообщения, одно за другим: “пожалуйста, приезжай ко мне”, “бабушка умерла, мне так плохо”, “давай прогуляемся?”, “я не смог сдать экзамен по мировой литературе, не знаю, что делать”. И сейчас пишет, лёжа в ванне, уставший до ломоты в костях и пустой, как будто внутри ничего больше не осталось. Его отчисляют. Он знает это по пропущенным звонкам из деканата, по тому, что в групповом чате о нём больше не спрашивает староста группы. Ему девятнадцать, он только что потерял своего родного человека, его университет не хочет держать у себя идиота, неспособного сдать экзамены, а его девушка… Нет, это больше не его девушка. Он набирает ещё одно, последнее сообщение, и в этот раз получает ответ:

вы:

Джису, скажи, мы расстаёмся вот так?

Милая: я не хочу слушать твоё нытьё мне и без тебя тяжело, сессия, работа это твои дела, меня они не касаются

вы:

как скажешь

Пальцы замирают над экраном, не в силах удалить номер. Не в силах написать ещё кому-то. До тех пор, пока мама не проходит тяжело где-то по коридору. Вскоре сквозь дверь начинает просачиваться запах сигарет и тихие, сдерживаемые всхлипы. Он снова смотрит на экран, на имя Минхо в избранном. Просто смотрит. Он не пишет. Просто откладывает телефон и закрывает глаза. Много лет спустя Джисон был всё таким же. Он не хотел просить о помощи, он не хотел кого-то беспокоить. Он все ещë не был уверен, что хотел вообще присутствия Минхо здесь. Не так, не когда он выглядит ужасно, общается ужасно, живёт — ужасно. — Я бы выломал дверь, — абсолютно серьёзно ответил Минхо. — Если бы перестал слышать, что ты там что-то делаешь. Ешь. Джисон не знал, как отвечать на такое. О нём заботились, он не был дураком, он понимал, что это такое. Чанни и Хёнджин все эти годы помогали ему, он всегда ценил это. Но когда перед ним сидел Минхо, серьёзный, наблюдательный — что ему было делать? — Спасибо, — тихо произнёс Джисон, не поднимая глаз от тарелки. — За комнату, за еду, за всё. — Угу. Выпей чай, он с мёдом. — Почему ты вернулся? — рисинки слиплись, образуя нежный, красивый узор в тарелке. — Я же кричал. — И что? Ты болен, мне нужно было оставить тебя вот так? — Почему бы и нет, — вдруг внутри проснулось раздражение. От стыда, от печали, от обиды — старой, не забытой, когда вдруг все сообщения превратились в дежурное “как дела?” и “нормально”. — Я уже сказал, что не хочу ничего. — Что случилось, Джисон? — мягкие пальцы остановили его руку, которая уже неосознанно впилась ногтями в предплечье. — Что с тобой произошло? — Какая разница? — в этот раз он смог поднять слезящиеся глаза на обеспокоенное, нежное лицо Минхо. — Уже случилось, уже без разницы. — Мне это важно, ты мне важен, — рука старшего сжалась. — Я хочу знать. “Do you ever believe that we can turn into different people? Do you wish that you loved me?”. Его разум постоянно проворачивал этот фокус, напоминал строки из любимых песен, заставляя надеяться, верить, думать о несбыточном. — Почему я? — А почему не ты? — Чёрт возьми, — Джисон вырвал руку и зарылся пальцами в сырые волосы. — Что, если я не знаю, что случилось? Это накопилось, наверное. Слишком много дерьма, слишком мало меня. Помнишь, я тебе рассказывал про мамин развод? Про то, как этот ублюдок потом всё возвращался и возвращался? Чанни говорит, что, наверное, это было первой вещью, которая привела к тревожности. А потом было ещё много. — Что он сделал? — Минхо подвинулся на стуле ближе, его колено касалось бедра Джисона. — Ты всегда молчал об этом. — В последний раз? — Джисон усмехнулся. — Мы из-за этого и переехали. Он пришёл ночью, пьяный, как свинья, начал стучать в моё окно, напугал меня до истерики. Кричал, что мы не заслужили такого красавца. Чанни-хён ночевал у меня в тот день, он вышел, попросил успокоиться. А этот псих подождал