Лосево

1935 год.

      Поезд встал на рассвете. Ни рывка, ни грохота. Просто внезапная тишина. Гарин, всегда спавший чутко, открыл глаза раньше всех. В окне виделась белая даль. Не туман, не снег. Нечто между.       Он встал, закурил, накинул шинель на плечи и пошёл в вагон-ресторан, где, по его расчётам, уже должен был быть Светлов. Этот молодой человек всегда просыпался с солнцем, как по будильнику. Но сегодня Артёма не было.       Николай нашёл его в тамбуре. Он стоял, прислонившись к стеклу, и смотрел на пустую платформу за окном, не замечая Гарина.       — Ты чего? — тихо спросил последний.       — Там деревня, — ответил Светлов. — Я её видел ночью. Сквозь туман. Фонари, силуэты. Но на карте ничего нет. И проводник сказал… странное: “До Лосево мы доехали. А дальше только круги.”       Гарин молчал. Лосево. Это название он слышал однажды в деле о пропавшем отряде красных в 1920 году. Никто не вернулся. Ни документов, ни тел. Только пустая телега, приехавшая в Томск через год. Без лошадей.       — Думаешь, стоит пройтись? — спросил Артём.       — Думаю, если мы не пойдём, она сама к нам придёт, — хмуро ответил Гарин и впервые с начала задания посмотрел на юношу не с презрением. В глазах Артёма было что-то… знакомое.       Гарин достал из внутреннего кармана пистолет, проверил обойму. Привычное движение, как плевок в лицо страху. Светлов всё ещё смотрел в белёсую даль, как будто пытался выцепить хоть что-то понятное для себя.       — Возьми шинель. Мороз тут лукавый: снаружи под кожу лезет, — бросил Гарин и первым спустился по ступеням. Поезд стоял у маленькой деревянной платформы, явно не рассчитанной на такие составы. Всё вокруг было… неправильно тихо. Даже снег не скрипел как должен. Просто поглощал звук, впитывал его в себя.       Светлов догнал его, и они пошли по узкой тропинке между обледеневших сосен. Через десять минут лес расступился, и они увидели Лосево.       Словно картинка с дореволюционной открытки: деревянные избы, качели, колодец. Всё чистое, но будто мёртвое. Казалось здесь кто-то каждый день убирался, но уже давно не жил. Ни дыма, ни собак, ни шагов. Только ветер, и тот… словно беззвучный.       — Гарин, смотри, — прошептал Артём.       В окне крайней избы стояла девочка. Белое платье, косички. Она смотрела на них и еле заметно качала головой. “Не надо”, — казалось, шептали её губы.       А потом исчезла.       — Видел? — спросил Артём.       — Видел, — коротко кивнул Гарин. Он не собирался делать вид, что всё нормально. Потому что нормально не было. Ни время, ни воздух, ни эта девчонка.       И ещё с каждой минутой он чувствовал, как приходит какое-то воспоминание. Как будто он уже был здесь. Как будто…       — Вы заблудились? — спросил голос за их спинами.       Они резко обернулись.       За ними стоял старик в сером армяке. Лицо сухое, глаза прозрачные, почти стеклянные.       — Это Лосево? — спросил Гарин.       — Это она. Последняя станция. Вы опоздали, — сказал старик и улыбнулся. Улыбка вышла неуютной.       — Опоздали куда?       — На возвращение.       Светлов сделал шаг вперёд.       — Послушайте, наш поезд остановился. Мы не можем двинуться. Пассажиры ждут. Нам просто нужна помощь. Может, телеграф или...       — Здесь нет связи, — перебил старик. — Только с тем, что внутри. Но вы можете войти. Вас здесь ждали.       — Кто? — прошептал Артём.       Старик посмотрел на него. Потом — на Гарина.       — Вы оба. Вы ждёте друг друга. Только здесь можно вспомнить, как всё было.       И исчез.       — Гарин… — выдохнул Артём.       — Не говори, — тихо сказал тот. — Не сейчас.       Потому что в своей голове он уже слышал голос. Голос Артёма. Тот самый, что он слышал во сне.       «Николай, если бы у нас был другой мир… мы бы были вместе, да?»

