В комнате, где не гаснет свет

I wanna take you somewhere so you know I care

But it's so cold and I don't know where

Улыбка Рона одновременно выглядела обаятельной и до абсурда раздражающей. Гермиона пропускала половину его шуток, слишком занятая мыслями о том, насколько ненормально белые у него зубы. В квартире было на удивление уютно: тени от мягкого света лампы плавали по стенам, стопки квиддичных журналов и халат, небрежно брошенный на спинку кресла, создавали ощущение тёплой, обжитой жизни. Только вот Гермиона чувствовала это тепло как чужое — словно вся комната играла роль в спектакле «идеальной повседневности», в котором ей не нашлось места. — И по итогу он просто пролил кофе на себя! — Рон запрокинул голову и хмыкнул, довольный собственной историей, и это вернуло Гермиону в настоящий момент. — Ты можешь себе представить? — Кормак всегда был немного неуклюжим, — с напускной уверенностью ответила она, активно поддерживая разговор. Гермиона машинально повертела бокал в пальцах и почувствовала, как еда давит в горле. — Он и в школе был… не самым умелым ухажёром. Рон покачал головой с почти нежной ухмылкой, не сползающей с губ. — И правда, я всё ещё помню, как он пытался к тебе подкатывать на шестом курсе. Сомнительное удовольствие было за этим наблюдать, — продолжил Рон, окинув её взглядом. Гермиона выпрямилась и глубоко вдохнула. В его взгляде не было похоти — скорее, тихое восхищение. Как будто он действительно видел её. По крайней мере, ей так и казалось. И это было приятно — снова ощутить, что её кто-то видит, что она может вызывать желание. Но в душе не было триумфа. Ни женской гордости, ни сладкого самодовольства. Рон был её давним другом, опорой в тяжёлые времена и… Пожалуй, она хотела попробовать. А Драко?.. Драко был бы в бешенстве. Она была в этом уверена. Гермиона почти слышала его колючий упрёк: «Серьёзно? После всего, что ты и я пережили… ты решила остановиться здесь?» Наверное, решила. Правильно ли это? Или просто удобно? Но она так устала быть затворником в этом эмоциональном одиночестве… Ей отчаянно хотелось любить и быть любимой. Хотелось чувствовать, принадлежать — быть хоть кем-то для кого-то. И в эту минуту Рон казался ей самым правильным выбором. Когда Рон поднялся и медленно обошёл стол, Гермиона не смогла отвести глаз от дрожащего пламени свечи.

I brought you daffodils in a pretty string

But they won't flower like they did last spring

Казалось, огонёк щекотал ей нервы — назойливо, как упрёк, бьющий прямо в подсознание. Тварь. Изменщица. Как ты можешь? Она попыталась перевести взгляд на Рона — но не смогла. Пламя тянуло её, как будто в нём был ответ. Или приговор. А Драко?.. Ты правда готова всё перечеркнуть ради жалкой попытки почувствовать себя женщиной, а не вещью на пыльной полке, пока муж работает в аврорате круглыми сутками? — Всё нормально, Гермиона? Голос Рона выдернул её из транса — и только тогда она поняла, что он уже стоял рядом, протягивая руку. Его лицо светилось той самой, давней, искренней улыбкой. — Не спеши. Только если сама захочешь, — тихо сказал Рон. Гермиона быстро замотала головой, будто отгоняла назойливую мысль. Рон действительно постарался: отменил командировку, приготовил ужин, выслушал весь поток её внутреннего дерьма — и всё равно предложил остаться. Всё равно позвал её в этот вечер — без условий, без давления. И, кажется, она испытывала странное чувство долга, хотя разум твердил, что ничего не должна. Но уйти прямо сейчас? Это виделось неблагодарностью. Сомнения сжирали её изнутри — методично, как ржавчина по металлу. Драко. Драко. А если он сейчас ждёт? — Нет, правда, всё хорошо, — губы дрогнули в попытке улыбнуться, когда она взяла Рона за руку, вставая и позволяя себе сделать шаг в сторону гостиной. — Я хочу, — выдохнула она, как будто убеждая себя. В голове что-то хрустнуло — резко, посылая тупую боль в затылок. Шлюха. Она вздрогнула от собственной мысли, как если бы кто-то выкрикнул её в тишине и быстро захлопнул внутреннюю дверь.