немного, а потом вернулся с камнями и перебил нам все окна. В полиции потом сказали, что не могут его найти, и что мама его, наверное, чем-то обидела. Уроды. Минхо не ответил, но его рука легла на плечо, мягко сжимая, такая тёплая даже для перегретого болезнью тела младшего. Он будто бы хотел сказать что-то — но промолчал, лишь чуть сильнее прижался боком. — Нам пришлось уехать, я сменил школу, встретился с вами. Всё вроде бы было неплохо несколько лет… А потом я был на первом курсе, вы уехали, я не нашёл общий язык с группой, Джису была какой-то странной, холодной… Почти перед сессией вдруг бабушка попала в больницу, обширный инсульт. Она его не пережила. — Мне жаль, — голос Минхо был тихим, искренним. Он медленно провёл пальцами по его руке — будто пытался стереть всё это. — Я не смог сдать сессию, — Джисон продолжил, не слушая. Его взгляд расфокусировался. — Просил Джису приехать, помочь, вытащить меня, отвлечь хотя бы немного. А она сказала, что мои проблемы её не касаются. Ни она, ни кто-то после неё, не хотели иметь дела с таким мной, который сидит дома и просто скатывается. Их всех интересовал Джисон из театральной постановки факультета, Джисон с гитарой на студенческих посиделках, весёлый Джисон, накрашенный Джисон, сексуальный Джисон. А я не такой, когда я приходил домой, я залезал под одеяло и просто лежал. Ну, и пришлось записаться в армию, когда меня отчислили. Минхо шумно выдохнул, качнувшись вперёд. Он покачал головой, тихо, почти неслышно пробормотал: — Господи, Ханни… Он не дотронулся, не перебил, только смотрел на него — с выражением, от которого хотелось отвернуться: не жалость, нет. Что-то вроде вины, может быть, или ужаса от того, сколько прошло мимо. — А потом была профессор Ким, эта тварь… Она завалила меня на курсовой и заставила отчислиться, опять. Я вернулся потом, закончил, но это было уже не то. Терапевт сказала, что у меня депрессия и тревожное расстройство, выписала таблетки, я держался на них какое-то время, но меня не берут на работу. Четыре года. Я не могу отправить резюме, чтобы не начать блевать, не могу выйти на собеседование, чтобы не получить паническую атаку, ничего не могу, — он уронил лицо на руки, сложенные на столе, и всхлипнул. — Ни хрена не могу, понимаешь? Мама работает каждый день, потому что иначе мы умрём с голоду, а я не могу, блять, за интернет заплатить. И тут появляетесь вы с Бинни, такие успешные, такие крутые, я реально не хочу вас видеть, понимаешь? Все ждут от меня чего-то, все думают, что я что-то из себя представляю, а я — нет. Минхо шумно выдохнул, потом потянулся и осторожно убрал ладони Джисона со стола. Сжал их в своих, поглаживая мягкими подушечками костяшки пальцев. — Это неправда, — сказал он наконец. — Ты всё ещё не сдался до конца, всё ещё пытаешься бороться. Ты всё ещё здесь. Знаешь, как называют таких, как ты? Он замолчал, провёл большим пальцем по ладони Джисона. — Выжившие. Ты — выживший. И я не уйду, даже если ты продолжишь кричать на меня и выгонять отсюда. Потому что ты мне важен, я хочу, чтобы ты смог стать по-настоящему живым. — Зачем? — горло вновь болело, то ли от плача, то ли от болезни. Стол становился скользким от слёз. — Ты можешь жить нормальной жизнью, идти к своей мечте… — Я бы бросил танцы, если бы это вытащило тебя, — голос Минхо был глухим. — Если бы я знал, я бы уехал из Токио много лет назад, и так было бы лучше для нас обоих. — Ты думаешь, я бы обрадовался? — Джисон поднял голову и горько усмехнулся. — Поэтому я ничего и не сказал, когда бабушка умерла. Не хотел, чтобы ты беспокоился, не хотел тебя отвлекать. — Мне там всё равно было не место, — старший отпустил его руки и откинулся на стуле. За окном уже темнело, отражение Минхо в оконном стекле повторило за ним его жест. — Нет, сначала-то