По тропе памяти

«У человека нельзя отнять его чувства и воспоминания» — так говорила когда-то ее мать. Здесь в лагере у них отняли все — свободу, личные вещи, волосы, даже их имена. Воспоминания стали для нее тайной молитвой, очищающей душу от грязи и страданий, возвращали в прежние счастливые времена. Ночью, падая от усталости на грязный матрас в бараке, среди какафонии звуков — стонов, кашля, ругани, она пыталась вспомнить как ее звали раньше. Не «пятьсот вторая», нет. «Машенька» — ласково будила по утрам ее мама, «Маруся» ласково гладил по голове отец. «Машутка» — звала бабушка. Она давно не пыталась понять откуда берется такое беспощадное зло и за что с ними все это делают. Изнуряющий холод, пронзительный ветер, разъедающая желудок голодная боль, дрожащие от усталости руки — дни в лагере тянулись, сбиваясь в один сплошной тошнотворный ком. Сколько прошло уже месяцев, она старалась не думать. Она упрямо каждый день перебирала в памяти драгоценные воспоминания. Лето… Дома пахнет свежей побелкой и краской, бабушкиными пирожками с вишней, спелыми абрикосами, которые они сушат на зиму, одуряющим запахом ночной фиалки в палисаднике, где по вечерам вся семья собирается за ужином. Глотая безвкусную баланду, она вспоминает вкус жареной картошки, свежего, еще горячего хлеба и молока. Она обязательно вернется домой и все будет по-прежнему. Простая, но такая желанная жизнь. Она доучится в школе, будет лепить с бабушкой вареники, ездить с отцом на стареньком мотоцикле в поселок за мороженым и хихикать, примеряя мамины платья. Натягивая изношенную лагерную робу, пропахшую потом и пылью, она вспоминает цветочный запах маминых духов, «можешь капельку подушиться». Рядом натужно хрипит соседка, она закрывает пальцами уши, не в силах слышать предсмертную агонию и тянется к очередному воспоминанию. Она не будет больше бояться. Ведь где-то есть ее мама. «Не уходи, посиди со мной». Все детские страхи отступали, пока она сидела рядом с ее кроваткой, в мягком свете настольной лампы, проверяя ученические тетрадки. Изможденные, потерявшие всякую надежду, по ночам шепчутся ее соседки. — Мы все умрем здесь… — И пусть, мне все равно не к кому возвращаться… Умереть она хотела в первые, самые страшные дни, когда поняла, что жизнь изменилась навсегда. Когда в ужасе зажимала рот, глядя как овчарки рвут зубами девчонку, немногим старше ее. Когда упала, обессиленная прямо на камни, не в силах больше махать киркой, а надзиратель пинал ее в живот, обещая пристрелить, если не поднимется. — Чего лыбешься, блаженная? — чей-то голос резко пробивается словно через вату, но она не реагирует. — Оставь ты ее, — устало отвечает какая-то женщина. — Разве не видишь, что девчонка помешалась?

