Со всеми случается

Большое арочное окно библиотеки на втором этаже выходило на внутренний двор, и сейчас Тэхён мог во всей красе наблюдать за развернувшимся там представлением, которое какой-нибудь знаменитый драматург театра Кабуки озаглавил бы как «Показательное выступление местной шайки. Акт 1. Эпизод 3».  В тесный кружок из пяти альф, с тремя из которых Тэхён был знаком лично, поскольку имел честь учиться с этими представителями элитного класса в одном, простите за тавтологию, классе, затесался Джинхун — мелкий, тщедушный омега, вечный отличник и бессменный объект всеобщих насмешек и издевательств. Потупившись, тот стоял перед обступившими его альфами и казался таким жалким, что смотреть на него было неприятно. На этот раз причина прилюдной экзекуции была банальна: увидев Санмина курящим на территории школы, Джинхун донёс на него школьному руководству. Настучал, другими словами.  Стукачей не любил никто, даже Тэхён.  И всё равно, жалость брала при взгляде на это сгорбленное существо. Тем более, что Санмин был полным придурком. Как и остальная четвёрка из этой компании.  Пока Тэхён стоял, замерев в напряжённой позе у окна и едва не вжимаясь носом в прохладное стекло, Санмин, почти двухметровый крашеный верзила, подошёл к Джинхуну и, наклонившись — хотя, скорее, согнув своё огромное тело пополам, — что-то ему сказал. Омега вздрогнул, почти отшатнулся, но ему не позволили далеко уйти: выброшенная вперёд рука ловко сграбастала его за воротник и потянула обратно. Джинхун сопротивлялся, бессмысленно барахтался в стальной хватке, а Санмин, ухмыляясь, на секунду выпустил из сжатого кулака натянувшуюся ткань рубашки и, переместив ладонь на открытую тонкую шею, сжал пальцы. И неизвестно, чем бы всё это закончилось, если бы самому Санмину на плечо не легла в предостерегающем жесте рука.  Тот обернулся, увидел Чонгука, заметил лёгкое движение головы из стороны в сторону и неохотно подчинился, разжав пальцы и отступив.  Тэхён с облегчением выдохнул, уверенный, что теперь всё будет в порядке, и на секунду задержался взглядом на лидере этой, с позволения сказать, банды.  Чон Чонгук не отличался особо высоким ростом для альфы — уж всяко ниже своих двухметровых приятелей, и по этому параметру ближе к Тэхёну, — но в остальном казался типичным представителем своего класса. Широкие плечи, крепкое телосложение, поставленный удар — и тёмный, невыносимый взгляд, под прицел которого не желала попасть ни одна живая в этой школе душа. Чон Чонгук пользовался определённой репутацией.  И его боялись все.  Альфы уважали, слушались и признавали лидером; омеги — влюблялись, стеснялись и дрожали от страха. Преподаватели предпочитали не связываться, закрывая на всё глаза: поговаривали, что родители у него не из простых смертных. Насколько процентов это было правдой, а насколько — очередной сплетней, сказать с уверенностью никто не мог. Спросить напрямую, понятное дело, тоже желающих — и смельчаков — не находилось.  Отвлёкшись на пространные размышления, Тэхён не заметил как там, внизу, прямо у него под окном, щёлкнула зажигалка и на кончике сигареты вспыхнул яркий тлеющий огонёк. Пальцы Чонгука приблизились к лицу, губы обхватили фильтр, затяжка, глубокий вдох — и выдох, и можно представить, как едкий прогорклый дым уже через пару секунд рассеивается в воздухе, оставляя лишь неприятный въедливый запах в качестве напоминания о себе.  Ну, разумеется, усмехнулся Тэхён. На территории школы действовал запрет на курение. Одинаковый для всех. Даже для таких привилегированных учеников, как Чхве Санмин.  Для всех.  За исключением Чон Чонгука.  Тэхён не знал, что случилось бы, доложи кто-нибудь о факте курения школьному руководству: последовали бы за этим событием какие-то санкции, действия, штрафы, взыскания или другое наказание… Но факт оставался фактом: докладывать было некому. Никто не осмеливался и посмотреть косо в сторону этого альфы, что уж было говорить о большем. Даже Джинхун со своей тягой к стукачеству тут пасовал.  Оно и понятно. Кому захочется притягивать на себя хищный взгляд этих страшно холодных, ничего не выражающих глаз.  Не будучи ни его другом, ни даже просто приятелем, Тэхён знал Чонгука получше многих. Помимо того, что было известно о нём остальным — о сложном характере, его лидерских качествах и умении навалять всем и каждому, он знал, например, что тот неплох в учёбе — в частности, в математике и английском, и очень хорош в спортивных дисциплинах. Что он любит молоко и шоколадные вафли и ненавидит морковный сок. Что на уроках ему нравится слушать в наушниках классический рок и не нравится дежурить и убираться после занятий. Всё это и многое другое он знал потому, что Чонгук был из числа тех трёх альф, с которыми Тэхёну довелось оказаться в одном выпускном классе.  