всё было хорошо. Танцы, выступления, признание, большая команда. Вот только внутри эта команда была… Сгнившей. Секс, наркотики, бухло, иногда проблемы с законом. Я не сразу понял, но… — Ты тоже?.. — Частично, — выдохнул Минхо, быстро моргая в потолок. — Не наркотики, но всё остальное — да. Весь университет я был в этом и иногда только думал, что бы сказали мои близкие… что бы сказал ты, если бы увидел меня в одном из отелей после вечеринки. Но я думал, что у тебя своя жизнь, чистая, яркая, и боялся показаться тебе таким. Джисон посмотрел на пачку сигарет, лежавшую неподалёку. Поэтому Минхо ничего не говорил, хотя его это явно огорчало? Потому что и сам знал, что такое зависимости? Потому что и сам понимал, каково это, показываться перед близкими, будучи на дне? — А потом я сбежал оттуда, когда у двух парней из команды случился передоз. Их откачали, но я понял, что дальше так нельзя, ни одна мечта не стоит подобного. Устроился в большую школу, стал преподавать. Было здорово. Какое-то время они молчали, глядя в тёмное окно, за которым едва виднелся двор. — Почему ты уехал? — Один из моих учеников, — вдруг Джисон заметил, что пальцы Минхо едва заметно трясутся. — Он умолчал о том, что ему больно, а я, идиот, не заметил, продолжал давить, чтобы он тренировался. И он травмировался, очень сильно. В основном, после такого не возвращаются в танцы. Его отец был юристом. Школа замяла дело, но руководство попросило меня уйти ради их репутации. Не уволили, нет, но… Он посмотрел на Джисона, и в его глазах было то же отчаяние, та же раздавленность, что младший мог наблюдать в зеркале столько лет. — И я вернулся сюда. Знаешь, я так боюсь за этих детей, когда иду на работу каждый день — вдруг я снова их доведу? Вдруг не замечу травм? Вдруг снова подумаю, что “надо просто работать больше”? Но ты старался, нашёл мне эти контакты, я не могу тебя подвести. Джисон опустил голову. — Если бы я знал, я бы не… — Не нужно, — голос Минхо вновь стал мягким. — Я же всё-таки хотел этого, так или иначе, хотя и боялся. И знаешь, если бы я знал о тебе, я бы был тут намного раньше. Мы оба много чего упустили, правда? Младший мог только кивнуть, не отрывая взгляд от стола.       Когда Джисону снятся сны, это часто лифты и лестницы. Он понятия не имеет, почему: ни в одном из его домов никогда не было лифта, он вырос на первом этаже и теперь снова живёт на первом. Но иногда ему снится что-то чудовищное, что-то неконтролируемое. В доме Хёнджина, где они так часто тусовались в студенчестве, есть пожарная лестница, на ней нет окон, и они иногда бегали туда покурить. Сейчас эта лестница — точно в доме Хёнджина, точно такая же — не ограничена ничем. Пятнадцать этажей вниз, и на ней нет перил, вокруг нет стен — только панорама Сеула вокруг. Джисон почему-то на самом верху, и ему нужно, необходимо спуститься по ней. Он ложится на живот и цепляется руками за края ступеней, чтобы не соскользнуть. Его руки чувствуют ветер и пустоту на многие метры вокруг, и ему так, так страшно! Он мог бы войти в одну из дверей, ведущих к квартирам, но почему-то он знает, что ему надо вниз. Он преодолевает один пролёт за другим, ползком, скользя пальцами по гладкому бетону. Ему так страшно, но он ползёт. На одной из площадок дверь в дом открывается, и оттуда виднеется рука — приглашающая внутрь. На коротких пальцах с тупыми ногтями виднеются серебряные кольца, на запястье висит браслет из вулканического камня, такой же, как у Джисона. Она дрожит, как и всё его тело, но всё же зовёт внутрь, в безопасность. Он не знает, кто это, но рука кажется знакомой и защищающей. Он думает, что эта рука никогда не столкнёт его по лестнице вниз, ещё на многие этажи. Перед тем, как проснуться, он берёт чужую ладонь в свою, и она кажется прохладной и родной.

