Война чувств

Мы в тот день чуть не поругались – она, дурная такая, выхватила пачку из моих рук, а потом случайно выронила в лужу. Сигареты моментально размякли и разбухли, а я как раз жутко хотел курить. Внутри всё закипело – вроде мелочь, но какого чёрта она так балуется? Я же не швырял ни разу на землю её кофе или прочее. Хотелось рявкнуть, но я просто молча уставился на плавающую в грязной воде пачку. Едва сдержался. Наверное, со стороны это выглядело комично, но я и без того был взвинчен из-за своего дерьма. Да и, если честно, тревожило меня совсем другое. К чёрту сигареты, ещё куплю. Меня беспокоила она. Мы перешли ведь рубеж, мы негласно стали парой, а она кроме имени моего и всякого другого неважного ничего не знает. Почему? Ей не интересно или же я хороший лгун? Я втёрся в доверие? Я выгляжу как законопослушный гражданин? Почему не спросила, почему не проверяла ничего, почему просто взяла и поверила всему тому, что я ей говорю? Беспокойство гложет меня давно, травит нутро, а в тот день накатило каким-то приступом агрессивной дрожи. Не знаю даже, что она увидела в тот момент в моих глазах. Как в тумане помню, как мы ушли с улицы и оказались у меня дома. Мы шли молча, она держала меня за руку так трепетно, будто пыталась успокоить. Неужели что-то почувствовала? Прочла по глазам? Грудную клетку словно тисками сдавило — там засело недоверие к самому себе. Её взгляд был таким чистым… Неужели она правда верит мне? Именно мне? ~~~~~ Я думал, что она уйдёт. А она осталась. Просто взяла и осталась у меня — в моей тесной, пахнущей табаком комнате, где все чужое для таких, как она. Как она. Она же нор-маль-на-я. Такие девушки ходят на пикники с прилизанными Матсудами в брендовых шмотках, у которых одна рубашка стоит как чья-то месячная зарплата. И речь, блядь, явно не о моей. Она же из другого мира — чистого, упорядоченного, где нет места таким, как я. Но не мне жаловаться, на самом-то деле. Почему-то между Матсудой, что покупает ей каждый день этот модный хрен-пойми-какой-то-раф и мной, что обзывает её дурилой, она выбрала меня. Счастлив ли я? Несомненно, но… Сомнения, собаки, грызут же. Я сначала её впустил внутрь, и только потом растерялся, что у меня не прибрано. Обычно это меня не волнует, но для неё я хочу быть хотя бы немного лучше. Пнул под кровать пустую пачку от сигарет и бутылку от воды – самая быстрая уборка на свете. Пыль в полутьме она не должна была рассмотреть. Её улыбка смягчилась, когда она заметила мои неуклюжие попытки привести комнату в порядок. Она ничего не сказала об этом, но мне показалось, что в её глазах промелькнуло что-то вроде нежности. Может, она видит во мне что-то, чего я сам не замечаю? Или просто играется? Но зачем ей это? Я уже давно не верю в бескорыстность, а она словно пытается доказать мне обратное. — Заходи. — буркнул, пытаясь казаться равнодушным. Она топталась на пороге, прижав к груди сумку. Стоит, бледная, глаза огромные, любопытные. А мне её даже нечем угостить, чёрт подери. В холодильнике два тухлых яблока и кусок засохшего сыра. Романтика высшего стандарта, к которой не стоит стремиться. Я следил, как она оглядывается. Не с отвращением, нет. Просто будто удивлена. Мне стало ещё стыднее. Хотелось извиниться за обои, за пол, за всё. Но я молчал. Какого хрена вообще со мной происходит… Мы вообще долго молчали, сидели на моей кровати. Я предложил ей чай и повесил её плащ в шкаф. Даже не знал, что у меня там есть ещё одна вешалка – свои вещи я складирую просто на стуле, потом на кровать, потом снова на стул. Твою мать, вот что она со мной делает – я повесил её вещи… Не кинул просто так куда-то, как свой всякий дрянной шмот. Она села на край кровати, подобрав под себя ноги. Такая хрупкая в этом моём бардаке. И вдруг я понял, что боюсь не того, что она сбежит. Боюсь, что останется. Потому что если она по-настоящему узнает меня, увидит всё то дерьмо, которое я прячу глубоко внутри… Страшно представить. Но вот она здесь, пьёт чай из моей единственной кружки, и её пальцы такие