Бессонница

73 часа. Цифры горели в темноте, как раскалённые угли, прожигая мозг. Парень лежал на спине, уставившись в потолок, и пытался сосчитать микротрещины в штукатурке. Их было 14. Или 15. Он сбивался каждый раз, когда веки предательски слипались, и тогда перед ним всплывало его лицо — Сухо, улыбающийся, делающий очередной выпад. «Смотри, Шиын-а, я как Майк Тайсон», — смеялся он тогда, а теперь его кожа была мертвенно-белой, как бумага, а губы — синими, как чернила. Комната Шиына напоминала склеп. Воздух спёртый, холодный, будто вечная мерзлота, которая застыла во времени. Пустые банки валялись под кроватью, блестя в темноте, словно гильзы. На столе — учебники, тетради, придавленные фотографией: они втроём — Сухо, Бомсок и он — на крыше школы, залитые солнцем. Сухо тогда толкнул Бомсока в плечо, крича: «Эй, дружище, улыбку шире, мы не на похоронах!», а теперь… Теперь фотография была разорвана пополам. Ён перевернулся на бок, впиваясь пальцами в матрас. Тело горело, будто под кожей тлели угли. Каждый мускул кричал от усталости, но мозг отказывался отключаться. Он чувствовал, как пульс бьётся в висках, как слюна становится липкой, как язык прилипает к нёбу. Глоток воды из бутылки на полу обернулся приступом кашля — жидкость попала «не в то горло», и он скрючился, давясь, пока слёзы не залили лицо. Или это были не слёзы? Тук-тук-тук. Стук в висках нарастал, превращаясь в гул. Он зажмурился, но тьма ожила: тени на стене сплетались в силуэты. Вот Сухо падает, согнувшись под ударами ног. Вот Бомсок стоит в стороне, лицо искажено гримасой — не то яростью, не то ужасом. А вот он сам бежит, но ноги будто вязнут в смоле. Каждый раз одно и то же: пальцы едва касаются руки Сухо, когда того увозят на скорой, сирена режет слух, а Бомсок исчезает в толпе, оставив после себя только пустоту в пространстве. Шиын вскочил с кровати, споткнулся о груду одежды и упал на колени. Локти впились в ламинат, холодный, как лёд. Дрожащими руками он нащупал выключатель — свет вспыхнул, слепя. В углу, у шкафа, мелькнуло движение. Он обернулся, сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. — Сухо?.. - голос сорвался в шёпот. Но это была лишь его же куртка, брошенная на спинку стула. Пуговицы блестели, как чужие глаза. Он подполз к зеркалу, висящему над дверью. Отражение пугало: впалые щёки, синяки под глазами глубже, чем у Сухо в больнице, волосы слипшиеся, будто его таскали за них по грязи. Парень прижал ладони к стеклу, пытаясь ощутить хоть что-то реальное. — Ты должен был… должен был… - зашипел он, но не закончил. Должен был что? Заметить подвох? Не доверять Бомсоку? На полке рядом валялась ручка, тяжёлая металлическая. Шиын схватил еë, ощущая холод металла. Ударил ей в стену. Раз. Гипс осыпался. Два. Боль от рукоятки пронзила руку, но это была хорошая боль, та, что заглушала остальное. Три. Четыре. Пять… Он бил, пока пальцы не онемели, а на стене не осталось дырки. Потом рухнул на пол, прижав руку к груди, и засмеялся. Смех перешёл в рыдания. К утру он всё ещё не спал. За окном запели птицы — какие-то наглые воробьи, которым не было дела до чужой боли. Он поднялся, шатаясь, и потянулся к занавеске. Луч солнца упал на фотографию, освещая лицо Сухо. — Я не усну, пока ты не проснёшься, - прошептал он. — Это моя вина. Но даже эта клятва звучала фальшиво. Где-то внутри он знал: если Сухо никогда не проснётся, он просто… исчезнет. Рассыплется, как эти трещины на потолке, превратится в пыль, которую сдует ветром. А пока — 73 часа. 74. 