🐞🐞🐞

Конечно же, от одного разговора на кухне ничего не изменилось. Джисон боялся, до ужаса боялся смотреть на вакансии. Разве что теперь он мог сказать об этом Минхо — и тот его не осуждал. Джисон боялся вылезать из постели, но теперь Минхо приходил к нему сам — или не приходил, и тогда они просто занимались каждый своим делом. Джисон боялся встретиться с Чанбином, но всё же написал ему — извинился за устроенную сцену, сам, сам! предложил встретиться ещё раз. Сынмин сказал, что это много. Что делать такие шаги — это уже путь куда-то. Чан сказал, что Джисон молодец, и был за него рад. Хёнджин спросил, не пьёт ли Джисон вновь таблетки, и пришёл в восторг, когда услышал, что таблеток нет. Джисон считал, что хвалить его за то, что способен без усилий сделать любой нормальный человек — это ерунда, и он не заслуживает добрых слов. Но если бы он высказал это своим друзьям, то, наверняка, услышал бы осуждение и упрёки, что-то вроде “у каждого свой темп” и всё такое. Так что он промолчал. Постепенно лето кончалось, но, кажется, Минхо решил сделать всё, чтобы лето двадцать восьмого года жизни Джисона стало отличающимся от прошлых нескольких лет. Он отвёл Джисона в Lotte World, где они оба чувствовали себя немного слишком старыми для дома с привидениями и катка, но всё же это было довольно весело. Они ездили за город к родителям Минхо — постаревшим, но всё таким же добрым. А ещё, когда Минхо однажды вернулся с работы взъерошенный, пахнущий потом и дезодорантом, и осторожно попросил о помощи, Джисон удивился — но не испугался. Минхо устроился на пол рядом с диваном, погладил Суни, подогнул одну ногу под себя, и расстегнул куртку. — Помнишь, я говорил про мальчишку в группе, Инни? — начал он, и в голосе звучало что-то между гордостью и усталостью. Это обожгло внутренности кислотой, но Джисон внимательно слушал, стараясь не показывать ревности. — Мы работаем второй месяц, и я могу сказать, что он выучивает движения влет. Но не чувствует музыку и текст. Я ему поставил задание — сделать свою хореографию под песню, и дал ему одну. Помнишь “Dancing On My Own”, под которую я танцевал в старших классах? Он включил песню на телефоне, поднеся динамик ближе. Танцевальный бит тут же наполнил комнату — яркий, пульсирующий, будто созданный для сцены с неоновыми огнями. Джисон кивнул. — Он... думает, что это весёлая песня о танцах. Ну, звучит же бодро. И я не могу объяснить ему, в чём соль. Я не умею обращаться со словами так, как ты, — Минхо задумался на секунду, его длинные ресницы дрогнули. — Поэтому… Не мог бы ты объяснить ему? Просто рассказать, что в ней на самом деле. Если не хочешь — скажи, всё нормально. Но мне кажется, ты единственный, кто может это сделать так, чтобы это не превратилось в сухой пересказ текста, как это было у меня.       Джисон сначала хотел просто скинуть адаптацию текста на корейский самому Минхо, в крайнем случае — объяснить это старшему. Но в глазах Минхо была такая тёплая уверенность, что в итоге он согласился поговорить с мальчиком сам. Ему оформили временный пропуск. И он оказался в шумном, пахнущем странной смесью пота и дорогущего парфюма, здании, где в коридорах мелькали молодые, бодрые парни и девушки с бутылками воды, в наушниках, в тренировочных штанах и с пластырями на пальцах. Из комнат звучала музыка, которая не выйдет ещё несколько месяцев, разные люди кивали им в знак приветствия. Джисон даже узнал нескольких популярных айдолов и актёров. Минхо шёл впереди, ловко огибая других людей, и время от времени оборачивался, будто проверяя, идёт ли Джисон следом. — Почти пришли, — сказал он, и улыбнулся. Танцевальная студия была огромной. Красные панели, зеркала во всю стену, блестящий паркет, динамики по углам, дорогущая аудиосистема. Там уже ждал Чонин — юный, яркий, будто сошедший со сцены: рыжие волосы, чистая даже без макияжа кожа, глаза, как у лисы, в спортивном костюме, наверняка стоившем дороже всего гардероба Джисона вместе взятого. Увидев их, он мгновенно выпрямился, поклонился, тихо поздоровался. — Здравствуй, хён. И… — Привет, Инни. Это Джисон-сси… Или хён, если тебе так удобнее. Помнишь, я говорил? — сказал Минхо с улыбкой. — Он мой драгоценный друг, и я попросил его помочь тебе с текстом. Послушай его, пожалуйста. Джисон чувствовал себя неуместным в этой студии, в этом здании, рядом с настоящим айдолом. Худой, с неубранными волосами, в свитере, который растянулся на локтях. Он даже попытался отступить на шаг назад, но Чонин вдруг посмотрел на него с искренним вниманием. С любопытством. С уважением. Лисий взгляд метнулся на мгновение между Джисоном и Минхо, будто выискивая что-то. — Джисон-сси, Вы... — начал он, но замялся. — Вы переводчик? — Что-то