I wanna cry and I wanna love

But all my tears have been used up

Рон бережно обхватил её лицо ладонями, наклоняясь ближе, — а в её глазах застыло что-то, больше похожее на катастрофу, чем на желание. Его губы были мягкими, чуть влажными и тёплыми. Гермиона закрыла глаза, прячась от лишнего, и заставила себя сосредоточиться на его прикосновениях. Это действительно было… приятно. В каком-то отстранённом, правильном смысле. Она не помнила, когда в последний раз мужчина смотрел на неё с таким безусловным желанием. Его рука провела линию вверх по внутренней стороне её бедра, цепляя пальцами ткань короткого платья. Он двигался медленно, с осторожностью человека, который боится спугнуть момент, — и всё время искал глазами её согласие. Гермиона выдохнула — почти насильно, стараясь уговорить тело не сопротивляться. Мягкие подушки под её спиной внезапно сделались твёрже камня — мышцы отказались верить в комфорт. Она едва заметно вздрогнула и зажмурилась, когда его пальцы сдвинули в сторону тонкую ткань и осторожно коснулись клитора. Грязная. — Всё в порядке? — шёпот Рона коснулся её уха, когда его пальцы скользнули чуть ниже, обводя клитор плотным кругом и посылая трепет по напряжённой коже. Гермиона сбивчиво кивнула, снова теряясь в поцелуе, почти не в силах вымолвить и слова. Если бы она начала говорить, точно разрыдалась бы. Рон ответил на её поцелуй с новым пылом, его колено застряло между её бедер, и Гермиона раздвинула ноги, позволяя его руке двигаться свободнее, чем раньше. Пальцы, повторяя круг, надавили чуть сильнее на нежную плоть, и в теле пронзительно вспыхнуло возбуждение. Импульс. Краткий миг. Но он был. Тупая шлюха. Губы Рона коснулись открытой кожи груди, чуть выше глубокого выреза платья, продолжая поцелуи, пока рука ласкала её между ног. Гермиона слегка выгнулась под ним, когда он опустил плечо ещё ниже, и ощутила, как фаланга пальца медленно вошла внутрь. Тварь. Тварь. Тварь… — Рон… стой… Гермиона не успела осознать, как эти слова вырвались из уст. Рон мгновенно отдёрнул руку и отстранился, как будто она была раскалённым металлом. Он опустился на пятки, давая ей время подняться и поправить платье. Сердце билось так сильно, что казалось, оно вот-вот вырвется, проломив грудную клетку насквозь. — Я… я… — Ты не можешь, — спокойно сказал Рон. В его взгляде не было ни тени осуждения. Скорее, жалость. Привычная жалость, как к сломанной игрушке, которую никто не пытается починить. — Ты не можешь быть со мной. Ты слишком любишь своего мужа, — сказал он, сдержанно наклоняя голову, как врач, делающий заключение. Гермиона ощущала, как её пальцы нервно терли запястье, пытаясь выдавить хоть каплю уверенности из собственного тела. Она молча кивнула. — Прости, — слова с трудом пробились сквозь вырвавшийся всхлип, который затопил её горло. — Я правда хотела… — Я знаю, Гермиона. Знаю. — Улыбка Рона была почти насмешливой, когда он сдвигал огненно-рыжие пряди, отбрасывая чёлку с лёгким жестом, словно самоуничижение стало привычкой. — Я просто не он. Рон прав. Он — не Драко. Всё это ошибка. Огромная. Непростимая. Никто не был таким, как Драко. И она была идиоткой, веря, что может испытать хоть что-то похожее с кем-то другим. Шлюха. Безнадежная. Гермиона поспешно ушла, не осмеливаясь встретиться с ним взглядом. Она чувствовала, как его глаза отслеживают каждое её движение. Она знала, что он прекрасно слышал все её задушенные всхлипы, полные ненависти к самой себе. Полные осознания того, что то, что было с Драко, невозможно повторить — ни с кем и нигде.

