Whirling-in-Pain

— У вас пятнадцать минут, — плюёт Жан Викмар с водительского сиденья, остановив полицейскую мотокарету у кафетерия-хостела "Танцы в тряпье". Заведение в очередной раз встречает тебя обветшалой вывеской и мутными прозрачными стеклами на входной двери. “Танцы в тряпье” — не просто убогое здание, а архитектурный труп, в котором всё ещё теплится жизнь. Днём — оранжерея для пыли, ночью — аквариум для пьяных теней. Градусы на улице понемногу убывают к вечеру, что в первую очередь ощущается щеками и ушами. Ветер слегка препятствует возвращению, сильно развевая полы пиджака и волосы. Сейчас ты думаешь о пыльных носах своих туфель, о том, как непрестанно хочется выпить, уснуть и не знать, что будет дальше. Ким открывает дверь и кивком головы указывает идти вперёд. Первый этаж — кафетерий с деревянными скамейками, цветастым полом, претензией на гламур и попыткой быть “местом для людей”. Внутри не великое количество народа, несмотря на вечер. Новых лиц нет, но и знакомыми их ты не назовёшь. Все смазанные. Смазанная старушка, смазанная компашка, смазанный пьяница спит на столике у окна, смазанный привлекательный мужчина в лососёвой рубашке с закатанными по локоть рукавами курит сигарету, от дыма которой отмахивается та самая смазанная старушка. Вы идёте по направлению бара. Гарт, на лице которого десятилетия высекли постоянную гримасу с усталостью и презрением, тряпкой медленно, с отвращением, вытирает стойку, словно стирая с поверхности земли следы очередного неблагодарного клиента. Глаза полуприкрыты, будто он вот-вот заснет прямо здесь, стоя, но напряжение в челюсти выдаёт — сон этот будет коротким, прерванным очередным идиотом, который решит, что “дайте что-нибудь покрепче” — это полноценный заказ. Он не меняется в лице, когда вы подходите. Лишь вздыхает так, будто внутри него лопнула маленькая надежда на спокойный вечер. — Чем могу быть полезен? — спрашивает заведующий кафетерием своим скрипучим голосом “в нос”. Давай, покажи напоследок свои неоспоримые джентльменские манеры. — Ключ от моего номера, будьте добры. — Понятия не имею, что вы имеете ввиду под “вашим номером”. — Лейтенант Дюбуа хотел бы забрать личные вещи из номера, в котором проживал ранее на этой неделе. — Приходит на помощь мягкий, но не без опоры, голос лейтенанта. — Пятнадцать минут, больше не просим. Гарт вздохнул. — Что-нибудь ещё? Может, тапочки выдать? — С вашим препятствием и вмешательством полиции это займёт все сорок пять минут, — парирует Ким. Конечно, после такого мужчина за стойкой не пытается возразить и просто отдаёт вам ключ так, будто он его у вас когда-то украл. Никто не хочет иметь дело с копами. Далеко не потому что боятся. — Я бы не советовал вам сюда возвращаться, офицер, — кидает напоследок и снова кладёт свою руку на грязную тряпку, продолжает водить ей по стойке, игнорируя ваше присутствие. Больше не будет повода, но ты ещё пока не решил, хочешь ли когда-нибудь сюда вернуться. Нет. Определённо нет. Не-а. Нетушки. Ну или Вообще-то, отныне я хочу быть зажигалочкой каждого вечера в этой дыре. Или Ну, ради Гарта стоило бы вернуться. (СПАСИБО ЗА КЛЮЧ, ЛОШПЕД) Или Вообще-то, именно здесь я начну свою революцию! Ага, если всё-таки решишься, не забудь оставить своего парня дома. Этот педант не даст тебе умереть на публике, а ведь именно такова твоя конечная миссия. Закрыть глаза, нет, вернее, дать наконец своим векам обессилено упасть, и чтоб диско музыка не утихла ни на децибел и совершила с тобой трансгрессию в пустоту. Ты уже записался на тот свет — там бесконечный бар и ждёт Долорес Деи. Второй этаж, комнаты хостела. За одной из них нет никого, тишина, — последний приют для той, кому было некуда бежать. За другой — настоящий “кабинет”, убежище правопорядка. Кажется, через дверь можно почувствовать чистоту воздуха в этом месте, даже если это лишь дешёвый мотельный номер. Ты заворачиваешь в третий из знакомых тебе, собственный “музей личного