вроде, — кивнул Джисон. Голос звучал странно, и он откашлялся. — Лингвист, скорее. Покажи мне, что ты сделал, Чонин-сси. Чонин включил песню. Он начал двигаться — плавно, отточенно, в нужный ритм. Улыбался в нужных местах, добавлял паузы — но Джисон сразу понял: он не чувствует. Это было красиво, но пусто. — Стоп, — сказал он после первого припева. Минхо тут же остановил музыку и передал пульт Джисону, без слов указывая на кнопки: замедлить, перемотать, пауза/воспроизведение. — Послушай. Слова, которые звучат сейчас — они не про танец. Не про вечеринку. Девушка, поющая эту песню... Она стоит в углу, смотрит, как тот, кого она любит, целует другую. Она отдала всё — но он не выбирает её. Что-то в этом было знакомым, болезненным, но он отбросил эти мысли. Не сейчас, не здесь. Не так. Он медленно проиграл песню заново, останавливаясь на каждом куплете. — “Does she love you better than I can, there's a big black sky over my town”, тут, в самом начале: это о том, что у её бывшего новая девушка, хотя певица всё ещё любит парня. У неё всё внутри сломано, но она, очевидно, на вечеринке, и надо держать лицо. Минхо сзади хмыкнул, и Джисон оглянулся на мгновение: в глазах старшего было что-то, чего он не мог прочитать, как бы ни старался. — “I’m giving it my all, but I’m not the girl you’re taking home” — она старается, изо всех сил, но всё бесполезно, он уйдёт домой с другой девушкой. Певица остаётся одна, и пришла, чтобы попрощаться. Чонин слушал, нахмурившись. Медленно сел на пол, положив руки на колени, прислонился к зеркалу, слушал, как Джисон адаптирует каждую строку, останавливая музыку. Это было на удивление… увлекательно. — Я думал, это просто о танцах, — сказал парень тихо. — Нет, не совсем. Она танцует, потому что не может больше ничего. Потому что если остановится — расплачется. Танец — это единственное, что её держит. — Тогда... я всё сделал неправильно. — Нет, — Джисон впервые за много дней почувствовал себя важным, полезным, а не просто... выжившим. — Музыку-то ты слышишь верно. Просто попробуй по-другому. Представь, что внутри всё ломается, но ты двигаешься. Потому что если остановишься — развалишься, текст об этом. Спроси хёна, если что-то не получится. Когда он закончил говорить, он встретился взглядом с Минхо. Тот сидел у стенки, прислонившись к ней. И в его взгляде было столько гордости и чего-то нечитаемого, странного, что Джисон закашлялся. Взял ли Минхо эту песню просто из чувства ностальгии и обязательства научить Инни чувствовать не только музыку, но и текст? Или из-за того, что было в Токио? Или видел в этом их, сломанных? Чонин снова встал. — Можно попробовать ещё раз, Минхо-хён? — спросил он. Его взгляд снова метнулся между ними. — Нужно, — старший улыбнулся только уголком губ. — Студия у нас до трёх. Сонджи, подождёшь здесь? — Угу, — пожал плечами Джисон. Всё равно ему некуда было идти. Он сел на скамейку и посмотрел на айдола, который встал в позицию перед зеркалом. И когда парень начал двигаться под музыку вновь, хоть и не сразу, но в его движениях чувствовались эмоции, те самые, которых так от него ждал Минхо. А Джисон сидел, глядя на него, и думал: а так ли Минхо была нужна его помощь? Или он просто решил дать Джисону что-то, за что можно было бы зацепиться?       Второй год старшей школы. Джисон очень расстроен: его стихи не прошли на городской конкурс, и вся школа об этом знает. Чанбин ласково гладит младшего по голове, но это жалость, чего Джисон терпеть не может. Он вырывается и уходит после уроков, не подождав никого, чтобы они не видели его расстройства. — Эй, Хан-а, стой! — раздаётся сзади голос. Голос Минхо. — Стой, ты, мелкий! Джисон не хочет останавливаться, пока рука не дёргает его за плечо, прижимая спиной прямо к телу Минхо. Старший тяжело дышит, его волосы растрёпаны — наверное, он бежал за ним. — Чего тебе? — хмуро бросает младший. — Я домой. — Нет, ты идёшь со мной, — Минхо хватает его за предплечье и тянет. — Пошли, мне нужна твоя помощь. — Что ещё… Хён, я не хочу, что ты делаешь? — возмущённо фыркает Джисон. — Какого… — Пошли давай, — Минхо улыбается, и его глаза тёплые и ласковые. — Ко мне. Я нашёл университет с хореографическим в Токио, но ни хрена не понимаю на их сайте. Переведёшь мне условия поступления? Джисон не так уж хорош в японском, но глаза Минхо горят ожиданием, и он может только надеяться, что там не слишком много кандзи — он до сих пор не знает и половины. — Ты ведь не для себя и не для Чонина это сделал, да? — спросил Джисон, когда Минхо уже дома дал ему таблетку от аллергии и поставил на журнальный столик кружку с кофе. — Это для меня? — Кто тебе сказал, — хмыкнул старший, бросаясь на диван. — Это для меня. — Как скажешь, хён.