тёплые, когда они случайно касаются моих. И, чёрт возьми, впервые за долгое время мне захотелось, чтобы завтра наступило. Просто чтобы увидеть, останется ли она со мной. Я даже включил телевизор, к которому почти не притрагиваюсь. Она выбрала какой-то новый фильм. И, если честно, он пиздец глупый, но она смеялась в некоторых моментах и я ей за это благодарен – немного спало напряжение. Потом был душ — вода барабанила за дверью ванной, а я сидел на кровати, стараясь выжечь из головы мысли о том, что она сейчас там… голая. Хотя, блядь, как тут не думать? Это ведь не те случайные знакомства, где не видишь лица, не помнишь лица. Что там запомнишь за жалкие двадцать минут, что я раньше именовал ошибочно «близостью»? Это даже не её пробник, это — зажёванная кем-то и залепленная под стол жвачка. Внезапно я понял, как ошибался всегда на счёт всего этого — мыльным пузырём лопнуло моё старое представление о сексе. Секс. Звучит даже грубо для того, что я хотел сделать с ней. Слишком грязно, пошло, это не то, абсолютно не то… Я сам успел первым побывать в душе. Вышел и быстро осмотрелся, чтобы ей было уютно — я реально проверял, нет ли там чего-то отвратительного. Выудил из шкафа единственное чистое полотенце и оставил ей свою футболку и шорты. Да, я стал заботливым. Пиздец… Я без понятия, как это всё делается по любви, но мы ни о чём не сговаривались. Мой опыт кричал «схвати её, возьми её!», но я не хотел делать ей больно. Нет, ни за что. Мы двигались по накатанной, будто зная и предчувствуя. Слово за слово, действие за действием. Всё так легко и естественно, будто отточенный жест. Например, я не помню, почему вдруг мы решили по очереди пойти в душ. Мне кажется, я сгорю от стыда, если вспомню. И что за херню я устроил? С каких это пор я веду себя как чёртов джентльмен? Уступаю душ, заботливо выкладываю одежду. Я сам себя не узнавал в этот момент. Такое чувство, что кто-то другой действовал через меня. Какой-то нормальный, правильный парень, которым я никогда и не был. И самое стрёмное — мне это нравилось. Хотя я бы лучше сдох, чем признался бы в этом. Когда она вышла — в моей футболке, такая румяная, с влажными волосами — я чуть не слетел с катушек. Я знал на вкус её помаду, видел эти её чёрточки у глаз нарисованные, а такую румяную и без косметики я видел впервые. Ещё и в моей футболке, в моих же шортах. Сердце подскочило к горлу, заколотилось дикарём под рёбрами больно. Внутри будто замкнуло. Плечи затекли от напряжения, а руки онемели — я не знал, куда их девать. Слишком красивая. Слишком настоящая. И в моей, чёрт подери, футболке. Сразу заволновался. Под под штанами закололо, кровь прилила... Чёртов стояк... Я затаился на кровати. Так тихо, что даже дышать боялся, как какой-то грёбаный подросток. Пытался слиться с пледом, стать невидимкой. Делал вид, что дико заинтересован фильмом, хотя в кончиках пальцев бесила мелкая дрожь. Руки не находили себе места — то поправлял одеяло, то убирал с лица волосы, то просто тупо теребил пальцами край футболки. Чтобы скрыть что? Волнение? Тревогу? Возбуждение? Да хрен знает, я пережил весь этот коктейль эмоций разом. И по моим скромным ощущениям, меня эмоционально переехал поезд. Сбила фура. Не знаю, ебануло током. Жёстко так, брутально. – Чего пялишься? – говорит. Опа, какая вежливая. Я тут, значит, извожусь, а она мне хамит? Мне хотелось рявкнуть в ответ что-нибудь едкое, но голос сдох где-то в горле. Вот почему она всегда попадает в точку? Ну да, я пялился, а она зачем сканирует меня своими глазищами? Неужели я настолько открытая книга для неё? Эта мысль бесила, но вместе с тем что-то внутри щёлкало и становилось теплее. Странно, да? Никто никогда так не читал меня насквозь. Наверное, я даже покраснел. Хмуро буркнул, чтобы не выдумывала и уставился в телевизор. Делал вид, что смотрю фильм – а по факту я абсолютно не помню, что там было на экране. Запомнил только какие-то всполохи. Кого-то резали. Да, очень «смешной» фильм с поножовщиной, который выбрала ОНА. Краем глаза я следил за ней — за тем, как она заползает под одеяло, как поправляет влажные волосы. Как улыбается, закидывая ноги на меня. Ну, да, разве она могла поступить иначе? Непременно же ей надо до меня доебаться. Мягко привалилась рядом. Немного пихалась локтями, а они у неё острые, ещё и в рёбра метилась. Хитрая, по глазам же видел, что провокация сплошная, но почему-то умолчал. Кровать у меня на одного, потому нам было тесновато. Она прижалась ко мне спиной и это было так естественно… Стало тепло… Я растаял от этого тепла, как хренов лёд под солнцем. Заворчал — не мог же я просто так сдаться — и обнял её со спины за талию, притянул к себе. И всё, мир схлопнулся до одной точки. До её дыхания, ставшего вдруг прерывистым. До того, как она подалась мне навстречу всем телом — да, блядь, я чувствовал каждый миллиметр! Она не сопротивлялась — наоборот, устроилась удобнее, прижалась теснее, позволяя мне вплавиться в неё. И мы так лежали, и я почему-то вспомнил тех двух долбаных енотиков из вирусного видоса, которое пересматривал как идиот раз десять. Хотелось заржать в голос от этой тупой ассоциации, но я только хмыкнул с деланным цинизмом. Ага, еноты, блин. Только у одного из енотов стояк, с которым что-то надо делать. Впервые мы так близко. Под тканью футболки угадывались её изгибы. Волновали ли они меня? До боли в паху. Молитв я не знаю – грешен, потому вместо молитв пришлось сосредоточиться на сюжете фильма, чтобы успокоиться. Отвлёкся, в какой-то момент словил дрёму – было так тепло, сладко, что сонливость напала нежданно. Я думал, что мы так и уснём. Ошибка, Даби, ошибка. Так я думал, пока не вдохнул её запах. Я впитывал его, как наркоман свою дозу. Этот запах был везде — на подушке, на моей футболке, на ней. Чистый, свежий и такой… её. Мои руки сжались крепче на её талии. Она что-то прошептала, но я не разобрал — в ушах стучала кровь. Единственное, что я уже знал — этой ночью я не усну. Буду лежать, как идиот, и вдыхать её запах, пока легкие не откажут. Она повернула голову, глянула через плечо — глаза блестели в полумраке. И улыбнулась. Чёрт, эта улыбка... Я понял, что попал окончательно и бесповоротно. И что самое стрёмное — мне было абсолютно насрать. Я уткнулся лицом в кромку её шеи. Носом провёл, сначала просто вдыхая её тонкий запах и отдушку, черт подери, моего геля для душа. Она теперь пахла немного как я – каким-то там дубом или кедром, я не помню. Но сейчас на ней этот запах ощущался совсем иначе. Раскрывался свежестью, обжигал лёгкие. Долго думать об этом не было никаких сил — я просто не смог сдержаться. Совсем крышей поехал. Сердце колотилось так, что она наверняка чувствовала всей спиной это бешеное биение. Что же. Пусть знает, что больше не могу играть в эти кошки-мышки. Я хотел её — до темноты в глазах, до дрожи в руках. И мне казалось, что она ждала именно этого. Иначе ведь она не стала так прижиматься ко мне? Не согреть же просто просила… Медленно, осторожно коснулся губами. Поцеловал её там, где кожа особенно тонкая, где живо бился пульс. Осторожно касался, мягко. Почувствовал, как она вздрогнула, дёрнула плечом. Я выждал, пока она немного привыкнет. А потом, не думая, вонзил зубы в её плечо, прикусил так, как давно хотелось — с наслаждением, собственнически. И она отреагировала так сладко… С её губ сорвался такой шумный выдох, что у меня в паху всё свело. Твою же мать, как это было горячо… Её стон звучал как мой личный победный гимн, как грёбаное разрешение, как прямой приказ действовать дальше. И я, чёрт подери, был готов подчиняться. Её тело напряглось — она прогнулась в пояснице, сильнее прижимаясь задницей к моему паху. И эта лиса точно знала, что делает — чувствовала мой стояк, и, думаю, ей нравилось. Мне хотелось зарычать от этого осознания. Вместо этого я прикусил мочку её уха и прошептал какую-то бессвязную херню. Что именно — я и сам не помню. Все мои мозги к тому моменту переместились значительно ниже пояса. Пальцы сами скользнули вниз — по её напряженному животу, к эластичной резинке шорт. Я осторожно