75. Счёт продолжится. Сон настиг Шиына внезапно, как удар под дых. Одна секунда — он лежал на кровати, слушая, как тикают часы, словно метроном, отсчитывающий его вину. Следующая — стоял посреди боксёрского зала, где когда-то сломали Сухо. Теперь зал был погружён в полумрак. Воздух тяжело висел, пропитанный запахом старой крови и ржавых цепей. На стенах — трещины, как шрамы, а в углах клубилась тень, живая и голодная. В центре ринга, под тусклым светом одинокой лампы, лежал Ан Сухо. Его тело неестественно выгнуто, руки раскинуты, словно крылья сломанной птицы, лишь ветровка светилась так же ярко, как и всегда. Глаза оставались открытыми, стеклянными, смотрящими в никуда. Парень попытался сделать шаг, но пол под ногами вдруг стал липким. Он посмотрел вниз — лужа крови медленно ползла к его кедам, отражая мерцающий свет. — Ты опоздал, - раздался за спиной голос, ломкий, словно треснувшее стекло. Шиын обернулся. Бомсок сидел у канатов ринга, его силуэт качался, как будто он вот-вот рассыплется. Теперь он выглядел ещё хрупче, чем раньше: долговязый, как подросток, не успевший вырасти в своём теле, бледная кожа почти сливалась с белой рубашкой. Длинные чёрные волосы спутались, падая на лицо, очков на нём в этот раз не было. Его миловидное лицо, которое раньше светилось нелепо доброй улыбкой, теперь было пустым. Даже глаза — широкие, когда-то полные блеска — потухли. Он напоминал призрака, застрявшего между мирами. — Я… Я не хотел, - прошептал он, голос срывался на писк. Он сжал худые пальцы в кулаки, но это выглядело жалко — костяшки не грозили никому, только ему самому. — Я сказал, им просто напугать его… Ён хотел плакать. Хотел схватить его за воротник и обнять, почувствовать хоть какое-то тепло за эти три месяца. Но ноги будто вросли в кровавый пол. Пустота, которую он копил неделями, растворилась, оставив после себя лишь горькую жалость. Бомсок был раздавлен — его душа рассыпалась, как песок сквозь пальцы. — Я понимаю, - выдавил Шиын, чувствуя, как слова режут горло. Бомсок неуверенно шагнул вперёд, спотыкаясь о невидимые препятствия. Его руки дрожали, будто под кожей бились десятки мотыльков. — Он снится мне. Каждую ночь… - его голос стал тише, словно шёпот. — Он спрашивает, почему я это сделал… А я… Я не могу ответить. Он схватился за голову, длинные волосы запутались между пальцев, и вдруг всхлипнул — высоко, пронзительно, как загнанное животное. Звук эхом разнёсся по залу, и лампочка над рингом лопнула, осыпав их осколками. Шиын инстинктивно прикрыл лицо, но осколки прошли сквозь него, как дым. Когда он опустил руки, Бомсок уже стоял на коленях рядом с телом Сухо, тряся его за плечо. — Проснись! Пожалуйста, проснись, Сухо! - он бил кулаком в грудь друга, но удары были беспомощными, словно у ребёнка. — Я не хотел! Я правда не хотел! Шиын наконец смог двинуться. Он подошёл, шатаясь, и взял парня за запястье. Кожа под его пальцами была ледяной, как у трупа. — Остановись, - прошипел он, но Бомсок вырвался, отползая назад. Глаза наполнились влагой. — Ты ненавидишь меня? - спросил он, и в его голосе звучала надежда. Надежда на что? Он не понимал. На наказание? На то, что боль хоть как-то искупит вину? — Я не могу, - признался Ён. Бомсок засмеялся. Звук был ужасен — хриплый, надрывный смех, в котором не было ни капли радости. — Отец отправил меня на Филиппины, - пробормотал он, вытирая лицо рукавом. На ткани остались грязные разводы. — Говорит, что это моя вина, что если я не хочу ему мешать, то мне стоит об этом забыть… - он смотрел на свои дрожащие руки, — но я не хочу забывать. Я заслуживаю помнить. Внезапно тело Сухо на ринге дёрнулось. Оба замолчали, затаив дыхание. Ан повернул голову, его разбитые губы шевельнулись. — Почему… вы… оба… - хрип вырвался из его горла, и Шиын отшатнулся. Это был голос из преисподней, скрежет камней под давлением. Бомсок вскрикнул и бросился к выходу, спотыкаясь, падая, срывая канаты ринга. Парень хотел бежать за ним, но тени вдруг ожили — чёрные щупальца обвили его ноги, потянув вниз. Он рухнул рядом с Сухо, лицом к лицу с его мёртвыми глазами. — Прости, - успел выдохнуть он, прежде чем мир взорвался в белом шуме. Он проснулся, вцепившись в простыню, тело облитое холодным потом. За окном лил дождь, стуча по подоконнику, как пальцы друга, стучащие в дверь его сознания. На часах — 4:23. 46 часов без сна. Или 47? Он уже не помнил. В углу комнаты, в тени, мелькнуло движение. Долговязый силуэт, бледное лицо, отблеск очков… Шиын замер. — Бомсок? - позвал он, зная, что это невозможно. Но ответил только стук дождя. Призрак исчез, оставив после себя лишь запах ржавчины и крови.