🐞🐞🐞

Джисон правда пытался. Он не просто открывал сайт с вакансиями — он сидел над ним часами, как над задачами по математике в школе, пока не затекали плечи, а в голове не оставалось ни одной чёткой мысли. Он делал тестовые задания, боролся над литературным переводом так, будто от этого зависела его жизнь, обдумывал сопроводительные письма с такой сосредоточенностью, словно каждое слово было исповедью. Это немного помогало — ощущение, что он может. Что он что-то умеет. Что это что-то кому-то когда-нибудь будет нужно. И всё же он ловил себя на том, как машинально обновлял почту, как снова возвращался к странице с тестовым, чтобы убедиться, что он действительно отправил его, а не только планировал. Ответов не было. Как и уверенности, что они появятся. Но он делал это. Делал. Впервые за долгое время. Боялся, плакал, но всё ещё старался. А потом он просто захотел выдохнуть — пару минут в ленте инстаграма, ничего особенного. И наткнулся на… это. История Чонина — шоколадный торт, любимый вкус Джисона. Подпись: "Спасибо хёну за поддержку". Милая благодарность от мальчика-айдола. Но следующая сторис — от Минхо. Тот же торт на фоне, никаких смайликов, никаких эмоциональных надписей. Только два фото — торт, а потом Чонин и Минхо вместе. И взгляд. Минхо смотрел на Чонина так нежно, так ласково… Как будто этот мальчик-айдол был для него наибольшей драгоценностью. Это снесло крышу сразу. Это ведь был тот самый взгляд, которым Минхо смотрел на Джисона в те редкие, особенные моменты, когда тот осмеливался поднять глаза. Взгляд, от которого хотелось убежать или расплавиться. Но он всегда был уверен — никто другой не получал этого взгляда, кроме, может быть, родителей Минхо и его котов. Никто из друзей, даже Чанбин. Только Джисон. А теперь… Он положил телефон. Потом поднял. Потом снова положил. Ещё минут десять сидел, обхватив голову руками. Он чувствовал себя идиотом — ревнивым, жалким, разбитым. Как будто Минхо должен был принадлежать ему только за то, что Джисон влюблён в него с чёртовой школы. За то, что Джисон что, помог с работой? Посидел в квартире старшего несколько месяцев, развлекая его? Ревность была гнилым чувством, Джисон знал это. Но не мог сдержать ни эту обиду, ни слёзы, ни пальцы, которые по привычке впились в предплечья.       Второй год старшей школы. Минхо, кажется, кого-то себе находит. Это бьёт по Джисону сильнее, чем он думал. Он хочет отвлечься, и внезапно предоставляется шанс. Минхо с любопытством смотрит в смартфон Джисона, где тот прямо на уроке переписывается с Даён, милой девочкой из интернета. Даён знает, что Джисон играет за обе команды, он сказал это в самом начале. И она такая же, весело рассказала ему про свой первый поцелуй с девушкой и неловкий опыт тисканья за спортзалом. Но сейчас они просто обсуждают свои школы, когда Минхо показывает пальцем в экран, где куча смайликов: — Так… Она тебе нравится, — насмешливо фыркает он шёпотом. — Без фоток, без голоса. По общению. — Не издевайся, придурок, — смеётся Джисон. — Она действительно милая! — Она может быть просто ужасной, — начинает шептать Минхо ему на ухо. — Ей сорок лет, у неё есть прыщи, борода и член между ног… — Минхо! — слишком громко, учитель оборачивается к ним от доски: — Господа Ли, Хан, если уж вам так весело, может быть, кто-то из вас расскажет, как именно считается определённый интеграл от икс квадрат по отрезку А до B? Джисон беспомощно смотрит на Минхо, и тот с усмешкой встаёт — он всегда был технарь, и поэтому и сейчас спасает задницу Джисона. Его взгляд тёплый, ласковый, слегка насмешливый. — Простите, учитель. Итак, мы возводим B в куб… Сейчас Джисон смотрел в экран телефона и понимал, что больше не может это держать в себе. Если он сейчас не скажет всё, то сгорит изнутри, ревность, чувство собственной ненужности, боль просто сожрут его. Он открыл чат. И начал печатать, надеясь, что по ночам уведомления Минхо выключены.

вы:

Минхо. Я не собирался писать тебе это ночью. Я вообще не собирался писать тебе это, если честно, но я правда так больше не могу.

Я любил тебя в школе. Люблю до сих пор. Я думал, что перерасту это, что смогу пойти дальше, но у меня не получилось. Я думал, когда ты вернулся, что научусь жить рядом — просто быть рядом — и не сойти с ума, и это тоже не получилось. Я думал, что мы

друзья, и этого достаточно. А потом я понимаю, что ты должен идти вперёд, встретить кого-то хорошего, кто бы тебе подошёл, и понимаю, что я не справился.

Прости, я не имею на тебя никакого права, но я больше не выдерживаю. Это больно. Кажется, мне проще будет, если ты просто скажешь, что не хочешь больше иметь со мной дела. Пока я ещё как-то держусь. Пока не развалился окончательно. Если мы продолжим дружить, то я перестану это вывозить.

Просто давай закончим это здесь. Ты прекрасный друг и чей-то великолепный будущий муж, это я идиот, который не смог перетерпеть.