***

      Лосево встретило их так же, как встречает забытая фотография из старого альбома: тонкой пеленой нереальности. Казалось, деревня живёт не по законам обычного мира, а по какому-то затерянному ритму, замедленному дыханию земли. Всё здесь было слишком тихо, слишком чисто, слишком… правильно.       Снег лежал ровным ковром, не нарушенным ни следами, ни падением ветки. Окна домов сияли жёлтым светом, но никто не выходил навстречу, не стучал дверью, не окликал. Только тишина, в которой можно было услышать биение крови в висках.       Артём шёл чуть впереди, настороженный, но не испуганный. Он стремился внутрь. Гарин это заметил и задумался.       Светлов двигался, как человек, который возвращается туда, где однажды был счастлив.       — Стой, — тихо сказал Гарин, дотрагиваясь до его плеча. — Посмотри на воздух. C'est-à-dire, ressens-le.       Артём остановился и вгляделся в пространство между избами. Снег там клубился как пар, как будто деревня дышала. Воздух не был неподвижен: он двигался, вился, тек. Как будто само место было живым.       — Знаешь, что это напоминает? — пробормотал Светлов. — Будто мы на дне реки.       — Только реки не видно, — ответил Гарин, щурясь. — И кто знает, не утонем ли мы тут к чёрту.       Они медленно вошли на улицу, вымощенную досками, истёртыми до серой гладкости. Вдоль неё один к одному стояли старые деревянные дома с резными ставнями, с фронтонами, покрытыми инеем. На некоторых дверях висели выцветшие венки. Не рождественские, нет – поминальные. Из сухих трав.       На скамейке у первой избы лежала кукла, фарфоровая, без одной руки. Волосы хаотично выдраны, глаза стеклянные, как у того старика. Артём присел рядом, будто под действием силы, которую не мог контролировать. Взял куклу, посмотрел на затылок, а там выцарапанно вручную: «А.С. — 1892»       — Я… не знаю, откуда я это помню, — прошептал он. — Но это было у меня. В доме моей бабушки. Точно такая.       — Или это было у тебя, но в другой жизни, — хрипло сказал Гарин.       Он не хотел пугать Артёма, но и лгать не умел. Он чувствовал, что они попали не в деревню, а в чужую память. Или, может быть, в свою?       Сзади скрипнула дверь.       Они обернулись.       На пороге молча стояла женщина. Без платка, с распущенными волосами. На ней был старинный сарафан, вышитый по подолу: змеи и солнца, как на древних славянских рушниках. Лицо белое, как снег. Без румянца, без возраста.       — Заходите, — сказала она голосом ни тёплым, ни холодным. — Вы замёрзнете.       Она повернулась и ушла вглубь дома. Дверь осталась открытой.       Артём поднялся, куклу он оставил.       — Ты пойдёшь?       Гарин посмотрел на тьму внутри дома. Она не была полной: там горел свет от печи, и пахло… чем-то знакомым. Домом. Старинным, родным. Но в этом и была ловушка.       — Конечно. Раз мы уже здесь — надо войти.       Он коснулся ладони Артёма. Быстро, мимолётно. Просто чтобы убедиться, что он реальный.       Пальцы юноши были тёплыми. И чуть дрожали.       Дом внутри оказался больше, чем снаружи. Это Гарин понял сразу, как только они прошли порог. Стены вытягивались вверх, потолок терялся в полумраке, и даже шаги звучали глухо, будто ходили не по деревянным половицам, а по воде.       Печь мерцала живым огнём, над ней сушились травы: полынь, чабрец, зверобой. Запах был горьким, густым. Гарин огляделся. Комната будто ждала их. Всё на своих местах, но слишком нетронуто. Ни пылинки, ни беспорядка. Как сцена перед спектаклем.       Женщины не было. Шевелилось только занавешенное окно.       И было чувство, что кто-то наблюдает за ними.       — Здесь холодно, — сказал Артём, потирая руки. — Но не физически. Понимаешь?       — Да, — ответил Гарин. Он чувствовал это и раньше. В тех редких моментах, когда подходил слишком близко к грани, к смерти, к прошлому.       Но это была не тревога. Это было узнавание.       Он прошёл в соседнюю комнату. Там был низкий стол с расшатанными ножками, и над ним — икона, но лик был затёрт. Остался только золотой нимб.       На стене висела фотография.       Старая, в деревянной рамке под стеклом. Гарин подошёл ближе… и остановился.       Руки его дрогнули.       На фотографии был он сам.       Офицерский китель, шинель, сабля. Усы по моде девяностых годов, прямой взгляд в камеру. Рядом с ним стоит молодой человек. Точно Светлов. Только моложе (видимо, ещё не успел повидать тяжёлую жизнь). В студенческой форме.       Они стояли плечом к плечу. Не обнявшись, но… было что-то в их позах, в наклоне голов, в едва заметных тенях между ними нечто, что выдавало связь. Глубже жестов, глубже слов.       — Гарин? — окликнул Артём из соседней комнаты. — Иди сюда. Я… нашёл что-то странное.       Гарин не сразу оторвался от фото. Что-то в его голове стучало. Память. Та, которую он никогда не проживал, но вдруг вспомнил как собственную.       