Чай и грозы

Выходной застал их врасплох — настоящий, с плохой погодой и отменённым патрулированием. Гром прокатывался где-то за окнами, а дождь с самого утра барабанил по стеклу, как будто просил впустить его внутрь. Тодороки не спешил вставать. Он лежал на боку, уткнувшись лицом в прохладную наволочку. Тепло из-под одеяла напоминало объятие, которого он не ждал, но не хотел отпускать. Стук в дверь. Три коротких удара. — Чё, ты ещё дохлый? — голос Бакуго, приглушённый, но узнаваемый. — Нет, — отозвался Шото. — Просто… думаю, стоит ли вообще сегодня вставать. — Встань. Я заварил чай. Пью один, как дебил. Приходи. Пауза. — Или я тебя сам вытащу. На кухне пахло бергамотом и сандалом. Кацуки, босиком, в мягкой чёрной футболке, сидел на подоконнике, уставившись в окно, в котором рябили капли. На столе стояли две кружки — одна уже остыла, вторая только налита. — Ты знаешь, что ты странно хорош в этих… бытовых вещах? — спросил Тодороки, подходя и беря свою чашку. — А ты знаешь, что ты странно медленный? — Это не обязательно оскорбление. — Это констатация. — Бакуго всё ещё смотрел в окно, но голос его стал мягче. — Я просто… Я не привык делиться этим. Чаем. Тишиной. Людьми. Шото сел рядом, колени их почти касались. Он чувствовал тепло, исходящее от тела Бакуго, и как-то неожиданно захотелось замереть — не двигаться, не говорить, просто быть. — Тогда почему делишься этим со мной? Тот молчал. Минуту, может, две. Гроза за окном становилась громче. — Потому что ты не забираешь воздух. Не рвёшься в душу. Ты просто… рядом. И этого иногда достаточно, чтоб не сойти с ума. В эту секунду молчание стало почти осязаемым. Тодороки, почти машинально, положил ладонь на руку Бакуго, что лежала между ними на подоконнике. Не глядя. Осторожно. — Ладно, — выдохнул тот. — Оставь. Только не сжимай. Пока нет. — Не буду, — мягко ответил Шото. Они сидели так долго. Рядом, в тишине, только капли дождя рисовали на стекле свои неуловимые узоры. В какой-то момент Бакуго потянулся за книгой, лежавшей на подоконнике, — старым томиком по кулинарии, с заметками на полях. Шото неожиданно рассмеялся. — Ты действительно это читаешь? — Да. Я же сказал: я странно хорош в бытовом дерьме. Он резко повернул голову и уставился на Тодороки. В глазах было напряжение, словно он сам не верил, что позволяет себе так раскрываться. — Хочешь что-нибудь приготовить вместе? Шото моргнул. Улыбнулся краешком губ. — Да. Но только если это не будет очередной испытательный полигон из специй. — Заткнись. Иди доставай ножи. Готовка была почти медитативной. Они не говорили много. Иногда Бакуго касался его запястья, направляя движение. Иногда Шото подносил к губам ложку, и тот откусывал, не отводя взгляда. Горячий бульон, обжаренные овощи, тёплый хлеб — всё как будто происходило на автопилоте, в каком-то уютном, немногословном союзе. — Вот, — сказал Бакуго, когда всё было готово. — Нормальный день. Без взрывов. Без тупых диалогов. Просто еда. Дождь. И ты. Тодороки хотел что-то сказать, но не нашёл слов. Вместо этого он просто коснулся его плеча — коротко, едва заметно. Почти по-дружески. Почти по-необходимости. — Спасибо, — сказал он. — За что? — За то, что ты всё-таки вытащил меня из постели. Бакуго хмыкнул. Потом шагнул ближе — и, к удивлению Шото, просто опёрся лбом о его плечо. Несколько секунд. Тепло. Молчание. Доверие. — Завтра снова всё начнётся, — глухо произнёс он. — Учёба. Давление. Бред. Но если хоть раз в неделю будет такой день… Я выдержу. Тодороки кивнул, не отстраняясь. — Будет. Только зови. — Не буду. Просто зайду сам. И они стояли так, в кухне, где пахло супом, дождём и чем-то… новым. Несказанным. Но настоящим.