краха”. Ким в то же время скрывается за дверью своего. В этом мало смысла, здесь ничего твоего нет. Окно всё ещё разбито, и эта дыра ломает розу ветров всему Мартинезу, дышит на тебя тухлым морским воздухом. "Танцы" стонут, стекло окон тёмное, едва ли пропускающее свет внутрь. Лампа работает, спасибо, что проверил. Липкие пятна на полу, а в углу под вешалкой валяется выветрившаяся бутылка “Командора”. Это был спор с самим собой, в котором ты проиграл. На её дне — жидкость консистенции черничного варенья. Наверняка всё горлышко уже обцеловали мухи, и парочка из них, как ягодки, плещется внутри. Продавленный запятнанный диван, на который не побрезгуют прилечь только потасканная шлюха и ты. Продавленный запятнанный ты. Надо бы в душ сходить. Не спешишь ничего делать. Номер — твоя скорлупа, твоя тюрьма и твой последний приют перед тем, как выйти в мир, который ты так и не починил. Здесь ты умер, восстал из пепла и на этих руинах строил себя. Ну что, герой? Оставишь здесь свои грехи? Или унесёшь с собой? Спустя некоторое время по стене проползает чья-то тень, и в окне ты видишь рыжее солнце меж грязных облаков-построек, спустившееся прямо на балкончик хостела — наблюдательный пункт умирающего мира. Ким. Недолго думая выходишь к нему и встаёшь рядом. Руки в перчатках, опирается на перила, смотрит в твою сторону. Наверняка внутри дико доволен тем, как сейчас выглядит. Как ветер выбил пару жёстких тёмных волосков из чёлки, как играется с широкими штанинами и дутой курткой. Как на его лицо, худое и вытянутое, попадают редкие дождевые капли. Видитесь в последний раз, дальше — лишь воля случая. Надо бы что-то сказать, хотя… Ты решаешь убежать, ну, то есть, быстро уйти, но запутываешься в собственных ногах и падаешь. Бам. Колени и ладони встречаются с полом, затылком чувствуешь, как Ким вздыхает. Он подходит ближе и помогает тебе встать. — Поцеловать бы вас в шею. — Что? — переспрашиваешь в тихой панике. — Переплелись ваши змеи, — отвечает погромче и кивает на твою обувь — зелёные туфли из змеиной кожи. О-о-о, товарищ детектив! Наконец-то настоящая улика! Давай представим, как он без очков выглядит. А ещё лучше — как он их снимает... Медленно. О да. Интересно, что в уставе РГМ прямо не запрещены романтические отношения между напарниками. Это просто химическая реакция. Ты голоден. Или пьян. Или увидел, как он поправил очки слишком элегантно. Забудь. Сейчас же. Кицураги отходит в сторону своей прежней позиции. — Вы закончили? Закончить что? Самобичевание в комнате? Нет, нас прервали. — Я бы ещё хотел освежиться. Хороший ответ, да! Освежимся! В баре! В подворотне! В чьих-то губах! Где угодно, лишь бы не оставаться наедине с этой пустотой! Заткнись. Реально, бля, захлопни варежку. Ким оценивает ситуацию на улице. — Машины нет. Наверное, они всё-таки поехали за газировкой для Жюдит. — намекает лейтенант на то, что время у тебя ещё есть. Да, точно, та самая газировка “Лена” со вкусом шоколада и клубники, которую найти можно далеко не в каждом магазине. У неё ещё такой слоган заедающий: “Лена – слаще, чем успех! Шоколадно-клубничный грех!” Содержит 300% суточной нормы сахара, но кто считает, когда мир уже кончился? Ты тоже перекидываешь взгляд через перила. У сломанного забора заднего двора пробегает худая от недоедания чёрная дворняжка и быстро скрывается в щели меж зданий. — Любишь собак? Зачем ты это спросил? Тебе не хватало способов выглядеть неадекватно? Теперь он подумает, что ты пытаешься завести бессмысленный светский разговор. — С такой работой странно... Тяжело иметь что-то, что требует так много твоего внимания, — отвечает Ким. "Требует внимания"... Да. Как та пара больших светло-голубых глаз с зелёными крапинками, что всегда смотрели на тебя с обвинением, даже когда ты всего лишь забыл купить хлеб. Это просто требует времени. Просто требует времени. Сколько ещё? О, давай развернем полноценную трагедию! Пёс как символ нерожденных детей! Он