Он вошёл в комнату. Артём сидел на кровати, в руках у него был небольшой блокнот. Древний, в кожаной обложке, затёртый, как будто его держали веками.       — Посмотри, — прошептал он и передал блокнот Николаю.       На внутренней стороне обложки было написано:       «Артём Светлов. Стихи. 1895–96 гг.»       Почерк был каллиграфический. Не его.       Гарин пролистал страницы. Стихи о разлуке. О памяти. О любви.       О поезде, который не идёт.       О сне, в котором «он держит мою руку, и небо красное, и всё, как будто было всегда».       Артём молчал. В его лице была тревога, но не страх. Скорее, ощущение, что он на грани какого-то понимания. Как будто вся его жизнь — это лабиринт из зеркал, и сейчас он видит выход.       — Я не писал этого, — тихо сказал он. — Но я знаю, что это моё.       Гарин посмотрел на него.       Долго.       Так, как не смотрел ещё ни разу с начала поездки, ни разу с начала их знакомства.       — Мы здесь не просто так, — сказал он.       — Мы были здесь раньше?       — Или будем, — кивнул Гарин. — В этом месте время идёт не по прямой.       Он открыл блокнот на последней странице. Там не было стиха. Только одно предложение, написанное с нажимом:       «Вернись, пока он помнит»       Они переглянулись.       И в этот момент в печи резко вспыхнул огонь, как будто кто-то подбросил полено, пропитанное маслом. Дом вздохнул, и в коридоре снова раздался тихий шаг.       Тёмный шорох, невидимый. И вот, из этого невидимого пространства, на пороге снова появилась женщина.       Её лицо всё такое же белое, без возрастных следов. Ткань сарафана туго сковывала её тело. Она вошла, не делая шагов, а скользя, будто её ноги не касались пола.       — Вы нашли то, что искали? — спросила она тихо, не глядя в их сторону, а как бы мимо них. Её голос был не женский и не мужской. Это был просто голос времени, старый и холодный.       Гарин поднял взгляд, и его глаза сузились. Он привык к молчанию, но здесь оно было давяще чуждым.       — Мы нашли кое-что... Что не должно было быть найдено.       Женщина не отреагировала на его слова, будто сказано было не ей. Она прошла в центр комнаты и начала готовить травяной отвар на печи. Из миски она доставала высушенные травы, раскладывая их в тишине.       Артём стоял в стороне, глядя на неё. Он ощущал, как каждая её движущаяся линия, каждое её слово были частью не какого-то древнего ритуала, а всего единого процесса. Словно сама женщина была не человеком, а частью большого потока, который объединял это место. Он не мог понять, была ли она злом или добром, но был уверен в одном: она была здесь всегда.       — Почему мы не можем уйти? — наконец спросил Светлов, не выдержав молчания. — Почему поезд не едет?       Женщина обернулась к нему, её глаза сияли, но в них не было того света, который обычно был в глазах живых людей. Это были два пустых зеркала.       — Этот поезд не уедет, — сказала она. — Он приехал, чтобы вы пришли.       — Мы? — повторил Гарин, почти с усмешкой. Он понимал, что она не ответит прямо.       — Не для того, чтобы уехать, — сказала женщина. — А чтобы помнить.       — Помнить? — Артём шагнул ближе. — Что именно мы должны помнить?       Женщина подняла руку, указав на фотографию, висящую на стене. Ту самую, где были они с Гарином. Молодые, в другом времени.       — Всё было раньше, — тихо сказала она. — Вы уже были. И не только здесь. Но вы забыли. Мы все забыли. И теперь вы должны вспомнить, чтобы вернуться. Или чтобы остаться. Решите сами.       Гарин вскочил с места. Он не любил загадок, не любил неясности. Он был из тех, кто всегда требовал конкретных ответов. Но здесь, в этом доме, он чувствовал, как те самые вопросы, что он всегда избегал, накатывают на него с новой силой. Кто он здесь? Кем он был? И что с ним будет, если он не вспомнит?       — Я не буду слушать эти глупости, — сказал Гарин, подходя к двери. — Я не верю в вашу игру с памятью. Это всё бред. Я…       Но женщина его прервала. Она медленно подошла к нему и положила руку на его плечо. Гарин почувствовал холод. Холод, который пронизывал его насквозь, как жуткое забытое былое.       — Вы хотите знать, кто вы? Тогда не уходите. Вы должны найти его. Он помнит. Он всегда помнил.       Она снова указала на фотографию, но на этот раз взгляд Гарина задержался на другом: на лице Артёма. Тот стоял в стороне, смотрел в пол, не двигаясь.       Женщина отвернулась и вернулась к печи.       — Он… может быть, не вспомнит. Но вы должны попытаться.       Артём молчал. Его лицо было пустым. Он ощущал, как неведомая тяжесть давит на его грудь. И вот, на грани сознания, словно последний вагон уходящего поезда, вот он, момент. Светлов почувствовал, как что-то пронзило его, как кусочек далекого прошлого вкрался в сознание. Но... тут же испарился.       Нет, он не мог вспомнить.       Но, возможно, мог Гарин.