***

Школа Ынчжан напоминала бетонный улей, где вместо пчёл жужжали голоса. Длинные коридоры, выкрашенные в грязно-зелёный цвет, пахли дешёвым дезинфектантом и сигаретным дымом. Стены были испещрены граффити — угрожающими надписями вроде «Здесь правит Доксу!» и «Сдохни, крыса!», а под потолком мерцали люминесцентные лампы, отбрасывающие синеватый свет, словно в морге. Шиын шёл на уроки, прижимая к груди потрёпанный учебник, будто щит. Но щит был ему не нужен — даже местные «короли» из старших классов, с их выбритыми висками и кастетами в карманах, отводили глаза, едва замечая его. Слухи о том, что он убил кого-то, превратили его в призрака, которого боятся трогать. Его парта стояла у окна, на последнем ряду. Он садился, клал голову на холодную поверхность и закрывал глаза, пытаясь поймать хотя бы пять минут забытья. Но сон не приходил. Вместо этого сквозь шум класса — грохот стульев, похабные шутки, ржание одноклассников — пробивались голоса из прошлого. — «Эй, Шиын, смотри!» - смеялся Сухо, подбрасывая в воздух боксёрскую перчатку. — «Если я промахнусь, ты меня покормишь?» Парень вжимал виски в ладони, пытаясь заглушить воспоминание. Но тут же возникало другое: Бомсок, дрожащими пальцами поправляющий очки, шепчет: «Они только припугнут его… Ты же понимаешь?» — Эй, новенький! - чей-то голос прорвался сквозь кошмары. Шиын поднял голову. Перед ним стоял парень в мешковатой форме, расстёгнутой до пупа, обнажающей грудные мышцы с татуировкой «Мама не горюй». Лицо — квадратное, с выбитыми в драке зубами — кривилось в ухмылке. — Слышал, ты тут спящую красавицу изображаешь? - он швырнул на парту Шиына смятый листок с похабным рисунком. — Может, вместо сна потренируешься? У нас завтра драка. Класс затих, ожидая взрыва. Даже учительница у доски, мисс Ким, замерла с мелом в руке. Шиын медленно поднял глаза. Его взгляд — пустой, как заброшенный колодец — встретился с глазами задиры. — Отвали, - прошептал он так тихо, что это прозвучало громче крика. Татуированный замер, ухмылка сползла с лица. Он попятился, споткнулся о портфель и, бормоча что-то о «психопате», вернулся на место. Класс загудел с новой силой, но теперь в шёпотах звучало: «Говорят, он ножом вырезал тому парню кость…», «Слышал, он маньяк, из приюта сбежал…». Шиын снова опустил голову на парту. Холодный пластик смешивался с потом на его лбу. В ушах звенело — то ли от усталости, то ли от адреналина, выплеснувшегося за секунду угрозы. Он пытался сосредоточиться на голосе учительницы, бубнящей о квадратных уравнениях, но цифры расплывались в красноватой пелене. Глаза жгло, будто за веки насыпали песок. На перемене он ушёл в туалет — единственное место, где можно было спрятаться. Кабинки были исписаны похабщиной, а из разбитой раковины сочилась ржавая вода. Шиын прислонился к стене, дрожащими руками доставая бутылку с таблетками. Снотворное, которое ему выписал психиатр, оно должно было помогать, но, к сожалению, вызывало только тошноту. Две белые пилюли упали на ладонь. Он проглотил их, не запивая, и скривился от горького привкуса. Уроки тянулись вечно. Солнце за окном сменилось тучами, застучал дождь. Шиын пялился в учебник, где буквы плясали, как муравьи. На последней парте кто-то тихо плакал — новенький, которого «поприветствовали» в раздевалке. Звук рыданий смешивался с каплями за окном, и он вдруг представил Сухо, лежащего под капельницей. «А вдруг он тоже плачет? Внутри, где никто не видит?» После школы он брёл по коридору, натыкаясь на плечи, смех, чьи-то толчки. Тело двигалось на автопилоте, пока ум цеплялся за обрывки мыслей. Шёл дождь. Вода стекала за воротник, смешиваясь с потом. Где-то там, за океаном, Бомсок, наверное, тоже стоял под ливнем, пытаясь смыть с себя вину. А Сухо… Сухо всё так же лежал в стерильной больничной тишине. Дома он включил свет — лампочка моргнула и погасла. Он не стал её менять. Сидя в темноте, он достал телефон и набрал номер больницы. — Палата 303… да, Ан Сухо. Нет, изменений нет? Спасибо. Ён бросил трубку, прижал лоб к холодному стеклу окна. Где-то в отражении, между каплями дождя, мелькнуло лицо Бомсока — бледное, в разбитых очках. — Прости, - прошептал он в пустоту. Но ответил только гром.