Но основная причина крылась не в этом.  Как и многие другие омеги, Тэхён его опасался… и недолюбливал. В свою защиту он мог сказать, что одинаково недолюбливал всех альф из их школы. Да и как могло быть иначе? Эти наглые, отвратительные, самоуверенные, невоспитанные представители так называемой «элиты» только и были способны, что любоваться собой, восторгаться своей крутостью, зажимать по углам омег и отпускать им вслед скабрезные шуточки. При этом в основной своей массе они были недалёки, ограничены и невыносимо тупы. Тэхён не мог с этим смириться, не мог понять, почему каждый альфа в этой треклятой школе возомнил себя пупом земли: времена, когда в кастовой системе они считались высшим сословием, а омеги находились на нижней ступени этой иерархии, сталкиваясь с дискриминацией и угнетением, давно миновали.  Однако, при этом следовало признать, пусть и весьма неохотно: Чон Чонгук единственный среди всей этой шушеры казался практически… нормальным. Да, он не считал себя обязанным обращать внимание на чужое мнение и класть хотел на школьные правила. Да, он часто влезал в драки, разбивал морды, ломал руки и выглядел при этом устрашающе. Один его взгляд мог напугать любого до дрожи в коленях. Он был необузданным.  И в то же самое время… не был глупым. Тэхён мог ручаться, он умел разглядеть глупость в людях. Когда сам того хотел — и не ленился — Чонгук мог удивлять даже учителей. Не часто, но когда кто-то осмеливался попросить, мог помочь омеге поднять и перенести что-то тяжёлое. А главное, он никого не домогался, не распускал руки, не шлёпал омег по задницам, чем, в целом, заслуживал по крайней мере уважения.  И всё же… Тэхён, как любого альфу, его опасался. Ему казалось, Чонгук обязательно обратит на него внимание. Заметит, с каким неодобрением Тэхён иногда косится на зажатую в его пальцах сигарету, или на очередную отметку «отсутствовал» напротив его имени в классном журнале, или на очередную драку, из которой все участники выходили с разбитыми губами, руками, носами, — и только Чонгук с едва различимой царапиной то возле левой, то возле правой брови.  Заметит, и вот тогда-то ему точно не поздоровится. Время шло, а Чонгук не замечал Тэхёна точно так же, как не замечал всех остальных окружавших его омег. Его ни с кем не видели державшимся за руку, он ни с кем не зажимался, не целовался по углам, не приглашал никого на свидания, чем обычно активно занимались в старшей школе все остальные альфы. Ходили слухи, это всё потому, что у Чонгука уже прошёл первый гон и теперь, когда ему известно имя своего истинного, чужие омеги больше не представляли для него интереса. Как бы то ни было, подтверждений этому слуху не было: Чонгук всегда носил рубашки и футболки с длинными рукавами, и широкие запястья с проступавшими крупными венами неизменно оставались прикрытыми.  Если это было правдой, то Тэхён ему даже завидовал. Сам он в свои почти девятнадцать не пережил ещё ни одной течки и каждый раз, уныло разглядывая чистую, без всяких надписей кожу у себя на левом запястье, расстраивался. Все доктора, к которым водили его родители, в один голос твердили, что это нормально, что ничего странного или патологического в этом нет, что норма первого гона и первой течки у подростков — шестнадцать-семнадцать лет, но в их практике бывали случаи созревания и в тринадцать, и в девятнадцать — и даже в двадцать пять! Результаты анализов и обследований не показывали никаких отклонений, и это доказывало правоту врачей, но Тэхёну по-прежнему не нравилось ощущать себя белой вороной, каким-то бесполым существом.  Не говоря уже о том, что до зуда под кожей хотелось узнать, кто же он — альфа, с которым предстояло навсегда связать свою жизнь. И перестать уже трястись от страха, что тот окажется полнейшим уродом, одним из тех, кого практически всю свою жизнь так презирал и ненавидел Тэхён.  Он не представлял, что тогда станет делать.  Так продолжалось, наверное, с год, пока однажды, в выпускном классе, сразу после летних каникул, Чонгук не попросился за первую парту — к Тэхёну, объяснив свою просьбу тем, что за лето у него упало зрение. И всё бы было нормально, если бы странности после этого не продолжали происходить.  Они почти не разговаривали, сидя вместе за одной партой, но за это время Тэхёну удалось узнать об альфе больше, чем за весь прошедший год целиком: какую музыку тому нравилось слушать в наушниках, какую еду таскал он с собой в ланчбоксах, в каких дисциплинах разбирался лучше, а в каких — посредственно.  