***

      Ночь опустилась на Лосево, как плотный, тяжёлый занавес. Не было ни звёзд, ни луны. Только густая чернота за окнами.       Гарин не спал. Он лежал на узкой кровати с резной спинкой и смотрел в потолок. Слепой, ускользающий свет от печи дрожал на бревенчатых стенах, будто тени пытались что-то сказать. В его голове — пустота. Он устал. Не физически. Устал быть собой. Устал от чужого прошлого, которое вдруг стало его собственным.       В другой комнате лежал Артём. Он заснул почти сразу. Его лицо было спокойным, но пальцы рук сжаты, как у человека, который держится за обрыв сновидения, не желая отпускать его.       И вот сон пришёл. Не как видение, не как игра разума. Он пришёл, как ключ, который давно ждала забытая дверь.

***

      Петербург. 1895 год.       Бал в Зимнем дворце. Шум. Мрамор. Латунь. Музыка.       Гарин стоит у колонны в парадной форме: белая шинель, орден на груди. Ему неуютно, жарко. Всё блестит. Всё слишком.       Он ищет глазами кого-то. И входит он.       Артём. Молодой. Волосы чуть по другому уложены. На нём не форма, а чёрный сюртук. Он похож на поэта, который попал сюда случайно. Он не танцует. Он смотрит. И в этот взгляд Гарин проваливается как в бездну, в которой хочешь оказаться, даже зная, что не выберешься.       Они подходят друг к другу. Не как знакомые, не как чужие. Как те, кто уже были вместе. Когда-то.       — Ты ведь офицер, — говорит Артём, улыбаясь, — а ведёшь себя, как заключённый.       — Это потому что я не люблю маскарады. Они лгут. Все.       — А кто не лжёт? — спрашивает Артём.       — Смерть. И… — он замолкает. — И то, что я чувствую, когда ты смотришь на меня вот так.       Артём отводит взгляд. Но только на мгновение.       — Мы не можем, — шепчет он. — Это всё… опасно.       Гарин берёт его за руку. Тихо. Не по правилам.       И в этот момент всё исчезает: музыка, свет, бал. Только рука. Только тепло. Только это чувство, что они были здесь уже однажды и кончили трагедией.       — Я знал тебя, — шепчет Артём. — Тогда. До этого.       — Я и сейчас тебя знаю, — отвечает Гарин. — Буду знать, даже если ты забудешь.

