Душа на продажу

Горячие слезы обжигали кожу до рваных ссадин, расщепляли ни хуже смертельных кислот. Они намертво впитываются в полуживое сердце и омертвляют все, что попадается на их пути.  Так больно ещё не было никогда. Джисон тонет в своих слезах точно так же, как тонул в своей беспомощности последние пять месяцев, словно к его ноге привязан огромный булыжник, тащащий на самое дно. Дно, с которого не выбираются. Там остаются на всегда. Там гниет сердце и душа — там плоть распадается на мертвые клетки. Человеческая сущность ничтожна. Пыль по сравнению с проблемами, что падают на плечи людей. Джисон не справлялся. Не мог. Хотел, но не мог. Ему суждено смотреть на то, как умирает его самый близкий человек в этом жестоком мире. Смотреть и ничем не помогать, потому что его сил не хватило даже на достойные лекарства, когда они могли помочь, а сейчас уже поздно. Конец. Ничего не поможет. Это похоже на сумасшествие, но Джисон чувствует вселенскую боль и отвратительно черную пустоту. И пустота растет, пускает корни. Чаша внутри переполнена и литрами течёт из его глаз большими слезами. Как, черт возьми, он должен её спасти? Должна быть инструкция. Хоть какая-то памятка. Может есть ещё один маленький шанс? Маленький. Мизерный. Крохотный. Размером с атом, но шанс. Может есть ещё надежда? Но надежды нет. Она погибла на руках Джисона, усыпанных трещинами и мозолями от многочисленной работы, покрытой шрамами от порезов, которые помогают сфокусироваться на боли физической, а не душевной. Ярость сменяется на грусть, но отчаяние никуда не уходит — оно крепко приросло к стенкам его желудка и медленно сжирало его. Хочется крушит все, что попадает в руки и обзор глаз, сломать и разбить. Хочется уничтожить мир и вскрыть запястья на пепелище, чтобы искоренить боль.  Но это не поможет. Ничего не поможет. – Сони, - тихо зовет женский, осипший голос. Едва слышно, но как и прежде ласково, нежно. Мама. Она ни в чем его не винит и никогда не будет. Ни за что. Даже если бы он не тратил сил и здоровья на её жизнь, а гулял по барам и наслаждался молодостью. Все равно. Он останется её маленьким мальчиком, самым любимым и милым котенком.  Джихё любит сына больше жизни. Какая ирония. – Мамочка? - парень тут же опускается на колени перед больничной койкой и сжимает бледную ладонь своей. Аккуратно, чтобы не разбить её хрупкую жизнь и не причинить еще больше боли. – Что-то болит? Я позову врача.. – Все хорошо, Сони.. - слабая улыбка. Мертвая, но искренняя. Джисон хочет провалиться сквозь землю и сгореть в аду, что бы никогда не видеть её такой.  Джихё знает, что умирает. А Джисон знает, что обязательно уйдет следом. «Все хорошо». Но как можно быть все хорошо? Как? Хан не сдерживая слез, утыкается в кровать своим красным носом. Глаза щиплет. На макушке ощущается легкое, невесомое поглаживание. Как можно быть такой сильной? Находясь одним шагом под землей, успокаивать своего никчемного сына и всё ещё дарить, возможно, свое последнее тепло — это означает материнское сердце? Оно не может не греть. По лицу женщины скатывается одинокая слеза, наверное, последняя, организм давно не принимает жидкость в нужных количествах, как и пищу, оттого нет сил даже на то, чтобы смахнуть ее. Уходить всегда больно и сложно, особенно, если приходится уходить не по своей воле. – Прости..Прости, прости, - задыхается Джисон и чувствует, как его грудную клетку раскрыли и залили кислотой все что, там существовало. Ничего не остается.  Потому что ничего не поможет. Всю свою жизнь ему прийдется жить с этой непосильной виной на плечах — он не смог спасти свою маму. Ангела, подарившего жизнь. Но достоин ли Джисон этой жизни? А может, есть возможность отдать её в пользу мамы? Вырезать свое сердце и отдать его в самые теплые руки. Единственные руки, которые греют холодного мальчика, чьи слезы застыли драгоценными камнями, но превратились в груду булыжника.  – Прекрати, Джисон, не мучай себя. Ты не виноват. Слышишь? - женщина перебирает темно-каштановые кудри. – Я люблю тебя, Сони. Я всегда буду рядом. И это походит на прощание.