***

Сны стали единственным языком, на котором с Шиыном говорила вселенная. Но это был не язык утешения — скорее шифр из ран, криков и невысказанных извинений. Каждая ночь превращалась в ритуал: он ложился лицом к стене, впиваясь взглядом в пятно штукатурки, похожее на карту забытого острова, и ждал, пока сознание провалится в воронку. На этот раз он очнулся на крыше старой школы Бексана — том самом месте, где они втроём когда-то запускали бумажных журавликов, подписанных глупыми обещаниями. «Клянёмся, что всегда будем вместе!» — кричал Сухо, а Бомсок шептал: «Вместе навсегда». Теперь небо над крышей было цвета синяка, а вместо журавликов в воздухе кружили обугленные листы. Бомсок сидел на краю парапета, свесив ноги в пустоту. Его длинные волосы развевал ветер, словно чёрные струны, готовые оборваться. Очки, с одной треснувшей линзой, съехали на кончик носа, открывая запавшие глаза с фиолетовыми тенями под ними. — Ты знаешь, что там, внизу? - он кивнул в сторону бездны, голос звучал как скрип несмазанных качелей. — Отец говорил, что на Филиппинах есть пляжи с розовым песком. Но я вижу только асфальт. Всегда. Шиын приблизился, стараясь не смотреть вниз. Каждая клетка тела помнила, как Бомсок падал в его кошмарах — разбиваясь, но никогда не умирая. — Зачем ты показываешься мне? - спросил он, чувствуя, как холодный ветер режет губы. — Ты же не настоящий. Ты просто… кусок моей вины. Бомсок засмеялся, обхватив себя за плечи, будто пытаясь согреться. Его костяшки, выпирающие под тонкой кожей, были в ссадинах. — Настоящий? - он снял очки, протёр их грязным рукавом. — Ты думаешь, Сухо сейчас «настоящий»? Лежит там, дышит через трубку… Может, мы все уже призраки? Шиын сжал кулаки. Ему хотелось схватить его, встряхнуть, заставить замолчать этот надрывный смешок. Но вместо этого он сел рядом, их плечи почти соприкоснулись. От Бомсока пахло сыростью и лекарствами — как из больничной палаты. — Он не умрёт, - прошипел парень, но это звучало как заклинание, а не уверенность. — А если умрёт? - другой повернулся к нему, и в его глазах вспыхнул тот самый старый огонёк — добрый, яркий. — Ты убьёшь меня по-настоящему? Прилетишь на Филиппины, найдёшь в каком-нибудь доме и перережешь горло? Ён вскочил, дыхание участилось. Кровь стучала в висках, смешиваясь с рокотом ветра. — Я не стал бы! - выкрикнул он, и эхо вернуло ему слова, искажённые до неузнаваемости. — Уверен? - Бомсок улыбнулся, обнажив кромку белых зубов, мягко, почти невинно. — *Я видел, как ты смотрел на меня тогда. Видел, как ты хотел, но не смог. Он поднялся, шатаясь, как марионетка с перерезанными нитями. Его тень, удлинённая светом уличных фонарей, легла на Шиына, сливая его в чёрное пятно. — Знаешь, что самое смешное? - Бомсок подошёл вплотную, дыхание его пахло мятной жвачкой и пеплом. — Я до сих пор помню, как пахли его руки. Сухо. Пахли выпечкой и ветром. А теперь… теперь он пахнет спиртом и смертью. И это я сделал. Я. Он тыкал себя в грудь, оставляя красные отметины на белой рубашке. Парень отступил, спина упёрлась в бетонную стену. — Перестань, - прошептал он. — Нет! - тот вцепился ему в плечи, пальцы-костыли впивались в мышцы. — Ты должен ненавидеть меня! Должен! Иначе… иначе зачем всё это? Парень попытался оттолкнуть его, но друг был невесомым, как дым. Они рухнули на бетон, и он почувствовал холод крыши сквозь