Однажды на контрольной по математике Тэхён замешкался с решением последней задачи и, остервенело грызя зубами колпачок ручки, почувствовал лёгкий тычок в бок. Когда он вопросительно и немного раздражённо обернулся к Чонгуку, тот даже на него не смотрел — только настойчиво протягивал руку под партой с зажатым клочком бумаги в кулаке. Разворачивая его, Тэхён уже знал, что найдёт там. Решение. И наверняка правильное. В конце концов, Чонгук действительно был хорош в математике. Ещё оставался шанс сделать вид, что всё происходящее не выходило за рамки нормального, если бы не одно «но»: у его новоявленного соседа был совершенно другой вариант контрольной. Чонгук решил задачу специально для него.  Это не могло, мягко говоря, не настораживать.  Дальнейшие события приняли ещё более странный оборот.  На дежурство по классу омег по возможности ставили в пары с альфами: как более сильные представители рода людского, те таскали вёдра с водой, приносили чистую, выливали грязную, двигали парты, переставляли растения в кадках. Тэхён всегда дежурил с Ёнбомом — ещё одним альфой, которого в душе презирал, хотя старался этого не показывать. Тот был тем ещё помощником: пока Тэхён, кряхтя от усилий и боли в спине, тащил по полу огромный фикус, чтобы протереть в углу пыль, Ёнбом, закинув на учительский стол ноги и блаженно прикрыв глаза, слушал в наушниках музыку с такой громкостью, что мощные басы докатывались даже до противоположной стороны кабинета.  Потом приходилось вытирать ещё и стол после его грязных ног.  Чёртовы альфы.  Однажды, в очередное такое дежурство, когда Тэхён покачивался с наполненным доверху водой ведром, пластиковую ручку неожиданно перехватили, освобождая от тяжёлой ноши. Он поднял голову вверх и вместо неприятной, похабной ухмылки Ёнбома наткнулся на внимательный взгляд карих глаз. Чонгук.  Тот ничего ему не сказал, просто сжал крепче ручку, обогнул по дуге и шагнул к Ёнбому, по традиции восседавшему за преподавательским столом. Потом опустил аккуратно ведро, схватил обнаглевшего альфу за шиворот и, стащив со стула, вздёрнул на ноги.  — Я поменялся с тобой местами. Так что можешь идти.  Ёнбом, вытаращив в испуге глаза, открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба. Чонгуку, видимо, ждать надоело, поэтому он припечатал окончательно и бесповоротно, одним только словом, но таким тоном, что убраться подальше захотелось даже Тэхёну: — Свободен.  Сверкнули пятки, и за Ёнбомом с тихим щелчком захлопнулась дверь.  У Тэхёна мурашки побежали по коже.  Вышагивая туда и обратно со шваброй в руках, тем самым ещё больше разнося грязь, он думал. И в конце концов пришёл к неутешительному выводу, что всё-таки привлёк внимание Чонгука, себе на беду.  Правда, сколько б об этом не размышлял, никак не мог взять в толк, какой именно из его поступков привёл к такому исходу.

***

День не задался с самого утра. Ночью, когда он ложился спать, всё было как всегда, но утром Тэхён сразу почуял: что-то не так.  Когда он по звонку будильника привычно вскочил с кровати, его покачнуло — закружилась голова. Мимолётный приступ сразу прошёл, и подозрений сначала не вызвал, но потом, поджарив себе тосты и намазав их арахисовым маслом, Тэхён ощутил тошноту, и первой мыслью было: наверное, отравился. Съел в столовой что-то не то. Недостаточно тщательно вымыл руки.  Он всё же позавтракал, преодолевая чувство лёгкой дурноты и какой-то слабости. Пальцы почему-то подрагивали, а ноги были слабыми, как желе.  В комнате, ожидая худшего, он измерил температуру, но опасения не подтвердились: шкала термометра показывала отметку 37.0 — ровно. Однажды Тэхён прочитал заметку в каком-то журнале, где говорилось, что температура тела человека часто колеблется, и эти колебания могут быть обусловлены множеством факторов: временем суток, физической активностью и даже приёмом пищи. И что для некоторых людей, а в особенности для омег, температура тела, слегка перевалившая за 37, может считаться абсолютной нормой.  Другими словами, Тэхён не заметил подвоха.  Он собрался быстро, покидал в рюкзак учебники и тетради, прихватил спортивную форму и вышел за дверь, прикрыв её за собой тихо и плотно, стараясь не потревожить спящих родителей. Сбегая по лестнице вниз, почувствовал, как ему стремительно становится лучше: тошнота отступила, ноги держали крепко и приступов головокружения больше не наблюдалось. Если он и умудрился чем отравиться, то явно не столь серьёзно.  Немного потошнит и пройдёт.  У Тэхёна существовало правило, которое он неукоснительно соблюдал: не пропускать занятий без важной на то причины. И крайней необходимости. К тому же сегодня был важный тест… Да все тесты в выпускном классе были важными. Каждый прожитый день приближал их к главному в жизни экзамену, от результатов которого зависело многое.  