оттянул ткань и шершавой ладонью проник внутрь. Кожа под моими пальцами оказалась такой нежной, что я невольно затаил дыхание. Шелковистая, теплая, она обжигала в контрасте — мои пальцы такие грубые... Время словно застыло, только её рваное дыхание меня подгоняло действовать дальше. «Дай мне время, малышка,»— пронеслось в голове. — «Я не могу насытиться...» Воздух между нами сгустился, заискрился электричеством. Каждая клеточка моего тела настроилась на нее, на малейшие изменения в ее дыхании, в напряжении мышц. Мир за пределами этой кровати перестал существовать — были только ее кожа под моими пальцами, ее запах, окутывающий меня, и это невыносимое, сладкое ожидание следующего шага. Она была моим маяком и главным ориентиром — кажется, я бы без неё потерялся. Она напряглась в моих руках, а дыхание стало прерывистым. Кончиками пальцев я нащупал границу её белья и остановился. Замер, вслушиваясь так сильно, что закололо в висках. Ждал какого-то сигнала, что можно действовать. Не хотелось напирать — я хотел, чтобы она одобрила мои действия. На фоне монотонно бормотал телевизор, заглушая наше сбившееся дыхание. Бедолага, мы забыли о нём напрочь. Мгновение, показавшееся вечностью, когда она оставалась неподвижной. Меня успело уколоть сомнение, но она успела переубедить меня — неловко сначала, но потом уже решительно подалась вперед, навстречу моей ладони. Этот безмолвный жест был красноречивее любых слов: можно. И я старался быть предельно нежным, касаясь так легко, будто боялся спугнуть момент. Не знаю, как описать это чувство… Это было нечто благоговейное, хотя я понимал, что мне скоро сорвёт крышу. Пытался запомнить каждую секунду, каждое ощущение. Совершенное, мучительное предвкушение, когда весь мир сжимается до одной точки соприкосновения. Ее плечи напряглись, голова запрокинулась назад, открывая мне доступ к беззащитной шее. Невысказанное доверие в этом жесте ударило меня сильнее, чем любая физическая ласка. Она доверялась мне полностью, без остатка, и это осознание пьянило сильнее любого алкоголя. Ткань под пальцами взмокла сразу же, а она изогнулась в моих руках, выдохнула так сладко, что мне самому стало тяжело дышать. Она такая мягкая, нежная, как персик, а у меня пальцы шершавые, совсем как наждачка. Тонкая влажная ткань между нами превратилась в изощренную пытку. Я терся о нее пальцами, скользя в медленном ритме, вызывая горделиво в ней дрожь. Да, это я причина её ослабевших коленок, это я сбиваю ей дыхание. Это она со мной так… Бесстыжая, она меня удивила — крепче сжала моё запястье и, не сдерживаясь, направила мою руку глубже. Её бедра плавно раздвинулись, давая больше доступа, она толкалась навстречу моей ладони в безмолвной просьбе. В этом жадном движении, в томном изгибе её тела я видел молчаливое приглашение и мольбу продолжать. «Не останавливайся» — прочёл по губам. Кто я такой, чтобы отказываться? Я дразнил её медленно, вразнобой, пока она не застонала, тихо, едва слышно. Боги, я не выдержал... Словно плотина прорвалась внутри. Осторожность сменилась голодом, нежность — необузданностью. Я развернул её к себе одним движением, поймал её приоткрытые губы своими. Её вкус — смесь невинности и страсти — обрушился на меня лавиной ощущений. Она ответила с не меньшим жаром, обвивая руками мою шею, прижимаясь всем телом так, что между нами не осталось ни миллиметра пространства. Тесно. Плотно. Горячо. В этом всём она и есть. Последняя мысль мелькнула в сознании перед тем, как я окончательно потерял контроль. «Как я жил раньше, не зная этого чувства?» А затем мысли растворились, потому что она требовательно царапнула мне плечо. Её глаза блестели в темноте, как у кошки. И все эти нежности, все мои сомнения разом полетели к чертям, когда она сама потянулась к моим губам. Такая решительная, дерзкая, взбалмошная. Я не знал, что она творит со мной, почему меня так колбасит от её даже самых простых прикосновений. Я, блин, вообще ничего не понимал в этот момент, кроме одного — если я сейчас остановлюсь, если упущу её, этого