Его касания

      Лаборатория остаётся белоснежной, стерильной до фанатизма, будто каждый её сантиметр пытается стереть следы настоящей жизни. Но несмотря на это, хаос постепенно пробирается внутрь: бумаги разбросаны, скручены, некоторые испещрены спешными заметками, словно Джон пытался ухватить мысль, прежде чем она ускользнула. Тусклый свет экранов, перегруженных потоками вычислений, отбрасывает холодное синеватое сияние, наполняя пространство тенью данных и незавершённых решений.       На подносе, пылящемся на краю стола, кружки с засохшими остатками кофе стоят как молчаливые свидетели усталости. Когда-то Окетра принесла его, в попытке помочь, но теперь этот жест кажется далёким, почти заброшенным в прошлое. Прогорклый запах кофе смешивается с ощущением бессонных ночей и усиливающегося напряжения.       Джон проводит рукой по лбу, его пальцы дрожат от усталости, а мысли становятся вязкими, как будто сопротивляются собственному потоку. Ему кажется, что он видит узор, что он близок к ответу, но каждый раз, когда он пытается схватить его — он рассыпается. Ошибка где-то здесь, она прячется среди строк, в числах, в логике, но где именно?       И никто не приходит помочь. Джодах и Райя исчезли, их отсутствие — ещё один немой укор. Если бы у них были идеи, они бы пришли. Но они тоже не знают, как исправить это, как повернуть время вспять, как вернуть… его.       Лололошка       Его отсутствие пропитывает лабораторию, делает её ещё пустее. Белые стены, прежде такие чистые, теперь давят, превращаясь в границы его собственного заточения. А он не может позволить себе отвлечься. Он ищет, ищет в цифрах, в формулах, в обрывках воспоминаний.       Он должен найти ответ. Во что бы то ни стало. — Что же я могу упускать...       Тихий постукивающий ритм карандаша по столу — его единственный спутник, пока вдруг из ниоткуда раздаётся голос: — Может попробуешь...       Он сжимает карандаш в пальцах. — Ты моя галлюцинация, просто замолчи.       Фигура не исчезает. Напротив — она медленно приближается, шаги неслышны, но он чувствует их, как будто пространство само отзывается на её движение. Она присаживается на край стола, бесшумно, естественно, как будто это место принадлежит ей. Легко наклоняет голову, разглядывая его, оценивая, изучая. Джон не поднимает взгляд сразу, но ощущает проницательный прицел синих глаз, который почти прожигает его насквозь.       Он глубоко вздыхает, пальцы рефлекторно стискивают карандаш, отчего тот слегка хрустит под напряжением.       Лицо перед ним—настолько знакомое, будто вытянуто прямо из памяти. Каждое движение, каждая малейшая мимическая реакция идеальны, но именно эта идеальность делает её нереальной. Это не он, не настоящий Лололошка. Это всего лишь призрак сознания, галлюцинация, выстроенная из его разума, из отчаяния. Близкая к реальности, но бесконечно далёкая от правды. — Значит, стоит отдохнуть, не так ли? — голос проникает вглубь, в самую суть его размышлений, разбивая их, вынуждая выйти из транса. — Такое соотношение сна и кофе обратно пропорционально здоровому.       Джон рефлекторно выдыхает, чуть щурится, опуская карандаш на стол. Он устал. Он знает это. Но осознание и принятие—разные вещи.       Джон усмехается, в голосе слышится усталость: — Настоящий Лололошка никогда бы так не сказал. — А настоящий Джон не вёл бы разговоров со своим глюком, хех. — Ты говоришь, как будто это имеет значение, — отвечает он, голос его тихий, немного хриплый.       Галлюцинация усмехается. Её губы двигаются точно так же, как у Лололошки, но Джон замечает: это лишь искусно сконструированная копия. Настоящий Лололошка улыбался чуть иначе, чуть искреннее, чуть живее.       Его грудь сжимает что-то тяжелое. Страх? Усталость? Или это та непреодолимая тоска, которая навсегда поселилась в нём? — Всё имеет значение, Джон, — голос звучит мягче, почти успокаивающе. — Особенно то, что ты стараешься игнорировать.       Эти слова пробираются глубже, касаясь самого существа его одиночества. Всё это время он работал в полной изоляции, но не был один. Этот образ, эта галлюцинация—она его часть. И как бы он ни пытался отмахнуться, он нуждается в ней. — Как же не хватает этих твоих глупых высказываний...       Тишина лаборатории становится осязаемой, густой, словно воздух пропитан ожиданием. Белизна стен давит на сознание, будто хочет стереть границы между реальностью и иллюзией, между тем, что ощутимо, и тем, что существует лишь в его сознании.       Фигура спрыгивает со стола мягко, беззвучно, как тень, скользя к нему с неуловимой грацией. Джон чувствует движение за спиной, невидимое, но настолько явное, что по коже пробегает дрожь. Он не поворачивается, лишь замирает, позволяя происходящему случиться.       Пальцы касаются волос — осторожно, как будто изучают текстуру реального, на грани исчезновения. Они перебирают пряди, чуть тянут, создавая то самое приятное ощущение, что заставляет расслабиться. Его веки опускаются сами собой — от усталости или от этого призрачного прикосновения, которое он так жаждет почувствовать по-настоящему.       Но в этой иллюзии нет места истине, есть только тепло, которое не греет, и вес, который не давит. И всё же, когда фигура обнимает его со спины, кладёт голову на его плечо, придавливает к столу, он не сопротивляется. Даже если это всего лишь фантом, даже если его разум играет с ним в жестокие игры — сейчас это кажется единственно верным.       Перед исчезновением голос шепчет: — Найди меня побыстрее, пожалуйста.       Джон остаётся в одиночестве. Но теперь одиночество имеет форму, голос, смысл. — Где же ты, Лололошка...       Бумаги снова хаотично разбросаны, мониторы продолжают высчитывать параметры, но теперь Джон смотрит не на цифры — он ищет ответ в пустоте перед собой.