Он мечтал поступить в хороший университет. И под «хорошим» подразумевал Сеульский и никакой другой. Он был слишком умён для всего остального.  И если ради исполнения этой мечты требовалось перетерпеть тошноту и лёгкое недомогание — так тому и быть.  Урок английского прошёл без происшествий. Тэхён успешно представил экспресс-презентацию на тему «Dream University», прослушал подкаст про технологии будущего и заполнил пропуски в тексте, и оставшееся до звонка время работал над своим эссе.  На втором уроке всё повторилось: подготовка к экзамену по корейскому, тесты, анализ текста, вопросы-ответы, разбор ошибок…  В столовой, во время большого перерыва на обед, он понял, что ему кусок в горло не лезет. От запаха тушёного мяса снизу по пищеводу поднимался горьковатый противный ком, так что пришлось ограничиться освежающим, кисловатым апельсиновым соком.  И всё было бы ничего, но, как назло, очередь дежурства сегодня докатилась до Тэхёна с Чонгуком. Которому, кстати, стоило сказать хотя бы простое «спасибо»: только взглянув на бледного и явно больного омегу, он молча перехватил швабру из его рук и до конца уборки даже подняться со стула ему не позволил.  Тэхёну начинало казаться, что всё это время он был к этому альфе слишком несправедлив.  За окном тихо сгущались ранние сумерки, в лучах красиво догоравшего заката вниз по ступеням парадной лестницы неслись толпы учеников: занятия у младших классов заканчивались.   Он тоже почти выдержал этот тяжёлый, такой длинный-предлинный день. Оставалось самое трудное.  Физическое воспитание. Переодеваясь в спортивную форму, Тэхён благодарил всех богов за то, что в выпускном классе этот урок превратился скорее в простую формальность. Тренер Ли, понимая зацикленность старших учеников на предстоящих экзаменах, ограничивался обычной разминкой, предоставляя их до конца занятия самим себе. Омеги в одной стороне зала выполняли лёгкие упражнения: отжимались, подтягивались, качали пресс, прыгали на скакалке, пока альфы в другой гоняли по паркету мяч.  К вечеру ему вроде бы снова полегчало. Больше не тошнило, и это он списывал на пропущенный обед — наверняка тошнить просто было нечем; голова не болела и не кружилась, и даже лицо перестало напоминать восковую маску. Тэхён мог бы выдохнуть с облегчением, если бы не странный, пока едва ощутимый дискомфорт внизу живота.  Он беспокоил Тэхёна. Больше тошноты, головокружения и всего остального. Потому что прежде испытывать такое ему не доводилось.  У него часто болел живот: ныл, резал, крутил — чего только не бывало. Его тошнило и его рвало. Однажды, в младших классах, он, к своему стыду, наверное с час не смел слезть со школьного унитаза.  Но это странное чувство… Тянуло скорее даже не в животе. Если уж совсем быть честным с собой, тянуло в паху. И Тэхёну это очень-очень не нравилось. Нужно было скорее возвращаться домой.  А там он со всем разберётся. Дома, по крайней мере, не страшно.  Он настолько потерялся в своих мыслях, что ничего не заметил, а только почувствовал сильный толчок в плечо. Отшатнулся в сторону, потёр ушибленное место и только потом поднял голову. И наткнулся на взгляд Чонгука.  Поначалу он не мог ничего понять: Чонгук что? Ударил его? Зачем? Почему? Какого хрена произошло? А потом увидел подкатившийся к нему под ноги яркий — настолько, что жгло глаза — оранжевый мяч и, наконец, сообразил.  Чонгук не ударил его. Он его оттолкнул. Потому что кто-то из альф с той стороны зала с силой запустил в их сторону мяч. И почти угодил в Тэхёна.  Следовало, наверное, что-то сказать.  — Спасибо. — Вроде бы вежливо. И нейтрально.  Чонгук в ответ на благодарность кивнул, но почему-то не спешил уходить. Присмотревшись, Тэхён заметил, что тот глядит на него как-то… странно, за неимением иного слова. Взгляд прищуренный, оценивающе-пристальный, а ноздри слегка раздуваются, словно альфа пытается что-то унюхать…  И как раз в этот момент ему самому резко и неожиданно ударил в нос запах. Необычный, потому что этому запаху неоткуда было взяться в наглухо закрытом спортивном зале.  Пахло… цитрусом.  Насыщенный, сладкий, с ноткой кислинки, невероятно освежающий, пьянящий аромат. Так пахнут сочные мандарины на зимнем холодном ветру.  Тэхён тяжело сглотнул набежавшую вдруг слюну, и наваждение схлынуло — словно кто-то невидимый нажал на кнопку пульта и снял картинку с паузы.  Чонгук моргнул удивлённо, ещё одно короткое мгновение задержался взглядом на лице Тэхёна и вернулся на противоположную сторону зала, к своим.  Ну и что, чёрт возьми, это было? 