***

      Оба просыпаются одновременно. Один в левой комнате, другой в правой. В доме темно. Огонь в печи погас.       На окнах дрожат узоры от инея, будто в них написан шифр, который нельзя прочитать.       — Ты… — Гарин в спешке встаёт и заходит к Артёму.       Артём сидит, уставившись в пустоту.       — Ты видел? — спрашивает Николай.       Молчание.       — Да, — говорит Артём наконец. — Бал. Петербург.       — Девяностые года.       — Мы были там.       И в этот момент, снаружи, за окном, кто-то поёт.       Женский голос. Колыбельная. На французском. Та, что звучала, когда они только вошли в деревню.       “Dors, dors, mon ange…”       И снова голос девочки из ниоткуда. Тихий, как дыхание увядающего.       — Вы помните? Нет? Тогда будет ещё один круг.

***

      Утро в Лосево не началось. Ночь просто стала серее. Небо не посвежело, только осветилось блеклой мукой, как будто кто-то потёр чёрное полотно влажной тряпкой. Никаких звуков, даже птиц. Всё стояло.       Гарин проснулся раньше. Он сел у окна, глядя, как иней на стекле превращается в сложные узоры. Он ничего не говорил. Слов было слишком мало для этого утра.       Артём проснулся резко. Вскочил, будто его выдернули из сна за шиворот. Он был бледен, дыхание сбивалось.       — Мы… мы не дома, — прошептал он. — Мы не вернёмся, да?       Он забегал по комнате, хватаясь за стены, будто проверяя, что это не декорация.       — Это всё ненастоящее. Дом не тот. Снег не тот. Мы... умерли?       — Артём, — тихо сказал Гарин.       — Что?! — в голосе нарастала паника. — Мы мертвы, да? Я умер в том поезде?! Это ад? Это сон? Это вообще не ты, это просто...       Гарин подошёл. Осторожно. Не резко. Как ходят по льду.       Он взял его за плечи, медленно, но крепко.       — Послушай. Я здесь. Я — это я.       Он смотрел в его глаза так, будто держал его на краю крыши, на грани падения.       — Мы живы. Просто... не в обычном смысле.       Артём пытался вырваться. Его плечи дрожали. Но руки Гарина не отпускали.       — Слушай. Тише. Вдохни.       Он говорил глухо, но с силой.       — Ты чувствуешь мои руки? Это реальность. Неважно, какая, но она наша. Пока мы вдвоём, это реальность.       — Я… я не могу… — Артём закрыл глаза. Его лицо стало мокрым.       Гарин прижал его к себе. Просто прижал. Без слов. Плечом к щеке, подбородком к волосам.       — Ты можешь, — сказал он. — Потому что ты уже делал это. Ты пережил. Переживи ещё раз.       Они стояли в тишине дома, где не было времени.       И тогда она заговорила.       Белая женщина снова стояла у печи. Никто не слышал, как она вошла.       — Вы не первые, — сказала она.       Артём поднял голову.       — Что?       — Эта деревня — не место. Это… финал. Последний вагон. Здесь встречаются те, кто не закончил свою историю. Кто был прерван.       — До нас были другие? — спросил Гарин.       Она кивнула.       — Каждый век. Парни. Женщины. Служащие. Поэты. Артисты. Офицеры. Их истории обрывались на полуслове. И они возвращались сюда. Чтобы дописать.       — И... что было с ними?       Женщина отвернулась. И только прошептала:       — Не все смогли.       Артём почувствовал, как холод возвращается в его грудь.       — А если мы не сможем?       Гарин посмотрел на него.       — Мы сможем. Или умрём ещё раз, но вместе. На этот раз по-настоящему.       Женщина обернулась.       — Вопрос не в том, любите ли вы. А в том, помните ли вы, что вы были. Иначе история снова начнётся с начала.

