Секреты вампиризма

      В воздухе витало напряжение.       Тяжёлое, словно гром среди ясного неба.       Гром, который вот-вот должен грянуть, но почему-то не делает этого.       Вместе с напряжением стояла тишина.       Стоячая тишь канализаций, глубоких и совершенно пустых, безжизненных.       Тишина человека, лежащего в гробу.       Перепачканный кровью Джон опирался на алтарь, рвано дышал и сжимал ткань свитера.       Где-то за пределами кладбища разносился заливистый смех, лучи солнца пробивались через цветной витраж, преломляя их.       Солнце встало над горизонтом, пробуждая город, словно говоря: «Вставай, впереди новый день и новые начинания, выйди под тёплые лучи и зарядись энергией!»       А Джон не мог выйти под него.       Джон горит под солнцем.       Джон сгорит до тла, если покинет церковь.       Станет горсткой серого, сухого пепла.       Познает смерть.       Станет самой смертью.       Потому что больше не человек.       — Джон... — дрогнувший голос журналиста прерывает навесу молчания, заполнившее помещение.       Никто не окликнулся.       Линч делает шаг к своему приятелю.       Ноль реакции.       Ещё шаг.       Со стороны зáмерзшего друга доносится хриплый звук.       Линч останавливается.       Звук, который схож со случайно поломанной веткой в лесу.       Прогнившей веткой.       После ещё один хрип, уже более отчётливый.       Хрип умирающего человека, страдающего в предсмертной агонии.       Линч сглатывает подступивший к горлу ком.       — Джон, приятель...       — Меня нет в будущем.       Слова резко вылетают из побледневших уст, полностью разбивающие омут спокойной водной глади, оставляя только брызги и недоумение.       А после шок.       И снова недоумение.       — Что мать твою?       — Меня нет в будущем! — надрывной крик заставляет Егора заткнуться. — Так сказал Болтон, прежде чем свалить в свой портал...       Журналиста окутывает холод.       Он молча слушает, проводя по родному ему человеку глазами, ожидая правды.       — На деле с Дримерами, когда ты был без сознания, — тяжко говорит писатель, проводя пальцами по узорам на полу. — Болтон сказал мне: «Тебя в будущем нет, Джон».       Тяжкий вздох.       — Я думал, что я умру, поджидал свою смерть в каждом грёбанном месте, в каждом нашем приключении, глотал таблетки, чтобы забыть о своей неминуемой смерти, — в чужом голосе проскальзывает горечь и Джон, опираясь на стену, соскальзывает вниз. — Но всё оказывается куда прозаичнее...       Поражение.       Сожаление.       Осознание.       Которое наступило слишком поздно.       — Но... дело с Дримерами... — Егор задумывается, прислоняя руку к лицу. — Оно же было два года назад!       Джон так долго скрывал эту правду.       И всё, чтобы не сделать больно ему.       На деле сгорая в пучине тьмы сам.       Совершенно один нёс это бремя на себе.       Чёрт.       Чёрт. Чёрт. Чёрт.       — Джон, почему ты сразу мне не рассказал? — голос журналиста становится тише, его настигает всепоглощающая вина. — Мы бы вместе что-нибудь придумали, нашли бы выход, — глотает вязкую, мерзкую слюну. — Как и всегда...       Молчаливая, кладбищенская пауза.       Как когда гроб опускают вниз и посыпают первой горсткой земли.       И она ударяется об деревянную крышку.       — Потому что не хотел ранить. — промолвил тот, дотрагиваясь до укуса на шее. — Ты бы как и всегда, начал себя во всём винить и в итоге сам бы себя и похоронил. — А я не хочу, чтобы тебе было больно, я не хочу, чтобы ты страдал обо мне. Страдал о том, что неизбежно.       Он затихает.       Линчу было больно слышать эти слова.       Больно, как когда тебя пронзают насквозь веткой, проделывая сквозную дыру в теле.       Только в тысячу раз хуже.       — А ещё фиолетовая земля...       — Да хрен с ней с этой фиолетовой землёй! — не выдерживает Линч, взмывая руками вверх. — Да если бы мне дали выбор: спасти тебя, или весь мир от этой дряни, знаешь, чтобы я выбрал?       Немой вопрос.       — Я бы выбрал тебя. — отчеканивает Егор. — Потому что ты для меня важнее, чем кто-либо ещё. Важнее, чем весь грёбанный мир. Важнее всего, чем мы занимались.       Важнее всего, что когда-либо знал Егор.       Важнее самой жизни.       — Но теперь меня нет. — прерывает его Джон, совершенно спокойно и почти безразлично.       — Не говори так! У нас ещё есть время, мы обернём всё вспять...       — У нас нет времени, Линч, ты сам это понимаешь.       Линч замолкает.       Потому что понимает, что приятель прав. Времени не осталось.       И это осознание — тысяча иголок под кожу. Глубоко под неё.       Осознание, ломающее всё.       Словно любимая детская игрушка, которую ломают прямо на твоих глазах.       На его глазах наворачиваются слёзы.       Джон с тяжким вздохом-усмешкой снимает очки.       В них теперь нет смысла.       Как и во всём.       Он полностью открыт своему приятелю, в последний раз.       Наг, как первый росток, вышедший из под земли.       Засохший под лучами солнца.       — Разве это не иронично? — Джон глухо ухмыляется, но совсем без смеха, он больше не может смеяться. — Я стал тем, против кого мы всё это время боролись...       Он резко отрывает проницательный взгляд от пола и поднимает его на журналиста.       В темноте этой старой церкви его глаза сияют.       Сияют кровью.       И Линч никогда прежде не видел его таким красивым.       — Я стал нечистью. — шёпотом произносит тот, вглядываясь в глаза напротив. — Нечистью, Линч, понимаешь?       Линч понимает.       И хочет сказать что-то против.       Он открывает рот, но не может ничего сказать.       Слова поглотились в пучине отчаяния в давно покинувшем Богом месте.       Оставалось только слушать.       Смотреть.       И трогать.       Дотрагиваться.       Чтобы быть уверенным в том, что перед ним стоит осязаемое существо, состоявшее из плоти и крови, а не давно умерший призрак.       Призрак родного и такого близкого человека.       Который уходит прямо во тьму, оставляя за спиной всё самое светлое, то, ради чего стоит жить, оставляя там же и журналиста.       Он не позволит ему уйти.       Линч опускается на колени, не прерывая зрительного контакта.       Тянет руки и дотрагивается до щёк.       Холодные.       Как вода, стекающая со сталактитов в такой же темной, как и сущность любой нечисти в пещере.       Как давно ушедшее воспоминание.       Как серебрянный кинжал, пропитанный свежой, ещё стекающей по основанию кровью — прикосновениями Линча.       — Приятель, всё будет хорошо. Я тебе обещаю, мы обязательно найдём выход.       Со всей нежностью, на которую он только способен журналист, спокойно говорит он, поглаживая щеку и всматриваясь в любимые глаза. Ища там ответ на вопрос.       Ища там самого Джона.       В глазах обречённого на миг зажигается искра.       Человеческая, полная жизни и надежд искра.       Почти такая же яркая, как и у зелёных глаз перед ним.       Глаза свежей листвы в мае.       Нежность, которая бьёт ключом в жилах и венах, горячее, прерывистое дыхание и блеск в глазах — жизненная энергия, потоком разносящаяся по человеческому организму.       По человеческому.       Она погасает также быстро, как и зажглась.       Сильный толчок в грудь заставляет почти упасть назад, но Егор вовремя подставляет руку об пол.       — НЕ ПОДХОДИ! — вырывается из глотки. — Не трогай!       — Джон...       — Я слышу звук сердцебиения. Я чувствую, как кровь течёт по жилам. Запах. Запах кожи, запах жизни. Но это не моё. Это твоё. Всё твоё. — панически тараторит вампир, хватаясь за голову и поднимаясь на ноги. — Ты горишь жизнью, ты весь ею пропитан. Ты жив, а я нет. Я тянусь к тебе, потому что ты мой порок. Грех, который я хочу совершить. Я хочу вдохнуть тебя. Высосать всё. Но не кровь, а твоё стремление. Твою тягу к жизни, твою уверенность, надежду, которую ты излучаешь.       — Джон, успокойся! — Линч быстро встаёт и тянется к приятелю.       — Я... хочу есть.       — Что? — он останавливается, прислушиваясь к неразборчивому шёпоту Джона.       — Я хочу есть, мать твою...       Уже громче повторяет тот.       Он распахивает глаза.       — Я ХОЧУ ЕСТЬ!       Вампир набрасывается на Линча, поваливая того на холодный и жёсткий пол.       Линч вовремя реагирует и успевает схватить палку, стоявшую у входа в церковь, и заблокировать удар сверху.       Он сжимает палку обеими руками, которая находится в зубах Джона, а точнее, в его клыках, и старается оттолкнуть от себя.       Руки вампира крепко вцепляются в плечи журналиста, прижимая того к горизонтальной поверхности ещё сильнее.       — Джон! — кричит Линч, чувствуя тяжесть тела на себе. — Ты не такой, прекрати!       Но он его будто не слышит.       А ещё он очень сильный.       Намного сильнее, чем раньше.       Палка издаёт хруст.       Он вдавливает её вперед что есть сил, а затем кричит:       — Джон, посмотри на меня!       Взгляд бешеных, багровых глаз останавливается на нём.       Сейчас.       — Джон, вспомни, кто ты! Ты человек. Ты всё ещё остаешься человеком, пока помнишь кто ты на самом деле. — хватка ослабевает, это работает. — Человек, который давил на мою грудную клетку, чтобы остановить кровотечение, потому что боялся потерять в ту ночь на базе — это ты. — он чувствует, как хватка на плечах полностью ослабла. — Человек, который всегда рядом со мной и никогда не сделает мне больно. Потому что ты — Джон, охотник на нечисть и мой приятель. Вот кем ты являешься!       Хватка полностью ослабевает и Егор наконец-то отпускает палку к груди.       Вдруг Линч чувствует влагу на щеке.       И ещё.       И ещё.       Капли падают на кожу, стекая по щекам вниз, на одежду.       Из полных сожаления и скорби алых глаз, нависающих сверху, стекают слёзы.       Кап. Кап.       Линч успокаивается.       Бросает палку в сторону и обхватывает тело нависающего.       И прижимает к себе.       Мягко обнимает, поглаживая спину, чувствует мягкие коричневые пряди на лице, ощущает тяжесть тела, которое полностью обмякло в нежных, полных безопасности прикосновениях.       Джон чувствует, что он дома. Всем своим вампирским нутром ощущает, что он там, где нужно.       Там, где ему всегда рады. И примут любым.       Даже в таком обличии.       И полностью доверяет себя тёплым, сильным и таким родным рукам.       Журналист слышит всхлипы от обнимающего и еле слышный шёпот:       — Прости меня, Линч... Прости...       И сильнее обхватывает тело прижатого.       Линч улыбается.       — Всё в порядке, Джон. — шепчет ему на ухо Егор, утопая в этих нужных и родных до боли объятиях, поглаживая по спине. — Всё хорошо.       Эти слёзы, эта нежность и осторожность — признак того, что Джон ещё сохранил свою человечность.       Он умеет плакать.       А значит ещё не всё потеряно.       И Линч найдёт способ, как обратить Джона обратно в человека.       Обязательно найдет.