говорит с тобой только потому, что ты сейчас выглядишь жалко. Ты вдруг решаешь, что у тебя есть острая необходимость помыться. Нет, этот диалог не показался тебе "марким", дело не в этом. Он просто трогает покрытое коркой грязи и пускает неприятный зуд по телу. ОНА ЗАХОТЕЛА ОТ ТЕБЯ АБОРТ. Кажется, Ким увидел, как ты ушёл в себя, желваки забегали по его лицу. Не будь дураком, Гарри, сколько ещё ты будешь беречь эту язву, надеясь, что она пройдёт, если не трогать? Нет, не беречь, а забивать смачный болт, идти по самой простой дорожке. Самой долгой. Идёшь и кровоточишь, потому что перевязывать рану больно. Живёшь с больным зубом, боясь стоматологов. Это никогда не пройдёт. Процесс гниения необратим. Потому что до сих пор. До сих пор тебя преследуют её глаза. Твой хостел назывался бы "Whirling-in-Pain". — Гаррье, говори со мной. — Мне надо в душ. Закапывайся глубже. Вернись к корням, вернись в пустоту, в ничто. Не просто в темноту, тишину, а в отсутствие света и звука в принципе. Где буду только я чавкать тебе несмешные анекдоты и навязчивые мысли. Но это не навсегда, запомни. Однажды встанет выбор — вернуть чувства и начать снова влачить своё существование, просыпаться и засыпать, есть и срать, дышать и задыхаться, или уйти ещё глубже, где не будет даже моего голоса. Жил-был пьяный призрак в разбитом дворце, где стены шептали ему чужие грехи, а единственным ключом от всех дверей была пустая бутылка — но он так и не решился её разбить, потому что боялся услышать, как звенит тишина. Помнишь эту сказку? Нет? Как же она называлась... ДИСКО ИНФЕРНО. Гарри. Га-арри. — Гарри! Твою мать... Запах сырости, повышенной влажности, ржавых труб. Звук капель, падающих на кафельную плитку. Ты вдруг сильно расстроился, что столько раз отчаянно боролся за жизнь. Возможно, боялся того, что однажды за неё будет бороться кто-то ещё. Боялся? Нет, боязнь — это уважение, как гнев — форма любви. Это был стыд. За собственное упрямое дыхание. Жить стыдно. Стыдно почесать зудящее яйцо. Стыдно потеть. Стыдно за маму перед друзьями, стыдно потом у её могилы за это. Стыдно за веру, стыдно за безверие. Стыдно сомневаться. Стыдно ошибиться. Стыдно быть пьяным, стыдно в похмелье, стыдно не пить. Стыдно перед тем, кто умнее. Стыдно признать, что слаб. Стыдно за пятнадцать лишних кило. Стыдно за стыд. Ты открываешь глаза. И понимаешь, что тебя хлопают по щекам. Ким смотрит с хмурым беспокойством. Ты же в это время в ванной с водой по самую грудь в насквозь мокрой одежде. — Соберитесь, офицер. — Не офис-серкай. Не офицер я сейчас. Ну только не делай этот мученический взгляд... Ладно. Глаза не растут, они те же, что были в чистом детстве. В которых написано всё. А память, или, в твоём случае, сплошная желчь, конкретно так придавила сейчас. — Я умер, Ким. А это, — бьёшь по ванной, — мой гроб. От него — чуть более тяжёлый вздох, чем обычное дыхание. Но лицо смягчилось, взгляд потеплел. — Интересно. Ваш гроб подключён к водопроводу. Если вы действительно мертвы, мне по протоколу следует вызвать бригаду. Составить акт, завести дело... — говорит так, будто пытается найти подход к подростку. Он подходит к тебе и кладёт два пальца на кадык, затем скользит в сторону мягкого углубления и слегка надавливает. На лице не виднеется и намёка на эмоцию. Констатирует: — Пульс есть. Ты превратил её любовь в синяки под глазами. Каждый раз, когда ты говорил “всё бессмысленно”, кто-то верил. И бросал борьбу. Поздравляю — ты заразен. — Но я не могу встать. — Хорошо. Допустим, вы умерли. Объясните, почему ваш “гроб”, — стучит по ванной костяшкой пальца, — дешёвый акрил прямиком из тридцатых, выполненный в стиле ревашольского сантехпрома? Решили, что посмертный гламур — слишком буржуазно? — Я умер не в биологическом смысле. Это экзистенциальная смерть. Моя прежняя личность растворилась в этаноле, а теперь её скелет болтается в канализации Ревашоля. То, что ты видишь — посмертный гул. Твой страх перед