I wanna sing a song, that'd be just ours

But I sang 'em all to another heart

Она шла, ускоряя шаг, постепенно переходя на бег, ощущая, как напряжение сдавливает грудь. И не имела ни малейшего представления, как сможет это объяснить Драко. То, что с годами ей всё сильнее не хватало того тепла, того пыла, который когда-то заполнял её внутри. Того же чувства огня, которое было между ними раньше. То, что в поисках забытых ощущений, пытаясь снова почувствовать себя живой и желанной, она позволила чужому мужчине целовать её, касаться так, как только Драко имел право. Малфой-Мэнор встречал её привычным холодом. С того момента, как их отношения претерпели крах, Гермионе казалось, что Малфой-Мэнор тоже ощущает её пустоту, её утрату. В доме царила тишина, которая становилась почти осязаемой — тяжёлой, давящей. Гермиона тряхнула головой, поднимаясь по лестнице; каждый шаг казался последним, мышцы тянуло вниз, словно она шла не к супружескому ложу, а на эшафот. Она толкнула дверь спальни, и ледяной сквозняк обнял её, заставив всё тело сжаться от холода. Снова забыла закрыть балкон. Вокруг — привычный интерьер, их вещи, их семейное гнёздышко, которое когда-то было наполнено теплом, уютом и обещаниями вечности. А сейчас? Ни звука. Вакуум. Мёртвая тишина. Непроницаемая, безграничная, как сама бездна отчуждения, что отделяла её от мужа. — И откуда ты такая красивая? — его голос, с лёгкой усмешкой, расколол тишину. Гермиона вздрогнула, медленно повернувшись к Драко, будто надеясь отсрочить неизбежное. Его взгляд скользнул по ней — и привычное тепло легло на плечи, как от физического прикосновения. Но сейчас взгляд был изучающим. И казалось, он знал всё: где она была, с кем и зачем. В его глазах не было холода — только узнаваемое понимание, теперь резкое, как лезвие ножа. — Я была… на ужине, — с трудом выдавила она, заставляя себя смотреть ему прямо в глаза. — С Роном. Драко всегда бил в цель. Никогда не играл в недомолвки. Ей всегда нравилась эта его черта — до тех пор, пока она не ударила по ней самой, словно кулаком в переносицу. — Ты собиралась лечь с ним в постель? Гермиона молчала. Тишина растеклась по комнате, как яд по венам, — медленно, неотвратимо. Его слова полоснули по ней, и она едва смогла подавить желание отшатнуться. Что она могла ему сказать? Она даже не успела толком понять, действительно ли хотела Рона, или просто… Скорее, просто хотела что-то почувствовать. Всё что угодно, лишь бы не это вечное чувство одиночества и тоскливого самобичевания. — Всё перепуталось… я правда не знаю, — её голос был едва слышен, слова царапали горло. — Тут нечему путаться, детка, — его голос хлестнул, сдержанная язвительность в нём заставила её сжаться где-то внутри в тугой комок нервов и вины. — Всё просто. Ты его хочешь или нет? Молчание повисло, как свинец, и она ощущала, как кровь отходит от лица. Она не знала ответа. Рон был… удобным. Но даже это слово не смогло прорваться сквозь сжатое горло. Вопрос был и правда простым. А вот ответ… не помещался в одно «да» или «нет». — Если ты правда хочешь что-то решить, просто начни говорить, — Драко тяжело выдохнул, взгляд — острый, как шило, но он не двинулся ни на шаг. Словно намеренно выдерживая дистанцию. — Я… не знаю, — прошептала Гермиона, глядя в пол. — В начале ужина я думала, что смогу. Мы поцеловались, было что-то… но я не смогла. Я просто… не смогла. — Значит, ты с ним не спала? — всё так же прямо бросил Драко, и она снова поморщилась, как от пощёчины. — Но он трогал тебя? Там, где раньше не смел? Она только кивнула. Внутри всё скручивало, сжималось и было готово вывернуться наизнанку. Грязная. Потаскушка. Отвратительная. — Я не спала с ним, — выдохнула она почти беззвучно. — Но