Алмазный дождь

«Когда врачи впервые увидели тебя, то назвали дьявольским отродьем. Все из-за твоего камня в шее. Дети с алмазами в коже не появлялись уже очень давно. Прошли века со дня появления последнего. Такие как ты предвещали смену власти. Почитай историю нашей страны, про ребенка там не слова, но ты найдешь нужные даты. Как бы это не было странно тем ребенком была твоя прапрапрабабушка. Много «пра», правда? Она не имела привычки вести дневники, но женщины нашего рода очень любят припоминать всем это событие. Тогда, к ней отнеслись как к спасительнице, предвестнице хороших вестей. Боюсь, что с тобой все по-другому, мое солнце. Властью все довольны, перемен никому не хочется. Династия Бонуртов на данный момент справляется со своими обязанностями, и народ их любит. К тебе в этом веке отнесутся враждебно, холодно, поэтому опасно показывать свою силу и то, какую новость ты несешь. Да, моя девочка, я называю это твоей силой, тем, чем ты можешь воспользоваться, твой самый главный козырь. Спрячь его за моим последним подарком тебе. Он в моем кабинете, в той самой корзинке, которую я не разрешала тебе трогать, но мы обе знаем, что ты туда заглядывала и примеряла мой сегодняшний подарок. Прости, что я тебя покидаю, но мы не выбираем, когда нам умереть, у меня было время подготовиться, потому что я знала, что очень скоро тебя покину. В день смерти эта тетрадь будет у тебя. Я обещаю себе, что передам ее тебе лично. Разве, что причину смерти мне не сказали. Надеюсь, я уйду красиво. Постепенно ты прочитаешь все слова, которые я не сказала тебе по своей глупости. Здесь хранятся записи о твоем детстве, но, прошу, заглядывай сюда только тогда, когда в этом будет необходимость, когда будет тяжело или возникнет нужда узнать подробности твоего воспитания. Держу пари, что ты не помнишь свой третий год или второй. Я, надеюсь, что записи, которые я вела тебе помогут. Я знаю, что помогут. Не грусти, мой цветочек. Поддержи наших мужчин, они хоть и выглядят сильными, на деле, такие же люди, как и мы, со своими слабостями. Когда будет совсем грустно, посмотри на небо – я буду приглядывать за тобой. Люблю, мама». Это я прочитала, когда маму увезли в больницу, отец уехал с ней, а я осталась одна, не считая пары слуг, в большом поместье. Мама знала, что умрет и ничего не сказала нам. На мгновение я почувствовала себя преданной, ведь она была тем человеком, которому я доверяла всем сердцем, за которым шла, она была для меня живым примером. И вот, мама еще жива, а я уже знаю, что она не вернется. Бедный мой отец и брат, но они сейчас там, рядом с ней, а меня оставили дома, и из-за чего? А потому что: «нечего ребенку делать в больнице» - сказал отец на мою просьбу взять меня с собой. Она хотела уйти ярко, а получилось… То, что получилось. Мама всегда любила рисковать, она любила ветер в волосах и мурашки по коже, эту любовь привила и нам. Только вот занятие она выбрала себе отнюдь не безопасное. Вокруг дома мама выращивала цветы, самые разные, но в самом уголке этого сада была теплица, где росли ее «детки», так она их называла, ядовитые цветы. Что за этими дверьми я не знала, но их мама берегла как зеницу ока. Нам же туда заходить запрещалось и уж этот запрет мы с братом соблюдали исправно. В тот вечер мама вышла оттуда вся бледная, еле доползла до дивана и тихо, еле слышно прошептала: «позовите папу». Я была рядом: сидела у камина и готовилась к контрольной, но, взглянув на маму, быстро выскочила и побежала наверх, в кабинет отца. Остальные события происходили за закрытой дверью, мне не удалось заглянуть даже в щель, но я слышала, как она кричала от боли, как папа сквозь слезы умолял ее потерпеть, как врач сказал, что дома они бессильны и нужно ехать в больницу, а ближайшая больница находилась далеко, в целом часе от нас. Я знала, потому что брат там проходил интернатуру и в ту ночь он был на ночном дежурстве, а теперь знаю из-за кого мы жили так далеко от места, которое маме было нужно больше всего. Теперь знаю, кого нужно винить в ее смерти. До прочтения записки я бы винила цветы, маму, отца, который решил построить поместье так далеко от больницы, хотя у нас и был дом в городе, а теперь… Теперь все встало на свои места. Они хотели