***

В зале после занятия убирать было практически нечего: собрать гантели, эспандеры, конусы, мячи и отнести в инвентарную комнату, туда же оттащить маты.  Пока Чонгук переносил несколько тяжеленных на вид гантелей за раз, Тэхён распутывал, скручивал и вешал на крючки разноцветные, пёстрые скакалки — большего ему не доверили.  Когда прозвенел звонок, он с облегчением выдохнул, уверенный, что теперь-то ему полегчает: даже такие, казалось бы, простые действия, как растяжка и наклоны, выматывали, вынуждая тратить слишком много энергии. Вот только не тут-то было: одноклассники давно разошлись, тренер, отдав последние распоряжения и попросив забросить на вахту ключи, удалился с зажатым под мышкой планшетом… А Тэхён почувствовал не облегчение, а как воздух вокруг сгущается, становится сладко-тягучим, как патока, и внизу живота тяжелеет, ощутимее тянет в паху.  Повесив на крючок последнюю скакалку, Тэхён тяжело привалился к столу, упираясь ладонями в разбросанные тренером листы белоснежной бумаги с начерченными таблицами, схемами… Он дышал тяжело, словно за рекордное время пробежал стометровку, и за бешеным стуком пульса в ушах мог различить, как за спиной копошится Чонгук, раскладывая по тележкам мячи.  А потом внезапно всё стихло: скрип, стук, скольжение подошвы по ламинату, чужое дыхание. Он хотел обернуться, но ощутил ЭТО.  Прикосновение.  Лёгкое, невесомое, едва ощутимое — прикосновение пальцев к шее, но тело дёрнулось так, словно по позвоночнику пустили электрический ток.  Воздух в и без того душной, не проветриваемой инвентарной комнате наполнился уже знакомым цитрусовым ароматом, только теперь гораздо, гораздо насыщеннее. Плотный, вязкий, тягучий, он забивался Тэхёну в ноздри, в глотку, мешал нормально дышать. Да что там, думать нормально мешал.  Но вместе с тем, словно кто-то перед глазами махнул красным флагом, до одурманенного мозга наконец дошло: все странности сегодняшнего дня, слабость, тошнота, головокружение и запахи…  Точнее, запах. Один.  Вкусный, пьянящий аромат цитруса, который — теперь это было яснее ясного — исходил от тела альфы, неподвижно замершего позади.  А у него, Тэхёна, началась течка. Первая в его жизни. Которую он так долго, с таким нетерпением ждал.  Какая ирония судьбы. Ждал? Получай. Прямо посреди школьного спортзала, в самой неподходящей компании, которой предстояло  стать свидетелем его унижения.  Если бы Тэхён мог, то от ужаса бы разрыдался. Но сейчас его волновала другая проблема, а именно: вставший, натянувший ширинку спортивных штанов член, и смазка, которая ещё только-только увлажнила анус, но скоро, он был уверен, заскользит обильно по бёдрам вниз, пачкая брюки.  Надо было собраться: что-то сделать, возможно, попросить помощи, пока сюда не сбежалось полшколы голодных альф… Один из которых, кстати, сейчас и дышал ему в шею.  — Чонгук? — попробовал Тэхён неуверенно, мягко-мягко, и сам от себя ужаснулся: так жалко, просяще прозвучал его голос.  Унизительно. Он ведь никогда не был таким… Ответ последовал не сразу. Тэхён уже собирался повернуть голову, но ощутил, как чужая ладонь легла на плечо, кончик носа  прочертил линию по чувствительному месту за ухом, и Чонгук тихо шепнул: — Тш-ш-ш, не бойся.  Если бы. Если бы он боялся. Тогда можно было бы закричать, замахнуться чем-нибудь тяжёлым, позвать на помощь… Но Тэхён замер, как истукан, чувствуя, как его пробивает волной сладкой дрожи — от позвоночника до самых кончиков пальцев. А потом…  О боги! Это из его рта только что вырвался протяжный, жалобный стон?  Нет. Нет, нет, нет, нет…  Нужно было… Что он там хотел сделать?  Придумать Тэхён не успел, потому что тяжёлое, горячее тело сзади прижалось ближе, вплотную, и… Да, об его задницу только что потёрлись большим, твёрдым, скрытым за лёгкой тканью штанов членом, а он, вместо того, чтобы дёрнуться в сторону, толкнулся задом назад в ответном движении. Тэхён себя ненавидел, потому что всегда полагал, что даже в такой момент сумеет думать прежде всего мозгом, полагал, что никогда не окажется в подобной ситуации. Вот только сейчас… Сейчас ему до одури хотелось ощутить в себе этот огромный, горячий, с крупной головкой, которая будет медленно растягивать вход, член. По бёдрам потекли первые капли смазки.  Чонгук за спиной шумно выдохнул, и рука с плеча переместилась на талию, ощутимо сжимая. Видимо, он почувствовал тоже.  Тэхён не знал, отчего так сильно переживает. В конце концов, не было никакого закона — ни морального, ни официального — запрещавшего заниматься сексом до первой течки или гона. До того, как станет известно имя твоего истинного. Те времена давно остались позади. Многие альфы, он знал, трахались напропалую, и только посмеивались над несмелыми возражениями: «А истинность как же?» Никто тебя не обязывал встречать своего истинного во всеоружии и с сохранённой для него девственностью. Тем более, Тэхёну было почти девятнадцать. Он знал, что его никто не осудит.  Только вот Тэхён не был альфой, не способным удержать член в трусах. Он был омегой.  И у него были принципы.  