***

      День не становился свежее. Он просто сдвигался, делался светлее, но оставался таким же серым, безжизненным.       Женщина кивнула в сторону заднего двора.       — Там. Вещи остались. Они вам помогут.       Дверь за домом была старая, скрипучая. Петли будто плакали ржавыми слезами. За ней — облупленный сарай. Небольшой сугроб прижат к двери. Гарин отодвинул его сапогом. Артём смотрел на доски, чувствуя, как сердце стучит всё громче. Он не знал, что страшнее: пустота внутри или то, что там будет кто-то.       Сарай встретил их пылью. И тишиной. Глухой, как в музее перед закрытием.       Внутри — полки, ящики, одежда, чемоданы, зеркала, рамки, письма, книги. Но это всё не просто хлам. Это было бережно оставлено здесь.       Будто кто-то знал: придут другие.       Артём медленно прошёл мимо пальто, висевшего на гвозде. Он коснулся его, и в висках что-то кольнуло:       «Коля, я вернусь через неделю. Не забудь меня. Только не забудь»       — Ты это слышал? — прошептал он.       Гарин кивнул.       — Это не голос. Это… вещь помнит.       Они подошли к узкому столику. На нём лежало старое женское письмо, в котором каждая строчка наполнена трепетом и отчаянием, дневник на французском, где от руки приписано: “nous sommes venus pour aimer, mais nous n’avons pas le droit.” (мы пришли, чтобы любить, но нам не дано права), офицерская фуражка с инициалами и швом на подкладке — в ней что-то прятали.       И... старое фото. Двое мужчин, обнявшись. Один похож на Артёма. Другой — на Гарина. Только это не они. Но как будто могли бы быть.       — Смотри, — Артём показал на стену. Там были надписи. Почти стертые, но ещё видимые.

“Ольга и Зинаида. 1874.”

“Михаил и Павел. 1847.”

“Альберт и Марина. 1901.”

      А ниже — свободное место. Как будто кто-то ждал, что и их имена появятся.       — Это не просто вещи, — сказал Гарин. — Это… предупреждение. И завещание.       — Они все были здесь, как мы. И не смогли?       — Кто-то... да. Но кто-то оставил это, чтобы мы поняли.       Артём подошёл к ящику в углу, открыл его. Внутри — детская игрушка. Деревянная лошадка на колёсиках. И записка:       «Я остался. Чтобы он ушёл»       Артём отшатнулся.       — Они жертвовали собой? Чтобы другой мог выйти?       Гарин смотрел на стену. Его взгляд был тяжёлым.       — Видимо, каждый круг кончается тем, что один должен выбрать. Остаться или отпустить другого.       Молчание стало невыносимым.       И вдруг удар.       Что-то позади грохнулось, как будто захлопнулась тяжёлая дверь.       Они обернулись. В проёме сарая стояла девочка, та самая, что поёт колыбельную. Она стоит босиком в снегу.       — Не медлите, — сказала она. — Время всегда заканчивается, когда вы начинаете чувствовать.       И исчезла.