защитить меня. Слезы полились рекой, когда наконец пришло осознание, что моей дорогой мамы больше не будет и от нее остались только страницы в маленькой тетради и платок. Вспомнив о нем, я ринулась в мамин кабинет. Перед входом застыла, имею ли я право сюда заходить до ее смерти? Могу ли я вот так просто потерять веру, что ее можно спасти? Могу ли так предать ее земле, пока она еще дышит? Я застыла перед дверью не в силах ее открыть, а потом опустилась на пол перед дверьми ее кабинета и стала ждать вестей от отца. Я не зайду в кабинет до тех пор, пока жива надежда ее спасти. Долго ждать не пришлось. В угнетающей тишине большого дома рингтон моего телефона оказался слишком громким и раздражающим, я поспешила взять трубку. - Как она? – был мой первый вопрос. - Адель, - прозвучал глухой, полный печали, голос брата, - мамы больше нет. После этих слов я разрыдалась. Это было громко, протяжно. Я кричала от невыносимой боли, от осознания того, что я, оказывается, все это время еще надеялась, что она будет жить, от отчаяния. Брат плакал вместе со мной. После, когда я более-менее успокоилась и выплакала все слезы, попросила Алекса повисеть со мной на звонке. Мы не разговаривали, просто молчали, но от того, что он сейчас слушает мое дыхание и слышит меня, а я – его становилось легче. Так мы просидели около трех часов: я возле двери, он в ординаторской – пока его не позвали к новому пациенту. После отбоя я вновь вернулась в тишину большого дома и решила, что теперь все-таки стоит войти. Нажав на ручку двери и легонько толкнув ее, я вошла. Тут все было так, как оставила мама: на столе ни единой бумажки (все они спрятаны в стол), на книжных полках книги расставлены по жанрам, а на подоконнике – неизменные суккуленты. Корзинка, о которой говорила мама, представляла собой плетеный сундук рядом с ее креслом. Там она хранила все для вышивания, в том числе и свою вышивку, вязания и прочие рукодельные принадлежности. Ее подарок я сразу узнала – нежно-голубой платок из легкого шелка с ее инициалами, а теперь и моими, которые вышивала ее рука золотыми нитками: «А.Фловенс». Я повязала платок так, чтобы он прикрывал мою шею. В ту же минуту, было уже 7 часов утра, пришло сообщение от отца: «Ты больше не на домашнем обучении. С завтрашнего дня будешь ходить в королевский лицей». Я была полностью согласна с отцом. Во-первых, в доме все напоминало о маме, сам дом кричал, что она все еще здесь. Залечить рану будет трудно и тяжело. Во-вторых, работа у отца и брата в городе. Мне стоит поддержать их, как сказала мама, поэтому я отправила короткое «хорошо». А после, свернулась калачиком на мамином кресле и не заметила как уснула, сжав в руке край ее платка. Меня разбудил Алекс. - Просыпайся, соня, - он легонько потряс меня за плечо, а я тем временем еле разлепила веки, - мы уезжаем. Последние слова смахнули остатки сна, за окном уже стемнело. Я выпрямилась, тело заныло. Я заснула в мамином кресле в положении комочка, а теперь встаю с трудом. - Вивьен собрала твои вещи, мы можем выезжать. Ждём только тебя, - голос у него был тихим, говорил почти шёпотом, глядя меня по голове, - вставай, пора возвращаться в город. - Да, точно, - ответила я, - ты спал сегодня? Алекс покачал головой. - Ещё успею. Я не смог приехать домой утром, было много пациентов. Мы оба знали, что это всего лишь отговорка, ему было невыносимо возвращаться домой, в котором больше нет мамы. Он не меньше моего ее любил и берег, хоть и частенько осуждал за чрезмерное к нему внимание. - Давай поскорее пойдём к отцу, да и остальные нас заждались, - я взяла его за руку и потащила в сторону двери. Я знала, что папа не оставит здесь прислугу, лишь тех немногих, кто будет присматривать за домом и хранить порядок вещей. С папой я впервые встретилась только у выхода. Как может настолько измениться человек за один день? Казалось, он постарел на десятки лет. Слезы вновь появились, но на этот раз я спрятала их на плече отца, в ткани его пиджака. Брат обнял нас сзади. Так и простояли пока отец не отодвинулся от нас и не сел в машину, а следом загрузились и мы. Дом, в котором прошло моё беззаботное детство, погрузился в тьму отчаяния и горя, а мы уезжали в город, где должны были научиться жить дальше.