Которые сейчас неумолимо рушились под напором чужой руки, задравшей майку и обхватившей поперёк живота. Широкая ладонь прижалась к коже, большой палец задел ямку пупка, и ладонь сместилась ниже, проникая под резинку сначала штанов, а потом белья.  Тэхён заскулил. В паху тяжелело, всё скручивалось в пружину — тело хотело этого, так сильно нуждалось, что мозг не в состоянии был сформулировать ясно причину, почему это плохо. Это не могло быть плохо, особенно когда рука под резинкой трусов, обхватив плотно член, сделала пару пробных движений. Вырвавшийся на свободу собственный стон напугал его. Резко прижав ладонь ко рту, Тэхён покосился на дверь: если сейчас кто-то войдёт и увидит их…  — Не бойся, — снова ласково шепнул Чонгук ему на ухо, словно прочитав мысли, хотя, скорее, заметил его нервное дёрганье. — Я закрыл дверь. У нас же ключ.  Точно. Ключ. Который они должны были отнести на вахту.  Внезапно стало смешно. В такой нелепой ситуации ему ещё оказываться не доводилось. Но зато тело немного расслабилось.  И Чонгук почувствовал это (он вообще поразительно легко считывал его желания). Руки осмелели. Пока одна так и продолжала поглаживать член, другая протиснулась сзади, собрала каплю смазки, втирая в кожу, и с нажимом надавила на вход. Тэхён дугой выгнулся, подставляясь под это касание. Его трясло, всё тело горело, и он не заметил даже, как сам насадился на пальцы. На один, потом на два, и на три…  Ритмичные хлюпающие движения внутри приносили временное облегчение, но скоро и их стало мало. Недостаточно. Телу, чтобы получить настоящее удовольствие, нужен был член. Член альфы.  Тэхён толкался назад, прижимался, поскуливая, желая достичь долгожданной разрядки, ослабить невыносимое давление внизу живота. Но если в самом начале он ещё на что-то надеялся, верил, что можно обойтись полумерами, то теперь стало понятно, что этого не хватает. Этого мало.  Ему не пришлось просить. Сначала Тэхён почувствовал, как из него вынули пальцы, и хотел уже вскинуться с возмущением, но потом его развернули, одним плавным движением сдёрнули вниз штаны и, подхватив на руки, аккуратно опустили на жёсткий, брошенный в угол мат.  Так стало намного удобнее — ноги уже начинали дрожать от слабости, — но в то же время находиться в положении «лицом к лицу» было слишком неловко. Упираясь руками в стол, Тэхён смотрел на белую ровную стенку, а теперь вместо безликой гладкой поверхности перед глазами сначала — когда Чонгук стянул штаны и с себя — возник чужой крепко стоящий член с проступающей сетью вен, а потом, когда Чонгук опустился сверху, раздвигая ему ноги шире — и его серьёзное, сосредоточенное лицо.  Тэхён уж было решил, что тот снова сейчас скажет ему своё дурацкое: «не бойся», — но ошибся. Подушечкой большого пальца альфа провёл по его подбородку, по уголку рта, улыбнулся едва заметно, одними глазами, и поцеловал, сминая губы и проталкивая язык внутрь — совсем не нежно, а именно так, как в данный момент было нужно.  Тэхён застонал. Ему уже доводилось целоваться не раз: в этом для него ничего нового не было. Только почему-то с Чонгуком даже простой поцелуй посылал струиться по венам жидкий огонь. Отвечая на поцелуй, он почувствовал влажное прикосновение около входа, и распахнул глаза. Чонгук, продолжая терзать его губы и опираясь одной рукой на мат, в другой держал свой член и водил истекающей смазкой головкой по сжатому кольцу мышц. Тэхён задохнулся, понимая, что его дразнят, и отстранившись, куснул в отместку альфу за подбородок. Если тот вдруг решил, что перед ним послушный, милый омега, то придётся его разочаровать.  Разочарованным Чонгук не выглядел.  Но дразниться перестал. Отстранился немного, отодвигаясь, согнул поудобнее ноги Тэхёна в коленях, и пока тот отвлёкся на эти телодвижения, резко подался вперёд, входя членом сразу наполовину.  Отвлекающий манёвр удался на славу: Тэхён действительно не ожидал и вскрикнул громко, но не от боли. Расслабленные пальцами и естественной смазкой стенки легко пропустили член, заполнивший его внутри и выбивший из лёгких воздух. Больно не было, было непривычно: чувство наполненности обескураживало, но в то же время вызывало эйфорию; только теперь, в эту конкретную секунду, Тэхён, царапая пальцами жёсткое покрытие мата, осознал, почему, сплетничая между собой, другие омеги с таким восхищением отзывались о сексе в течку.  Приоткрыв непроизвольно опустившиеся в момент проникновения веки, он посмотрел в лицо склонившегося над ним Чонгука: тот был весь напряжён, на скулах играли желваки, волосы на висках взмокли. Тэхён понял, что он себя сдерживает. Альфе хотелось толкнуться, войти на всю длину, до конца.  Это бы могло показаться милым, если б сейчас было кому-то дело до милоты.  Тэхёну точно не было. Но как об этом сказать? Умом-то он понимал, что в такие моменты говорят обычно: «Трахни меня», — но для этого он был ещё слишком неискушён. Он скорее сквозь землю провалился бы, чем ляпнул такое.  Поэтому поступил иначе: положив руку Чонгуку на спину, повёл дальше, ниже,  опустил ладонь на округлый зад и подтолкнул с силой к себе, недвусмысленно сам выгибаясь навстречу.  Наградой ему послужил стон: альфа, с наслаждением прикрыв глаза, наконец толкнулся бёдрами, позволяя себе войти полностью.  