***

Она выжила и дождалась освобождения. Глядя на своих товарок по несчастью, которые плакали не веря в спасение, она не удивлялась. По-другому не могло быть. Ей нужно вернуться домой. Правда предстоял долгий путь. На вокзалах к солдатам подбегали женщины, плача обнимали своих родных и ее сердце радостно замирало. Может среди них где-то вот так едет и ее папа? Родное село изменилось. Многие дома чернели провалами выбитых окон, знакомые дворы заросли бурьяном. Неизменным остался только запах спелых вишен и абрикос. Как часто она представляла себе его, вдыхая запах угольной пыли и дыма крематория. Кто-то окликнул ее, но она шла все быстрее. Бежать правда не могла, но ничего, осталось недалеко. Уже показался знакомый забор соседей. Она остановилась как вкопанная… Изломанная ограда, заросший бурьяном сад, покосившаяся крыша. Она торопливо поднялась на крыльцо и толкнула скрипучую дверь. Она помнила обстановку дома в мельчайших деталях и тихо вскрикнула, увидев дыру в пробитой крыше. Осколки стекол глухо хрустнули под ногами. Перевернутые стулья, разбросанные подушки, а раньше бабушка аккуратно укладывала их горкой, прикрывая вязаной накидкой… Засохшая любимая мамина герань. Она прошла в маленькую комнатку и медленно опустилась на свою кровать. Пахло пылью и запустением. Но это по-прежнему ее дом. Она дождется, когда вернется мама и они вместе его отмоют, приведут в порядок. Скрипнула половица под чьими-то шагами. — Машенька? — всплеснула руками соседка. — Ты вернулась? Боже мой, как же это… — в глазах женщины стояли слезы. Она привыкла — знала, что выглядит сейчас как огородное пугало. Худющая, аж кости торчат, волосы так и не отросли. — Вернулась, — кивнула она, крепче сжимая плюшевого медвежонка. — А где мама и бабушка? — Ох, миленькая, — тетя Даша разрыдалась и плюхнулась на уцелевший стул. — Немцы как вас, молодежь, забрали еще больше лютовать стали. Мама твоя помогала ученикам, партизанить мальчишки стали, вот ее и повесили с ними. А бабушка…не пережила Степановна… Она лишь кивнула, машинально сжав старую игрушку. Получается нет у нее больше никого — дедушку расстреляли еще в сорок втором, когда он с оставшимися мужиками пытался остановить захватчиков. — Деточка, пойдем лучше к нам, — тетя Даша ласково взяла ее за руку, — завтра сходим к председателю., он что-нибудь для тебя придумает… — Это мой дом, — тихо ответила она, — и я останусь здесь. — Не глупи, Маня, ты ж девчонка еще, как ты одна? — покачала головой женщина. Ей хотелось закричать. Или расхохотаться, как безумная. Как она будет одна? Она три года выживала одна. В переполненных бараках было по-всякому — кто-то мог и пожалеть, женщины пытались держаться все вместе. Да только плохо выходит дружить, когда все измучены голодом и непосильной работой. Всегда находились те, кто отбирал жалкие крохи еды у тех, кто послабее. Однажды у нее украли ботинки и она две недели проходила практически босиком. И когда за ужином одна из женщин, вдруг выронила миску с баландой и бессильно обмякла, к ней бросилось остальные. Потеряв человеческий облик, они срывали с нее фуфайку, косынку, чулки. Она стояла, словно оцепенев и понимала, что если бросится также, пытаясь урвать «свою долю», никогда не сможет это забыть. Голод, унижения, боль — сможет, а это — нет. — Со мной все будет хорошо, — твердо ответила она. — Идите. Соседка вышла на крыльцо и она услышала, как та говорит кому-то. — Ума не приложу, что делать с девкой? — А что отец? — Год назад пришло письмо, пропал без вести… Голоса соседок стали тише. Она устало вытянулась на своей кровати, завернулась в покрывало и прикрыла глаза. Пропал без вести — ведь не значит, что погиб? Возможно ее папа где-то так же, как и она, ждет освобождения, чтобы вернуться домой.

***

Утром она вышла на крыльцо — пахло летними травами, нагретой землей — точно также как в ее воспоминаниях, что помогали ей держаться эти месяцы. Она прикрыла глаза и словно наяву увидела бабушку, хлопочущую у плиты и дедушку который возился с ульями. Мама несет крынку еще теплого молока и, улыбаясь протягивает ей. А еще она с нетерпением ждет когда придет отец, чтобы показать ему пятерку по алгебре. Она видела и остальных — тех, кто никогда больше не вернется. Свою одноклассницу, которая умерла в тифозном бараке; сына соседки тети Даши, которого забили насмерть капо; дядю Мишу, который всегда катал деревенских ребят на лошади… Горло сжало сухим спазмом, но слез не было. Слез не было с того дня, как ее затолкнули в вагон, следующий на Варшаву. Когда-нибудь потом возможно она сможет оплакать тех, кто не смог вернуться и свою искалеченную юность, но сейчас… Сейчас она попробует просто жить. Она открыла глаза — голубое небо было чистым, солнце ярко освещало эту новую картину забытого мира. Она несмело улыбнулась и направилась к колодцу. Нашла старое ведро. Для начала нужно натаскать воды и тщательно отмыть все в доме. Отец любил чистоту, и матери бы не понравилась вся эта грязь. Нужно будет попросить у соседок немного муки и молока и напечь блинов. Нужно занять каждый свой день, каждую минуту. Раз она смогла вернуться из ада, может это получится и у отца. Она обязательно дождется его. Также, как дом ждал их всех.