Он нажал отправить, закрыл глаза. И попытался дышать. Раз, два, три, четыре, выдох. План был простой: лечь, уснуть, забыться. Утром он будет переживать последствия — как-нибудь, может быть, с кофе, может, в позе эмбриона на полу. Главное — не сейчас. Только не сейчас. Раз, два, три, четыре, выдох. Но стоило лишь отправить сообщение, как уже через минуту оно было прочитано. В 2:34 ночи. Джисон уставился на экран, замерев от ужаса, его дыхание вновь стало прерывистым, поверхностным. Он почувствовал себя идиотом: слишком слабый, слишком уязвимый, слишком эмоциональный. Зачем он это сделал? Почему написал это всё? Неужели не мог сдержаться? Появились три точки… И тут же исчезли. Потом появились ещё раз. Джисон отбросил телефон на подушку и начал нервно ходить по комнате, дрожащими руками доставая сигарету из пачки. Чёрт возьми. Как же сильно он ошибся, какой же он дурак, что решил разрушить эту осторожную, тихую дружбу своим глупым признанием, своей просьбой… Идиот. Хоть уведомления и были включены, но телефон не подавал признаков жизни. Одна сигарета, вторая… Пятая — всё ещё тишина. Горло уже болело от сдерживаемых всхлипов и табачного дыма, слёзы текли по лицу, ничем не сдерживаемые. Он сгорал теперь не от ревности, а от чувства вины, страха, который сжирал его изнутри. И тут вдруг в комнате раздался тихий сигнал. Он бросился к телефону: лучше уж прочесть то, над чем Минхо думал все эти полчаса, сейчас, закопать себя раньше, чем позже… Минхо-хён: Выходи. Он замер на секунду, пролистал чат вверх — нет, это было единственное сообщение. Встал, как во сне, подошёл к окну… И увидел Минхо внизу под подъездом. И его машину, стоящую рядом. Прямо здесь. И он хотел, чтобы Джисон вышел. Он запаниковал. В смысле, выходи ? Это же… Это сейчас? Что, если он выйдет, а Минхо скажет, что всё прочитал и теперь всё кончено? Что, если он просто хочет поставить точку вживую? Или… чёрт. Или пожалеет его с той мягкостью в глазах, скажет, что они останутся друзьями — а Джисон снова не сможет ему отказать? А если просто не выходить? Он заходил кругами по комнате, как хомяк по клетке. Сердце билось где-то в горле, рубашка мешалась, он стянул её, схватил толстовку, потом снова её бросил, потом подумал — а если он правда позвонит в дверь? Разбудит маму, встанет там, с этим ничего не выражающим лицом и скажет: «Я звал, а он не вышел». Потому что Минхо всегда был таким. Прямым, честным, бесцеремонным. Если он говорил "выходи", он имел это в виду. И Джисон вышел. Было сложно накинуть ветровку — так сильно дрожали руки. Он открыл дверь, потом запер её снаружи, тихо, чтобы не разбудить маму. Спустился по лестнице, открыл дверь, и там действительно стоял Минхо. Никакой улыбки, никакой злости. Лицо — абсолютно непроницаемое. Просто… Минхо. Он не сказал ни слова — только протянул руку и взял Джисона за локоть: не больно, но уверенно. Посадил его в машину, захлопнул за ним дверь, обошёл и сел за руль. Минхо не смотрел на Джисона, аккуратно ведя машину — недалеко, всего лишь до своего дома. А Джисон, сбитый с толку, растерянный, расстроенный, просто послушно шёл вслед за старшим, как делал это всегда. Они пришли домой к Минхо — в знакомую до боли квартиру, где пахло едой, зелёным чаем, мятным кондиционером для белья. Где три кота лениво посмотрели на гостя и улеглись спать обратно на свой кошачий домик. Где на балконе для него была пепельница, а в записках на холодильнике — рецепты десертов без молока. Минхо закрыл дверь, всё так же молча кивнул в сторону дивана, и Джисон сел, не раздеваясь. Старший сел рядом с ним, повернувшись всем телом и уставившись своими совершенно нечитаемыми глазами, заставляя Джисона сжаться от страха. — В смысле, “не хочу иметь с тобой дело”? — произнёс Минхо хрипло. — Ты это серьёзно, Хан Джисон? Джисон моргнул, и по щекам скатилась ещё одна слеза. — Ты думал, я прочитаю это и такой: “Окей, пока, удачи”?! Ты совсем охренел? Лицо старшего изменилось, и теперь на нём было так много всего: злость, обида, недоверие… Какая-то странная нежность в глубине. — Пишешь, что я должен куда-то там идти, кого-то там искать, без тебя… Блин, а ты спросил, чего я хочу?! Ты, блядь, думаешь, я бы искал твоей компании, если