А потом словно сдерживавшую желания плотину прорвало. Тэхён мог только стонать, скулить и вскрикивать, надеясь, что его не услышат, точно так же, как не услышат пошлые звуки, с которыми толстый член альфы входит в него, скользит внутри, потом почти до самой головки выходит обратно… и так по кругу. Бесконечно.  Почему-то казалось, что всей школе должны быть слышны эти шлепки. Тэхён цеплялся пальцами за скользящую поверхность мата, за взмокшую под футболкой спину Чонгука, за его волосы… хоть за что-нибудь, лишь бы удержаться. Пальцы на ногах поджимались от наслаждения, он чувствовал лихорадочные поцелуи на шее, губах, ключицах — везде, куда не мешала дотянуться так и не снятая майка, — чувствовал мокрый язык…  Всего было слишком много. Яркие ощущения перемешивались в какой-то адский коктейль, и Тэхёну казалось, что даже зайди сюда ни больше ни меньше сам директор школы, они б не остановились бы.  Ну и пусть себе смотрит.  До оргазма не хватало совсем чуть-чуть. Его уже почти накрыло этой сметающей всё на своём пути волной, всего каких-то пару толчков и он сможет…  Когда Чонгук внезапно вышел из него, Тэхён не понял, вскинулся, потянул на себя назад, хотел что-то сказать, но не успел: крепкие руки альфы перевернули его на живот, заставили встать на колени и прогнуться в спине. Находиться в настолько открытой позе, с отставленной задницей, было стыдно, неловко, сразу же захотелось развернуться обратно, но тут головка снова ткнулась в растянутое кольцо мышц, член вошёл сразу и до конца, и стало как-то плевать — да хоть стоя на голове, лишь бы Чонгук продолжал его трахать.  Что тот и делал. Рукой надавив на спину, заставил ещё больше выгнуться, а потом вернул обе ладони на ягодицы и, разведя их в стороны, стал наблюдать, как собственный член скользит туда и обратно, как плотно обхватывают его тугие, горячие стенки.  Умопомрачительно хорошо.  Тэхён истекал смазкой, она пачкала бёдра, пачкала и без того скользкий мат. Распластавшись на нём, он принимал толчки, стонал почти на каждом, а под конец, когда головка члена удачно задела что-то внутри — вскрикнул, сжал пальцы в кулак, задрожал и, наконец, кончил.  Поддерживающие сзади руки не позволили рухнуть навзничь.  Нагнал Чонгук его быстро; он даже вдоха нормального сделать не успел, как почувствовал, что внутри разливается непривычное тепло. Теперь стало липко везде: на мате, на бёдрах, на животе…  Ему было глубоко пофиг. Чонгуку, судя по всему, тоже. Он вышел аккуратно, завалился набок и притиснул Тэхёна к себе, подсовывая для удобства ему под голову руку. Слышно было только их перемешанное, учащённое дыхание, а в остальном… …воцаряется тишина.  Постепенно, по мере того, как дыхание восстанавливалось, а не затуманенный больше безумием течки мозг стал адекватно функционировать, обрабатывая поступающие сигналы, Тэхёна начинало накрывать волной паники от осознания того, что он натворил.  Как такое могло с ним случиться? Он ведь всегда был умным, целеустремлённым омегой, который точно знал, чего ждёт от будущего. Он с пренебрежением смотрел на тех знакомых ему омег, которые, хвастаясь, в подробностях рассказывали о прелестях секса с альфой. Так, будто ничего в этой жизни лучше быть не могло.  У него был готов чёткий план: поступить в университет, дождаться течки, узнать имя своего истинного, провести вместе первую ночь, построить карьеру, а там можно будет и о семье, о детях задуматься… Когда-нибудь потом. В очень далёком будущем. Ну почему? Почему эта грёбаная первая течка должна была настигнуть его в не менее грёбаном спортзале, в какой-то захламлённой подсобке, в компании альфы, который…  Это было самым болезненным. Чёрт с ней с течкой, с подсобкой.  Чонгук.  Что теперь ему делать с Чонгуком? Тэхён, как бы наивно ни прозвучало, мечтал встретить своего истинного и уже потом вместе с ним познать все прелести первого секса. И даже если крушение этой мечты ещё можно было стерпеть — всё-таки, он не маленький… То как быть с тем, что в данный момент ему отчаянно не хотелось смотреть на это заветное для всех омег имя на своём запястье? Потому что… …потому что Чонгук ему нравился.  Ему нравился этот странный, жёсткий снаружи альфа, который при ближайшем знакомстве оказался чутким, добрым, заботливым. Не таким, как все. И если бы не эта чёртова метка, возможно — только возможно! — у них бы даже могло что-нибудь получиться…  Кстати говоря, о метке. Сейчас, когда лихорадочное возбуждение улеглось, он начинал ощущать весьма характерный зуд на своём левом запястье. Нужно было взглянуть, но Тэхён не мог себя заставить. Только не сейчас.  Потом. Как-нибудь в другой раз.  То ли он слишком беспокойно ворочался, то ли Чонгуку и вправду удавалось читать его мысли, но тяжёлая рука крепче сжалась на талии, а над ухом раздался чуть хриплый голос:  — Эй. Ты что?    Тэхён не ответил, и тогда его насильно заставили развернуться. Так они снова оказались лицом к лицу.  Альфа выглядел обеспокоенным, словно ему действительно было важно убедиться, что Тэхён в порядке.  