Майский жук

Большой огромный текст, со скучною душою. Безжизненные слова в нём наводили вселенскую тоску. Ученик расправился с ним, закончив скользить по буквенным магистралям. Он швырнул книгу в стену. Раньше никогда так не делал — зачем? Но сейчас хотелось совершить что-то из ряда вон выходящее. А ещё после прочитанного захотелось помыться. Не потому что текст был грязным, а потому что он был вязким и липким. — Жаль, что нельзя смыть с себя эту тоску... В довесок Ученик жгуче ощущал непостижимую болезненность летнего знойного дня. "Словно посадили в стеклянную банку с муравьями" — и проблема здесь была даже не в том, что воздух в эту банку не поступал, а в том, что приходилось соседствовать с муравьями. Впрочем, старуха, у которой жил Ученик, не сильно-то походила на муравья. Она, скорее, напоминала личинку майского жука. Ученик видел её в основном лежавшей в кровати, закутанную в простыни с жёлтыми пятнами. Старуху он видел не так уж часто, обычно они не пересекались. Несмотря на свою немощь, она вполне справлялась сама. Только лишь иногда звала Ученика, чтобы тот ей что-нибудь почитал. — Ма-альчи-ик, почитай что-нибудь, — хрипло, сжигая последние жизненные силы, просила она. Ученик не отказывал ей в этом удовольствии, хотя вид старухи вызывал у него омерзение на каком-то глубинном уровне. А ещё в её комнате пахло дерьмом. Впрочем, так пахло во всей квартире — старухина же квартира. Ученик жил в комнате, куда бабка не заходила, туда долетали лишь её отголоски. Комната, однако, была какой-то мрачной, в ней Ученик ощущал колющий, зудящий дискомфорт. В ней ничего не было, кроме стенки напротив кровати. И тикающих часов у изголовья той самой кровати. Обои нейтрального цвета, ровный потолок, люстра, на которую никто не станет даже обращать внимание. Скользя взглядом по комнате, практически не за что будет зацепиться. Ну разве что отметим выход на балкон, дверной проём которого был выкрашен белой, облупившейся краской. Левая часть его была захламлена какой-то чепухой: банки, склянки, вёдра, снова банки. Пол покрыт досками. Иногда, в хорошую погоду, можно было выйти туда и постоять у распахнутого окна. Ученика безумно раздражал монотонный ритм часов. Иногда он его не замечал, не обращал внимания. Но в некоторый момент от этой монотонности делалось так невыносимо, что хотелось застрелиться. "Что может быть хуже, чем стук часов, — говорил он. — Разве что — кипяченая вода. Часы каждую секунду напоминают об ускользающем времени." Но и без этого напоминания Ученику делалось некомфортно — привык. На стенке выставлены были книги — старенькие советские издания. Красные, бордовые, коричневые, синие корешки. Пушкин, Лермонтов, Чехов, Достоевский. Толстой — не то Лев, не то Алексей, Ученик не признавал их обоих. Чуть больше интереса вызывал Платонов и, почему-то ещё, Максим Горький. Булгакова он тоже не оставил без внимания. Впрочем, ни одной книги он не оставлял совсем без внимания, даже невзрачные томики Грибачева — хотя и понятия не имел, кто это. Многие книги были с жёлтыми страницами, многие было противно держать в руках. Порой из-за этого Ученику казалось, что он не читает книгу, а моется чьей-то грязной, пожелтевшей и покоричневевшей мочалкой. Иногда, держа в руках томик какого-нибудь Достоевского, к примеру, который был в особенно отвратительном состоянии, Ученик пытался как можно быстрее прочесть текст, и поставить книгу обратно на полку — настолько было ему неприятно держать старые, кем только не читанные книги. Иногда Ученику казалось, что он пачкает не только свои руки, но и свой разум. И в этом было что-то противоречивое, как в мытье грязной мочалкой — вроде бы должно становиться чище, но чище не становится. Из прочитанного Ученик мало что понимал и многое забывал. Нередко случалось, что смысл текста непостижимым образом ускользал. Когда Ученик осознавал это, он останавливался и пытался осмыслить последние несколько страниц, воссоздать утерянное, но в конце концов оказывался в состоянии безмыслия. Безмятежная тишина, мысленная пустота и тик-так, тик-так, тик-так. Старуха давно не просила почитать для неё. Поначалу Ученик не придал этому никакого значения, однако чем дальше шло время, тем сильнее терзал его червь сомнений: не случилось ли чего? Вооружившись томиком Лермонтова, мальчик зашёл в комнату старухи. Над нею кружили мухи. – Я пришёл почитать И он начал читать: – И скучно и грустно... Жужжание со стороны старухи как будто усилилось. Ученик всё продолжал и продолжал: – И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг, – Такая пустая и глупая шутка… Потом он начал зачитывать "Мцыри", и тут старуха как будто бы дёрнулась. Причем, как-то так неестественно. Ученик это заметил, но продолжил чтение. Казалось, что жужжащая старуха была наэлектризована, возможно, она передавала электрические сигналы, будь у Ученика осциллограф он смог их измерить. Конечно, Ученик уже понимал: старуха вряд ли теперь ответит. Он знал, что она мертва. Точнее догадывался. Раньше он никогда не сталкивался со смертью, не до конца осознавал её. Теперь же – решил делать вид, будто ничего не произошло. – Если она была личинкой майского жука, значит должна теперь стать жуком.