я себе никогда не прощу. — Даби… — прошептала она, и моё собственное имя из её губ прозвучало как-то по-новому. Я захотел услышать, как она произносит его снова. И снова. Желательно со стонами. Поцеловал — жадно, глубоко, с надрывом. Наши языки сплелись, руки рыскали по телу друг друга. Она первая стянула с меня футболку, а я замер, когда снял с неё всю одежду. Она лежала передо мной на моей маленькой кровати — обнажённая, уязвимая, смотрит на меня снизу, а глаза будто пьяные. Под футболкой проглядывали возбуждённые соски и мне стоило сил сдержаться. Закусил щеку изнутри — пытался зверя в себе держать в узде, а он требовал быстрее съесть, взять. И она такая красивая, что в груди что-то сжалось даже. Какой-то трепет от сердца поднялся выше к горлу, чуть не задушив меня. И в этот миг я испугался. До дрожи. До горечи в горле. Я боялся, что всё испорчу. Что она увидит мои шрамы, мои ожоги — эту летопись боли на моём теле. Кожа, испещрённая рубцами и следами от скоб, которые отзываются болью при каждом движении. Живая карта пережитого. Я ждал отвращения в её глазах. Ждал, что она отпрянет. Но она только улыбнулась мне — клянусь, в её глазах не было ни капли неприязни. Провела пальцами по самому грубому участку — на плече — и поцеловала. Нежно. Почти благоговейно. Так, будто я был для неё красивым. Так, будто каждый шрам был не уродством, а знаком мужества. Благословила меня любить её дальше. Я едва сдержался, чтобы не задохнуться от нахлынувших чувств. Сжал зубы — лишь не выдать себя, лишь бы не захрипеть от переизбытка чувств. Она всё время касалась меня — ладонями, губами — будто чувствовала, где мне особенно больно и где особенно сладко. Каждое прикосновение — как отпущение грехов, как принятие всего, что я есть. Пальцы предательски дрожали, когда я возился с упаковкой презерватива. Скользкая фольга никак не поддавалась моим неловким попыткам. Попробовал зубами сорвать — только обслюнявил, обплевался, а толку никакого. Не поддавалась. Я чертыхнулся в сердцах, наконец-то вскрыв пачку. Кольцо из маслянистого латекса заскользило между пальцами. Она вдруг хрипло засмеялась — нервно, сдавленно. И тогда я понял — она тоже боится. Прикусила нижнюю губу, глаза блестят, как у испуганного зверька в свете фар. — Всё нормально, — прошептал я, зацеловывая её лицо везде, везде, где только мог коснуться. — Если ты не хочешь, то… Только если ты действительно хочешь… Ответа не было — действия всегда говорят громче слов. Бестия, она перехватила у меня это «кольцо» и сама развернула по всей длине. Я сдавленно охнул и чуть толкнулся в её ладонь. Невыносимо. Я уложил её удобнее — старался быть нежнее. Осторожно раздвинул бёдра. Вошёл в неё медленно и сразу же глубоко. Глаз с неё не сводил — следил за сменой эмоций на её лице. Нежная, влажная, горячая — она приняла меня всего целиком, и я глухо застонал ей в волосы. Замер на мгновение, уткнувшись лбом в изгиб её шеи, вдыхая её аромат и прикусывая нетерпеливо. В этот момент между нами не осталось никаких преград — ни физических, ни душевных. Только два человека, нашедших друг в друге пристанище. Слишком хорошо. Слишком близко. Ощущения на грани боли и наслаждения захлестнули всё моё существо до самого края. Она выгнулась, двинулась навстречу с тихим вздохом. Я начал двигаться так осторожно, как только умел, словно между нами было что-то хрупкое и драгоценное, что я побоялся разрушить неосторожным движением. Потом — размашисто глубже. Увереннее. С каждым толчком отпуская контроль. Тормоза отказали. Я жал на газ до упора, мне стало тяжело играть джентльмена. Она обвила меня ногами, шептала моё имя как заклинание — и её голос на меня действовал, как красная тряпка на быка. Так же нельзя... Я не знал, что могу быть таким нежным и опасным одновременно. Держал её за бёдра, вбирал в ладони её сладкую дрожь. Каждое движение отзывалось искрами в пояснице, расходилось волнами по всему телу. Она гладила меня по шрамам — без отвращения, без жалости. По спине, где рубцы пересекались грубыми линиями. По