А ещё Чонгук был… красивым. Большие карие глаза, которые смотрели так непривычно мягко, прямой нос, и ещё губы, которые, определённо, умели целовать по-всякому: и нежно, и грубо, и страстно…  У Тэхёна заныло сердце. Что-то такое, наверное, отразилось в его глазах, потому что Чонгук, словно утешая ребёнка, легонько провёл ладонью по его волосам. — Посмотри, — сказал он негромко, а когда Тэхён, очевидно, не понял, добавил, кивнув на его прижатую к груди руку: — На запястье своё посмотри.  Тэхён дёрнулся, словно его стеганули плетью, попытался было отползти, но его удержали. Длинные пальцы обхватили левое запястье, слегка потянули, разворачивая так, чтобы было видно внутреннюю сторону руки.  Деваться было некуда. Какая, в сущности, разница — сейчас или потом? Неохотно, с затаённым страхом, Тэхён опустил взгляд вниз.  Кожа на запястье покраснела и слегка припухла, словно комариный укус, который долго и упорно чесали. А под этой краснотой аккуратной тонкой вязью растекались буквы, складывающиеся в слова.  В три слога. В имя.  Чон Чонгук.  Он вскинул голову так резко, что перед глазами на секунду потемнело. А когда темнота рассеялась, то увидел, что Чонгук… Чонгук улыбался. Улыбался хитрой, победной улыбкой.  — Ты… знал? Но… Вместо ответа тот протянул к нему свою левую руку, закатал к локтю рукав, чтобы не мешался. Метка у него на запястье мало чем отличалась от той, что сейчас горела у Тэхёна под кожей, только очевидно была не столь свежей — краснота давно успела сойти, и теперь буквы выделялись красиво, словно искусный каллиграф аккуратно вывел чернилами на белой бумаге: Ким Тэхён — Мой первый гон случился год назад, — нарушил тишину альфа. Год назад… Тэхёну сразу вспомнилось его странное поведение, желание всегда находиться поблизости, необъяснимые — но теперь более чем очевидные — знаки внимания. Наконец-то пазл сложился в цельную картинку.  — Но… почему? Почему ты мне ничего не сказал? — Я… не смог, — впервые за весь вечер… да какой там вечер, впервые за всё время их знакомства лицо Чонгука выражало такую неуверенность. Он выглядел… смущённым. — Мне казалось, что я тебе… неприятен.  — Что? Нет! — Тэхёну хотелось провалиться сквозь землю. Или надавать себе тумаков. Он ведь вправду всегда вёл себя так, словно все альфы лишь пыль под его ногами. Но откуда ему было знать… — Ты никогда не был мне неприятен. Некоторые из твоих друзей — уж прости — может быть, но не ты. И он не лгал. Да, у Чонгука был сложный характер, он мог, наверное, говорить обидные слова, мог быть жёстким. Но при этом он никогда и ни с кем не был жесток. Тэхён помнил, как он не позволил Санмину обидеть Джинхуна.  — Я думал, ты догадаешься раньше. До того, как увидишь это, — альфа кивнул на его метку. — Ни с каким случайным, чужим альфой не могло бы быть так хорошо.  Тэхён смущённо пожал плечами. Что тут скажешь? Он бесспорно — и без лишней скромности — был самым умным омегой в классе, но в некоторых вещах разбирался не лучше коровы в фигурном катании.  Чонгук крепко обхватил его руками, прижал к себе, укутывая, убаюкивая своим запахом. Сочные мандарины больше не пахли так одурманивающе, не кружили голову. Теперь лёгкий аромат успокаивал, заставлял сердце в груди биться ровнее.  Это навело на определённую мысль. Интересно, а как пахнет…  — Фрезией, — сонно пробормотал у него над ухом Чонгук. — От тебя пахнет фрезией.  Нет, ну он что, в самом деле умеет читать его мысли??  — Ч-ччем? — запнулся Тэхён, лихорадочно перебирая в уме все возможные варианты, от хороших до самых противных. Что ещё за фрезия такая? Не может же от него пахнуть чистящим средством для унитаза? — Чем от меня пахнет?  — Фрезией, — повторил Чонгук и демонстративно зарылся носом Тэхёну в волосы, вдыхая глубоко и удовлетворённо. — Растение такое. Экзотическое и изящное. Аромат цветка голову кружит.  Ну, так и быть, пусть будет фрезия. С этим можно иметь дело.  Пока альфа размеренно дышал ему в волосы, Тэхён размышлял о том, что будет дальше. Сначала придётся рассказать родителям, разумеется, опустив подробности. Представить им Чонгука. Самому познакомиться с его родителями. Все остальные планы оставались в силе: он сдаст экзамены, поступит в лучший университет страны…  В этот стройный ряд мыслей затесалась одна очень настойчивая: вообще-то, они не предохранялись. Во всяком случае, презервативы Тэхёну этим вечером на глаза не попадались, да и кончил альфа без всяких сомнений прямо в него. Он слышал, что залететь в первую течку — большая редкость, но с кем не бывает… Значит, нужно будет забежать в аптеку и купить что-нибудь для экстренной контрацепции. Рожать ребёнка в его замыслы пока не входило точно.  Однако перед осуществлением всех этих планов — ближайших и отдалённых — им в первую очередь следовало хотя бы подняться.  Тэхён фыркнул, вспоминая, в каком месте они находятся. Всё у него было не как у людей.  Первая течка началась со значительным опозданием. Он умудрился провести её в школе и переспать с одноклассником, который по совместительству оказался и его истинным. Что выяснилось уже после самого секса.  Тэхён не удержался, рассмеялся уже в полный голос, чувствуя, как его прижимают крепче к груди сильные руки.  Что он мог сказать в своё оправдание? Со всеми иногда случается.  Наверное.