пропастью — единственное, что доказывает: ты ещё видишь её края. Твоя ярость к несправедливости — последнее подтверждение, что ты ждёшь справедливости. А значит — ты не умер. Не до конца. У него упал с души груз. Он переживал за вас, офицер. Записывает в блокнот, проговаривая вслух: — Повторения трупного спазма в виде морганий 15-25 раз в минуту. Аномально. Время смерти: 19:46. Причина смерти: экзистенциальный кризис в гидроёмкости. Опознавательные черты: размокшие сигареты “Астра” в кармане и самый ублюдский галстук на свете. Значит, надо сфотографировать для дальнейшего расследования. Где же мой фотоаппарат?.. Ты тут же встаёшь, вода колышется в ванной, стекает по тебе водопадом. А Ким улыбается со слегка вздернутой бровью своей маленькой победе. Протягивает тебе полотенце, ваши взгляды пересекаются на долгие две секунды, мужчина произносит: — Я сообщу, что вам нужно ещё пять минут. Но только пять. И выходит из ванной. Успеем по-быренькому второй круг самобичевания, а? Хорошо. Хорошо! Делай всё, что, блять, хочешь. Еби свиней, глотай сомнения. Выворачивай наизнанку суть. НАСТОЯЩАЯ ЛЮБОВЬ ВОЗМОЖНА ТОЛЬКО В СЛЕДУЮЩЕМ МИРЕ СРЕДИ НОВЫХ ЛЮДЕЙ ДЛЯ НАС УЖЕ СЛИШКОМ ПОЗДНО Надеюсь, ты не против, я просто буду тыкать этой палкой тебе в живот. Однажды и палка стреляет, знаешь. Только не делай глупостей. Вставай. И подойди к зеркалу. Не разбивай стекло, не режься о стекло, режь стекло сам. Заглянуть? Ты смотришь в зеркало и видишь себя. Оттуда отвечает взглядом не опухшее лицо алкоголика, не безумная гримаса. Мимические морщины слегка разгладились, лицо приобрело более здоровый оттенок, веки не так утяжеляли взгляд. Ты выглядишь нормально, практически на свой возраст. Не Текила Сансет, не Рафаэль Амброзиус Кусто, не Диско-коп, не Дик Маллен, и… Видеть себя настоящего оказалось страшнее, чем отражение пропойцы. Оптическая иллюзия. Или временная ремиссия. Или… или ты выздоравливаешь. Но ты не заслуживаешь такого милосердия. Если глаза — всё, что осталось от того мальчика... Может, стоит дать ему ещё один шанс? Избавляешься от тяжёлой из-за воды одежды, выжимаешь её в ванную и заворачиваешь в полотенце. Танец диско — высшая степень патриотизма, зелёные туфли из змеиной кожи и пиджак — твои национальные атрибуты. Пестрый галстук — твоя вера. Всё это снимается с тебя как кожа. Ты поменяешь их сейчас, но не променяешь. Потому что, по чесноку, если тебе хочется иметь образ крутого стильного копа, почему бы и нет? Ведь лучшая версия Гарри — не та, что отказалась от штанов-клёшей, а та, что не посрамила их. Как эволюция не может дважды протечь одинаково, также и история не пойдёт той же тропкой при тех же вводных. Ты переживаешь это снова и снова. Всё вспомнил? Как легко в твоём случае променять память на стыд. Поэтому у тебя не получится. — На этот раз со мной Ким. Да, он терпелив. Никогда не проявит чего-то большего, чем одарить тебя скромной улыбкой или поддаться на твои очередные заскоки, но... Ты уж точно ему не противен. Он может прикурить тебе сигарету, быть рядом. Ты ведь не хочешь, чтобы всё закончилось так. Какое будущее ты видишь? О, давай разыграем сцену: “Гарри Дюбуа, рыцарь печального образа, бьётся за право быть чьим-то грузом”. Как трогательно! Жаль, зрителей нет — только ты, Ким и ведро твоего стыда. Он всё ещё здесь. Значит, не всё потеряно. Держись за это — даже если твои руки дрожат. Куда ты идёшь? Куда ты идёшь Куда ты идёшь Куда ты идёшь На улицу. Мимо одинокой пепельницы, обшарпанных стен, старого радио, мимо пуль в глотках. Мимо рубашечек, косыночек, колясочек, словариков. Мимо Гарта, который кивает тебе, когда ты кладёшь ключи перед ним. Мимо покачивающейся вывески, которая не переживёт следующую зиму. Пока ты ненавидел себя, Мартинез был помойкой, в которую тебя выбросили. Когда пытался исправиться — полем боя. Когда сдался — он объял, как могила. Пока ты был здесь, не было вопросов, на которые ты не мог бы получить ответ. В то