я целовала его… и его руки… были там, где им не место. Я думала об этом… Я почти решила… Разве это не так же отвратительно? — Да, ты подумала, — тихо сказал он, спокойно. Слишком спокойно. — Но не сделала этого. Гермиона дёрнула подбородком вверх и уставилась на него. Резко. Почти вызывающе. Лоб прорезала складка, брови сошлись в напряжении. Почему он молчал? Почему не кричал, не швырнул ей в лицо, что она грязная шлюха, почти раздвинувшая ноги перед чужим мужчиной, пока он ждал дома? — Ты не злишься? — прошептала она, с трудом веря собственным ушам и глазам. Гермиона нервно потянула подол короткого платья ещё ниже, чувствуя себя совершенно выставленной напоказ. — Не знаю… Наверное, нет? — угол его рта дёрнулся в сухой ухмылке, пока он наблюдал за её судорожными попытками прикрыть ноги. — У всех браков бывают взлёты и падения. А наш — вообще форменный кавардак. Её пальцы подрагивали, а в голове звенела тишина; она не понимала, как он может говорить так легко. Его почти беззаботная реакция мешала сосредоточиться на сути. — Драко, прошу… — голос Гермионы стал тише, почти умоляющим, глаза скользнули по его лицу с сожалением. — Не надо пытаться сейчас шутить, чтобы избавить меня от чувства вины и ощущения того, что я… — Не смей так говорить о себе, — впервые в голосе Драко прозвучал упрёк. Его широкие плечи слегка поднялись с новым тяжёлым вздохом, и она увидела, как он напряжён. Она почти физически могла ощутить от него эти волны жара, словно его подавленные эмоции были магической силой. Гермиона зажмурилась и закрыла лицо ладонью, покачав головой, как будто пытаясь стереть всё услышанное. Господи… Она почти легла под другого, а всё, за что её осудили, — это за слово «шлюха»? — Я не пытаюсь избавить тебя от вины, — прошептал Драко. Его взгляд потеплел, резкость в чертах на миг растаяла. — Просто у нас всё давно не так, как мы мечтали когда-то. — Ты винишь меня в этом? Она спросила без упрёка — просто хотела знать, как он это видит. Потому что уже не первый год она считала: всё хорошее закончилось из-за неё. По её вине. Драко едва заметно покачал головой, сжав челюсть и поморщившись, как от боли. — Нет. Конечно, нет. Ты тут ни при чём. И не твоя вина, что ты давно чувствуешь себя одинокой, ненужной и забытой. — Губы Драко сжались в плотную линию. Он быстро проморгался и тяжело вздохнул — сдерживая что-то, что не должно вырваться. — Это я упустил. Я… просчитался. — Нет! — она сорвалась почти на крик, но сразу спохватилась, отчаянно замотав головой. — Не говори так, пожалуйста. Ты был… ты был идеальным. Лучшим мужем, которого я только могла бы пожелать… О котором я и мечтать бы не смела. Я бы ни за что… ни за что не променяла нас. — Знаю, детка. Знаю. На твоём месте… думаю, я чувствовал бы то же самое, — его голос дрогнул, и она уже не могла сдержать новых слёз. — Я был не худшим мужем вначале. Но теперь — нет. Уже давно — нет. Вдруг расстояние между ними стало казаться бесконечным. Гермиона шагнула вперёд, затаив дыхание, — будто ждала, что он отступит. Но он остался на месте, наблюдая, как она приближается. Осторожно она коснулась его предплечья — подушечками пальцев узнала знакомую шероховатость. Он не злился. Не обвинял её, не был жесток. Казалось, он понимал её — всю тяжесть, что давила изнутри. Он просто был таким. Всегда был. Лёгкая улыбка. Взгляд, казавшийся непреклонным для всех, для неё всегда был тёплым, любящим, оберегающим. Даже когда — по его личному признанию — она так умело выводила его из себя. Он просто был рядом. Вне зависимости от обстоятельств. Её пальцы медленно соскользнули с холодной рамы портрета. Его не было уже четыре года.

And I wanna cry, I wanna fall in love

But all my tears have been used up