одежду. Бомсок сидел верхом на нём, слёзы капали на лицо Шиына, смешиваясь с потом. — Почему ты не злишься?! - он тряс парня, голос сорвался в визг. — Я забрал у тебя единственного человека, друга который… который… Он не договорил. Его тело начало распадаться — сначала волосы, превращаясь в пепел, потом пальцы, рассыпаясь песчинками. Ён лежал, не в силах пошевелиться, наблюдая, как друг исчезает, оставляя лишь шёпот: — Прости. Прости. Про… Шиын проснулся с криком, зажатым подушкой. Комната была заполнена предрассветной синевой, а в груди горело, будто он проглотил угли. Он поднял руку — на ладони лежала чёрная нитка, запутавшаяся в складках простыни. Долговязая тень за шкафом шевельнулась, но когда он моргнул, её уже не было. Он выполз из постели, волоча ноги к окну. На подоконнике стояла фотография: Сухо в больничной палате, подключённый к проводам, как робот на свалке. Парень прижал снимок ко лбу, пытаясь вдохнуть запах, которого уже не существовало — аромат Сухо, смесь дешёвого геля для душа и энергии, которой тот заряжал всё вокруг. — Я не могу тебя ненавидеть, - прошептал он в тишину, обращаясь к призраку друга. — Потому что ты всё ещё мой друг. За окном запел первый петух — фальшиво, надрывно. Шиын потянулся за таблетками, но рука дрогнула, и флакон упал в мусорное ведро. Он оставил его там. Сегодня он снова поедёт в больницу. Снова будет писать Сухо о розовых пляжах и бумажных журавликах. Снова будет ждать. А ночью — опять сон. Опять Бомсок. Опять крыша. И так до тех пор, пока либо петухи не замолкнут навсегда, либо Сухо не откроет глаза.

***

Больничный коридор был бесконечным. Белые стены, отливающие синевой под люминесцентными лампами, линолеум с потёртыми до серости полосами, потолок, усыпанный квадратными панелями, как решётка клетки. Шиын сидел на полу, прислонившись к холодной стене напротив палаты 303. Номер на двери мигал красным — «Не входить» — но он и не собирался. Его колени были прижаты к груди, а телефон дрожал в руках. Экран светился в полутьме, освещая его лицо мертвенным бледным сиянием. Он открыл чат с Сухо. Последнее сообщение было отправлено две недели назад: «Проснись уже, идиот». Он стиснул зубы, пальцы зависли над клавиатурой. Сегодня он начал, как всегда, с глупости. «Привет. Это я. Опять. Сегодня в Ынчжане…» — он стёр последнее слово. Слишком безлико. Переписал: «В школе сегодня в столовой подали тухлые кимчи. Ты бы смеялся, как все бегали в туалет». Ён представил, как Сухо корчит рожу, приговаривая: «Эй, Шиын-а, а ты пробовал? Может, это новый способ тренировки выносливости?». Он фыркнул, но звук застрял в горле, превратившись в стон. Его большой палец нервно дёрнулся — отправил сообщение. На экране всплыла галочка «доставлено». Всегда только одна. Никогда — «прочитано». — Ты… ты должен был там быть, - прошептал он в тишину, уставившись на дверь. За ней гудели аппараты, выдавливающие жизнь в Сухо по каплям. Шиын прикрыл глаза, втягивая воздух через нос. Больница пахла антисептиком и страхом. Где-то далеко звенел тележкой санитар, чьи шаги эхом отдавались в пустом коридоре. Он ждал, пока звуки стихнут, прежде чем продолжить. «Сегодня пытался приготовить пулькоги, но они все сгорели, пока я решал интегралы. Я бы скормил их тебе, будь ты со мной. Ты бы их съел. Ты любишь такое, я помню». Он знал, что это не смешно. Знал, что