***

      Они развели костёр возле сарая. Сухие ветки трещали звонко. Огонь живой, рыжий, но не дающий тепла. Он просто был.       Снег не таял вокруг него. Это была другая зима. Застывшая. Как во снах.       Артём сидел, обняв колени. Его лицо освещалось сбоку. Огонь делал его старше.       Гарин стоял немного в стороне. Смотрел вверх, на небо, которое не двигалось. Ни одной звезды. Ни облака. Вечный потолок.       — Я не хочу выбирать, — сказал Артём.       — Я тоже, — ответил Гарин.       — Но… если это правда, если один из нас должен… остаться? Что тогда?              Гарин медленно сел рядом.       — Ты боишься остаться? — спросил он.       Артём кивнул.       — Не потому что боюсь умереть. А потому что боюсь снова забыть. Снова жить… и не помнить, что это было.       Он смотрел в пламя.       — А ты?       — Я… — Гарин вздохнул. — Я всегда знал, что однажды заплачу за то, что чувствую. Ещё тогда. В той жизни. И, если платой будет остаться здесь, я заплачу.       Артём повернулся к нему. В его лице показалось удивление, почти детское.       — Почему?       Гарин пожал плечами, но глаза не отвёл.       — Потому что ты свет, который я однажды потерял. И если есть шанс, что ты выйдешь, даже один, и будешь жить… любить… — я не могу выбрать себя.       — Не говори так, — прошептал Артём.       — Почему?       — Потому что я тогда точно не выйду.       Молчание. Только костёр щелкал ветками, выпуская искры.       — Слушай, — вдруг сказал Артём. — А если… если мы не повторим чужую историю?       — Ты думаешь, можно?       — Я не знаю. Но… давай не жертвовать. Давай вырвемся. Вдвоём. Даже если нельзя. Давай сломаем круг.       Гарин улыбнулся. Грустно. А после засмеялся.       — Это похоже на тебя. Да что уж тут, на меня тоже.       Они взялись за руки. Там, в свете холодного огня, среди неподвижного снега, они смогли почувствовать тепло их прикосновения.       И в этот момент поднялся ветер.       Тот, которого не было всё это время.       Он прошёл по деревне как суд. Как поворот ключа. Как знак: круг начал сжиматься.

***

      Николай и Артём шли быстро. Не оглядывались. Ни на сарай, ни на женщину, ни на дом, ни на девочку в окне, которая тихо смотрела, прижав руки к стеклу.       Они неслись через снег, хрустящий слишком гулко.       Пространство начинало ломаться.       — Вон там, — крикнул Артём, показывая вперёд. — Вон туда!       Перед ними появилось поле. За ним — лес. А за лесом, возможно… выход.       Но дорога шла по кругу.       Они пробовали идти прямо, но через минуту возвращались к тому же месту. Кустарники казались одинаковыми, те же ветви, то же дерево с дуплом. Снова и снова.       Петля.       Тюрьма.       — Нет! — Артём в отчаянии ударил по дереву кулаком. — Мы же почти! Мы почти!..       Гарин молча подошёл, обнял его за плечи.       — Тише. Дыши. Мы разорвём это. Вместе.       Он посмотрел в небо. Бездонное, темное, устрашающее.       И вдруг вспышка. Где-то далеко, как разряд, как трещина.       Гарин сжал руку Артёма.       — Беги. Сейчас. Не думай. Просто беги!       Они рванулись. И всё изменилось.       Под ногами был не снег, а вода. Слои лиц, обрывки голосов, фразы:

Не забывай меня

Он не вернулся

Я ждал

      — Не слушай! — закричал Гарин, перекрывая ураган. — Это не мы! Это до нас!       Артём стиснул зубы. Они бежали, держась за руки, пока воздух не стал вязким. Как патока. Как дым.       Словно память деревни не хотела их отпускать.       Темень. Их бросило в пустоту. …тишина. …потом свет. Не яркий. Серый. Городской.       Шум машин. Запах бензина. Утро. Настоящее утро.       Артём открыл глаза первым. Он лежал на скамейке, на чьих-то коленях. В пальто. На груди — газета. Рядом — Гарин, с закрытыми глазами, всё ещё держит его руку.       — Коля… — прошептал Артём.       Гарин открыл глаза. Улыбнулся.       — Кажется, мы…       — …вышли, — закончил Артём.       Они обернулись. Парк. Люди идут мимо. Всё настоящее. Всё обычное.       — Ты помнишь? — спросил он.       Гарин посмотрел на него.       — Всё. До последнего слова.       Артём выдохнул.       — Тогда давай жить. Пока можем.       И они пошли. Вдвоём. Не оглядываясь. Потому что Лосево уже отпустило.       И, скрепляя между собой пережитое, трепетно поцеловались.