бы не хотел этого? — он остановился на мгновение, переводя дух, потом продолжил: — Это и мой выбор тоже. Я люблю тебя любым, ты, придурок. Небритым и заплаканным, как сейчас. Или накрашенным и смущённым. Или когда ты достаёшь гитару, хоть и говоришь, что больше ничего не умеешь. Или когда ты хандришь. Или когда ты боишься. Ты всё равно идеален для меня. Потому что ты — это ты. Джисон задохнулся. Он не знал, что сказать. У него было ощущение, что у в груди прорвало плотину, а все слова утонули под нахлынувшими эмоциями. — Я… — начал он, но Минхо поднял руку. — Помнишь, в школе? — уже более спокойно, тихо, спросил он. — На выпускной ты привёл эту суку Джису. Я хотел тебе признаться тогда, перед тем, как увидел её. Но не стал лезть, подумал, что ты так влюблён, что я тебе уже не нужен. Я думал, тебе хорошо без меня. Я думал, если скажу что-то, то испорчу всё. Я... я был уверен, что ты меня не выберешь. Руки Джисона дрожали, он то и дело стирал слёзы с щёк. А Минхо всё продолжал, выговаривался, будто бы внутри него кто-то сломал предохранитель. — Я тебя любил со школы. Всё это время, знаешь… я просто искал тебя в других. Постоянно. Кто-то был похож внешне, кто-то просто был милым, кто-то умел петь… Но никто не был тобой. А тебе… Я больше не смел написать тебе. Я видел в твоих соцсетях девушек, парней, твою счастливую жизнь, и никогда даже не думал, что если я выкладываю только выступления и хорошие моменты, то и ты такой же. Но… Он запнулся, посмотрел в потолок, будто бы там были написаны все ответы. — Даже если я вернулся, даже если увидел нового тебя — более тихого, более скрытного, да, но всё ещё человека, которого я люблю — ты был слишком уязвим. Я боялся, что если скажу что-то, признаюсь тебе, то ты согласишься просто из-за того, что я рядом. Я бы никогда не воспользовался тобой. — Как давно? — спросил шёпотом Джисон единственное, что крутилось в голове. — Со средней школы, — горько усмехнулся Минхо. — Если бы я знал… Я бы… не отпустил тебя в Токио. Минхо вновь усмехнулся, посмотрел на него: — Если бы я знал, я бы не уехал. Какое-то время они сидели молча. Но неуверенность, страх всё ещё держали внутренности Джисона, заставляя его незаметно стирать слёзы. — Зачем я тебе? — хрипло спросил он. — Ты же видишь… Какой я. — Блядь, — кулаки Минхо вдруг резко сжались, ярость проступила на лице, заставив Джисона отшатнуться. — Я найду эту Джису и убью её, клянусь. Его лицо смягчилось, когда он увидел испуг младшего, и он потянулся, осторожно притягивая Джисона к себе на плечо. — Иди сюда, жучок, — его пальцы мягко зарылись в волосы Джисона. — Я бы очень многого пожелал человеку, им всем, кто заставил тебя думать, что ты нужен людям только беззаботным. Это не так, Сонджи. Те, кто тебя любят, любят тебя любым — и больным, и здоровым, и грустным, и весёлым. Почему-то Джисон ему верил. Чан говорил ему это, Хёнджин, даже Феликс и Сынмин — но только от слов Минхо Джисон почувствовал, как его тело расслабляется. — И ты… тоже? — спросил он просто, чтобы удостовериться. — Конечно, жучок. Минхо дотянулся до пледа, накрыл их обоих, обнял сильнее. Потом огляделся, чертыхнулся: — Посиди, я сейчас, — он ушёл на кухню, там застучали ящики стола. Потом на журнальном столике появился стакан чая и знакомая таблетка от аллергии. — Извини, надо было дать раньше. Джисон вдруг, неожиданно для самого себя, хрипло рассмеялся. Конечно, в этом был весь Минхо: выслушать признание в любви, излить душу самому, а потом протянуть таблетку и уложить спать. Никаких поцелуев под дождём, как в дорамах, или музыки на фоне, или букета роз. Это было таким бытовым… И одновременно чем-то божественным, как в той песне. Услышав его смех, Минхо сначала посмотрел с тревогой… Но потом тоже улыбнулся, обнимая Джисона чуть крепче. — Давай, уложим тебя спать, жук, — мягко произнёс он, дотягиваясь до диванных подушек. — Мы можем поговорить и утром. Когда Джисон засыпал, удерживаемый тёплыми руками старшего, он вдруг понял: его бесконечный поток мыслей, который никогда не давал быстро уснуть, который заставлял пальцы впиваться в предплечья, а ладонью шарить в поисках зажигалки… Остановился. Затих, оставляя самого Джисона в блаженном покое.