Сухо, будь он здесь, швырнул бы в него ластиком за попытку так тупо пошутить. Но Шиын продолжал — как будто если он будет достаточно убедительным, то Сухо проснётся. «Скоро экзамены, я думаю, что напишу на отлично, но тебе бы стоило нанять репетитора. Я даже согласен им быть. Поэтому просыпайся и перестань прогуливать школу, дурак». Текст расплылся перед глазами. Он резко потёр веки, оставив на коже красные пятна. В кармане куртки зазвенел флакон с таблетками — снотворное, которое он теперь носил с собой, как талисман. Но сегодня он не стал его открывать. Вместо этого достал наушник, воткнул в ухо и включил запись. — «Эй, Шиын-а, смотри! - голос Сухо звенел, перекрывая шум ветра. — Если я прыгну сюда, ты меня поймаешь? — Не дури, - его собственный голос звучал раздражённо. — Это же крыша. — Ага, а ты мой герой! Ну давай! - Хруст гравия, смех и… глухой удар. — Вот чёрт! Шиын-а, я же говорил, что ты поймаешь! — Ты приземлился мне на ногу, идиот…» Шиын нажал паузу. Дышал рвано, как будто только что пробежал марафон. Он снова открыл чат. «Я нашёл старую запись. Ты орал как потерпевший. Слушал и…» — он стёр. «Слушал и думал, что ты мог бы сейчас кричать. Любой звук. Даже ругаться». Он не отправил. Удалил. Написал вместо этого: «В автомате у больницы появилась твоя любимая газировка. Купил банку. Стоит у тебя на тумбочке». Ложь. Он не заходил в палату. Не видел тумбочку. Но мысль о том, что Сухо, очнись он сейчас, первым делом потянулся бы к этой газировке, заставила Шиына встать. Ноги затекли, иголки кололи ступни. Он пошёл к автомату в конце коридора, шаркая подошвами. Банка упала с глухим стуком. Он поднял её, ощущая холод алюминия. «Он бы сейчас ёрзал, требуя открыть». Парень прижал банку ко лбу, закрыв глаза. — Сухо… - имя сорвалось с губ, как молитва. Когда он вернулся, у двери палаты стояла медсестра. Молодая, с усталыми глазами. — Вы… его друг? - спросила она, кивая на дверь. Шиын замер, сжимая банку так, что пальцы побелели. — Может, зайдёте? Иногда пациенты чувствуют, когда рядом близкие… — Нет. Он бросил слово, как камень, и снова опустился на пол. Медсестра вздохнула, поправила стерильные перчатки и ушла, оставив его наедине с гудящей тишиной. Шиын поставил газировку у стены, ровно напротив таблички «303». Затем открыл чат. «Она спрашивала, не хочу ли я зайти. Я не хочу. Потому что если я войду…» — стёр. «Потому что если я увижу тебя сейчас, то пойму, что это не сон. А я… Я не готов». Он отправил. Потом, вдруг яростно, начал печатать снова: «ТЫ ДОЛЖЕН ПРОСНУТЬСЯ. СЛЫШИШЬ? Я НЕ… Я НЕ ЗНАЮ, КАК ЭТО ИСПРАВИТЬ. ТЫ ДОЛЖЕН ПРОСНУТЬСЯ И СКАЗАТЬ, ХОТЬ ЧТО-ТО. ИЛИ УДАРИТЬ. ИЛИ ЧТО УГОДНО. ПРОСТО…» Он удалил сообщение. Выключил телефон. Прижал лоб к коленям, чувствуя, как газировка нагревается рядом, конденсат стекает на пол. — Я не могу зайти, - прошипел он в темноту между коленями. — Потому что тогда придётся признать, что ты не проснёшься. А в ответ — только писк кардиомонитора из-за двери, ритмичный, как метроном. Шиын достал таблетки, высыпал две на ладонь. Запил тёплой газировкой, которую Сухо так любил. Она была сладкой. — «Заходи завтра», - соврал он себе, зная, что не зайдёт. Но он придёт снова. Сядет на пол. Напишет о тухлом кимчи, о попытке приготовить, о газировке. Будет ждать, пока одна галочка не станет двумя. Или пока тиканье аппаратов не остановится.