время, как ты забыл о реальности, все вокруг “забыли о реальности”: жители Мартинеза живут в добровольном сне, где война кончилась, а капитализм победил. Твоя дырявая память позволила увидеть дыры в коллективной галлюцинации. Здесь, в этом промежутке между прошлой войной и будущим, которое не наступит, ты свободен. Ты — главный симптом и надежда Ревашоля. И даже если мир разлагается по кусочку, если этот распад не собирается сбавлять обороты, есть ещё столько мишеней, в которые ты можешь попасть, в которые ты уже попал. Выключи, блять, эту музыку, эту неоновую вывеску над свалкой, эту попытку танцевать на руинах. Прозрей, надежда… Среди людей, притворяющихся целыми, ты был достаточно сломан, чтобы видеть правду. Пытаться починить мир также глупо и абсурдно, как отстоять очередь к Богу. Да ты и не хочешь — ты даёшь миру шанс стать другим. Ты верил в абсурд — и это работало, хоть на секунду ломая монолитность организма. Оставило трещины, сквозь которые пробивается свет, в мире, где все системы провалились. Все чинили себя через тебя, Гарри. Когда музыка снова зазвучит, я спрошу: “Ты всё ещё можешь танцевать?” И понадеюсь на ответ — не “да” и не “нет”, а дрожь в пальцах, пытающихся поймать ритм. ФАЗМИДАМ НЕ СТАТЬ ЖИВОТНЫМИ НЕ ПОТОМУ ЧТО ОНИ ПРЯЧУТСЯ, А ПОТОМУ ЧТО ИХ НЕ НАХОДЯТ. — Кажется, когда я наконец вернусь в в Джемрок, это место исчезнет. И ты вместе с ним. Пальцы Кима чуть дольше обычного задержались на дужке очков, прежде чем он их поправил, а затем, перебрав в руках маленький чемоданчик, повернулся к “стеклянному гробу” (лишь убогой попытке построить “современное кафе”). — Места не исчезают, Гарри. А это — столько всего пережило. “Танцы”... Продолжат кружиться. Без тебя. Скрипя. Протекая. Но — живые. И я не призрак... Попытка Кима говорить с некоторой долей поэтизма выглядит неестественно до мурашек. Он замолкает на полуслове, будто его перезагрузили. Кажется, теперь между вами есть общий секрет: Ким Кицураги — тайный поэт. И он только что выдал себя. Возвращает взгляд к тебе, и, как ни в чём не бывало, говорит: — Дам мой номер. Не звоните по пустякам. Не пишите после полуночи. Не пойте мне ваши чувственные серенады. Остальное... Допустимо. Тихо-тихо-тихо. Нет, и всё же твоя невозмутимость трескается, как глазурь на керамике. Лицо совершает гимнастику из попыток сохранить серьёзность — и проигрывает. В итоге ты сияешь, как прожектор в ночи Мартинеза — неестественно яркой неоновой улыбкой в фиолетово-чёрной мути, пропитанной запахом селёдки, соли, угля, распада, перегара и влажной непросыхающей земли. Наклонившись к тебе и снизив голос на полтона, он диктует последовательность цифр, которые ты записываешь в блокнот ручкой с доброй зелёной обезьяной. В психологии зелёный цвет связан со спокойствием и жизненной силой, он помогает сконцентрироваться и принять решение. — Вот только не надо мой номер в сердечк... Господи. Он закрывает лицо — маску офицерской строгости, рукой, как бы в фейспалме, но обычно полуопущенные уголки губ предательски дёргаются. Потом ты споткнёшься об эту тень и упадёшь. Но теперь ты знаешь: в другом конце города кто-то снимет трубку. Даже если будет ругаться. Купри Кинема наконец подъезжает к вам. Там и Жюдит, и газировка, и вечно угрюмый Жан, и Трэнт. Получается, в добрый путь? Война против любви выиграна, но ты не считаешь себя победителем, по возвращении домой оваций не будет. Дом? Дом — это не бледные стены, свет в прихожей, потолок, который наклоняется, чтобы тебя раздавить. Дом — это память, обжигающая и дерущая сердце словно горло от водки, давящая, как низкое пасмурное небо. Дом — это время. Где каждое зеркало скорбит, что отражает не того, кем ты должен был стать. Но ты не беглец, сейчас ты ищущий. Не другого места, — другого себя. Того, кто сможет переступить порог и не содрогнуться от шёпота стен: "Мы помним тебя." А потом снова наступит утро, и заиграет “Whirling-in-Pain, 8 AM”. Всё начнётся сначала.