рёбрам, где кожа выглядела как расплавленный воск. По всем местам, где я всегда стыдился своего тела. А в её глазах отражалось что-то совсем другое — восхищение, желание, принятие. И целовала — так, что внутри переворачивалось всё, срывалось с привычных мест. Как будто её ласка стирала годы самоотвращения одним касанием губ. Кровать скрипела бешено. Я знал, что нас слышно, знал, что завтра будут вопросы, знал, что эти влажные звуки шлепков эхом отражаются от стен комнаты. И что стонал я громче неё я тоже знал. Она пустила в ход зубы. Обкусала до крови плечи, шею и я зарычал — сдержанно, низко, из самой глубины горла. Замедлился даже, намеренно растягивая каждое мгновение. Вглядывался в её лицо как в откровение — нравится мне, как она жмурится от удовольствия, как подаётся вперёд, как цепляется за меня руками, скользя пальцами по влажной от пота шее. Осознание пробило каждый позвонок. Твою мать, мы делаем это и КАК мы делаем это? Да мы же творили сумасшествие, между нами не осталось и капли стыда. Подстёгнутый своими мыслями, я начал двигаться быстрее, сильнее, глубже, поддаваясь ритму наших тел. Вдавливался до конца, прижимая её к матрасу, чувствуя как она принимает меня целиком. Её стоны стали прерывистыми, отчаянными, я каждый из них словил губами, я пил их, это мне она посвящала их. Больно цеплялась за меня — метила зубами и ногтями там, где кожа не умерла. Я застонал, чувствуя, как подбирается оргазм — неотвратимо, мощно. — Ты... — выдохнула она, глядя мне в глаза с такой открытостью, что перехватило дыхание. — Ты мой, Даби. Признание. Я всё, я не могу, я умываю руки и отказываюсь быть адекватным с ней. Признание развязало мне руки, я просто морально бесчинствовал. Триумф! Вот что я чувствовал, вот что жглось в груди. Эти слова сорвали последнюю плотину. Я уткнулся лбом в её плечо, шептал что-то бессвязное, почти бредовое, толкаясь в неё всё глубже. С губ срывалось её имя — снова и снова. Я захотел дать ей всё, что имел. Хотел, чтобы она чувствовала: с этого момента она в безопасности. Что я держу её — не только телом, но всем существом. Она заноза, она МОЯ заноза, в моей голове и пусть никогда ни в чьей больше… Никогда. Она кончила первой — дрожа всем телом, сбиваясь с дыхания, вцепившись в меня так, словно боялась упасть. Я смотрел бесстыже и в упор, как удовольствие волнами накрывает её, как она выгибается, зажмурившись, сдавленно вскрикивая. Я не выдержал этого зрелища. Последовал за ней. Глубоко вошёл. До самого конца. Словно хотел раствориться в ней, стереть все границы, слиться кожей и дыханием. Оргазм накрыл меня, вырвав всё — дыхание, мысли, стыд, прошлое. Я вжался в неё лбом, зажмурился до цветных пятен под веками. Остался внутри, не двигаясь, только слушал, как она дышит рядом. Как её сердце бьётся почти в унисон с моим, постепенно замедляясь. Она гладила меня — по влажным волосам, по напряжённой спине. И я думал только об одном, пока держал её в объятиях: пусть останется. Только пусть останется. И она осталась, она правда осталась — не сбежала, не отстранилась, не попросила уйти. Прикатилась под бок, вжалась, гладила меня по плечам, а я таял в её руках. Я бы всё равно не смог отпустить её даже на секунду. Обнимал за талию, совсем как помешанный, вдыхал запах её кожи и волос. Целовал в макушку, в висок, в изгиб шеи. Она пряталась у меня на груди, шептала что-то неслышное, водила пальцами по коже, будто запоминая. Я гладил её по спине, по шелковистым волосам, разметавшимся по подушке. Впитывал её дыхание, тепло, само её присутствие рядом — как спасение, как чудо. Я не знал, что секс может быть таким. Это не про механику тел и утоление жажды плоти. Не про похоть и самоутверждение. А про нежность, от которой щемит в груди и хочется плакать как ребёнку. Про уязвимость, которая не калечит, а исцеляет. Про то, как в чужом теле можно найти дом, которого никогда не было. Как в чужих глазах можно увидеть себя — и не отвернуться от отражения.​​​​​​​​​​​​​​​ Мы уснули на рассвете. Она сказала, что любит меня.