***

Шиын стоял на пороге палаты 303, держась за дверной косяк так, будто от этого зависела его жизнь. Его ноги подкашивались, а в горле стоял ком, горячий и колючий, как проглоченное стекло. Всё это время он писал сообщения, сидел на холодном полу, говорил о газировке и школьных буднях — но сегодня было иначе. Сегодня воздух в коридоре гудел иначе. Сегодня… Он шагнул внутрь. Палата оказалась меньше, чем он представлял. Узкая кровать, застеленная белоснежным покрывалом, тумбочка с нераспечатанной банкой газировки (он всё-таки положил её сюда вчера, пока медсестра не видела), и Сухо. Всегда улыбающийся, болтливый, неугомонный Сухо — теперь плоский, как бумажная кукла, с трубками, впившимися в руки, и монитором, рисующим зелёные пики жизни. Шиын подошёл, цепляясь взглядом за каждую деталь: ресницы, прилипшие к щекам, отросшие черные пряди, едва заметное движение грудной клетки под одеялом. Он опустился на колени, уткнувшись лбом в край матраса. — Я… я не знаю, как это говорить, - голос сорвался на первом слове. Он сглотнул, чувствуя, как слёзы подступают, жгучие и горячие. — Ты должен был быть здесь. Должен был улыбаться, называть меня книжным червём, смеяться из-за пустяков… Пальцы впились в ткань одеяла. Тело трясло, как в лихорадке. — Я ненавижу тебя за это, - выдохнул он, и это была правда. Правда, которая резала горло острее лжи. — Ненавижу, что ты позволил им сломать себя. Ненавижу, что ты пошёл туда. Ненавижу, что… Слёзы хлынули потоком, смешиваясь со словами. Он схватил руку Сухо — холодную, восковую — и прижал к своей щеке. — Я люблю тебя, - прошептал он в тишину, и эти три слова прозвучали громче всего, что он говорил раньше. — Люблю твои тупые шутки, твоё упрямство, твой смех, который сводил меня с ума. Люблю, даже когда ты воровал мои носки или будил в пять утра ради дурацких пробежек. Люблю… Его голос разбился о рыдание. Он прижал губы к костяшкам Сухо, целуя каждую, как реликвии. — Проснись. Пожалуйста. Я не… не могу дышать без тебя. Тишина. Только писк монитора, ритмичный, бесстрастный. Шиын поднял голову, слёзы капали на простыню, оставляя тёмные пятна. Он вглядывался в лицо друга, ища хоть намёк — дрожь века, подёргивание пальца. Но ничего. — Ты же слышишь меня, да? - он схватил друга за плечи, тряся, как тогда Бомсок в кошмаре. — Слышишь?! Тело Сухо болталось, безвольное, и он зарыдал, прижимая его к себе. Он впивался пальцами в больничную рубашку, вдыхая запах лекарств вместо знакомого аромата дешёвого геля. — Я буду ждать. Понимаешь? - он говорил в его грудь, как в дневник. — Буду приходить каждый день. Буду кричать, плакать, умолять. Даже если ты никогда… Он не договорил. Внезапно под его ладонью — там, где лежала рука Сухо — дрогнула кожа. Сначала едва, потом сильнее. Шиын замер, сердце остановилось. — Сухо?.. Он отпрянул, всматриваясь. Веко друга дёрнулось, как будто пытаясь поднять неподъёмную тяжесть. По щеке скатилась слеза — не Ёна, а его собственная. — Врача! - закричал он, вскакивая, опрокидывая стул. — Врача, сюда! Он выбежал в коридор, хватая за рукав первую же медсестру. Его лицо было мокрым, голос хриплым, но он не стыдился. Пока они бежали обратно, он не отпускал руку Сухо, шепча сквозь слёзы: — Я здесь. Я не уйду. Никогда. На мониторе зелёная линия прыгнула выше. Ещё один вздох. Ещё один шанс. А за окном, сквозь больничные шторы, пробивался рассвет — первый за много месяцев, который Шиын встретил не в одиночестве.