можно домой

Ну ладно, тут не на чо больше смотреть.

Всё это мы видели тыщу раз.

Было двадцатое апреля. По календарю, да и по духу — Пасха, светлая и радостная, будто в детстве, что сейчас казалось бешено далёким. У меня в квартире почти не было икон; осталась только та, которая висела в моей комнате. Она была приклеена на скотч около полки с книгами: нашёл её когда-то осенью на мусорке и было жалко просто так бросать. Проснувшись и лениво разлепив глаза, я рассмотрел её, потом ряд книг. Я не читал уже около года несмотря на то, что в своё время очень любил это делать. Стивен Кинг, Достоевский, Сорокин, какие-то оранжевые, как цирроз, американские контркультурщики — все они были идиоты, бесполезные и глупые. Я тоже был полнейшим бесполезным идиотом. Например, уже около года не ходил в университет. Сначала мать с отцом мне обещали выкинуть меня из дома за такое. Но я всё-таки продолжил жить у них на иждивении. Вздохнув, я нехотя откинул одеяло, сунул ноги в чёрные резиновые тапки, открыл шкаф, оделся в джинсы и футболку, причесал мотню на голове, что доставала мне до плеч — не стригся много времени, хотя вообще-то надо бы, — и вышел. Младший брат дремал в гостиной на диване, положив рядом с собой раскрытый перевёрнутый учебник биологии за десятый и одиннадцатый класс с огромной раковиной на обложке. — Слышь, Серёг, доброе утро, — сказал я. — А, доброе. — Он резко вытянул правую руку, и учебник упал с дивана. — Че, пасха сегодня? — Ну да. Поздравляю. — Да ну нахер. Знаешь, что символизирует кулич?.. — Да, знаю. Ты уже шутил об этом много раз. — А-а, хорошо… Пойди на кухню к маме, она ждёт тебя. — Уже и так иду. Пройдя на кухню, я увидел мать, которая сидела и читала что-то в телефоне. — Мам, доброе утро. Поздравляю с пасхой. Мама безразлично отодвинула холодный кофе с молоком, оторвалась от ленты на Фейсбуке, повернулась в мою сторону и заспанно ответила: — Доброе утро, Коля. Что так рано? Ты обычно ближе к часу просыпаешься. — На кладбище хочу пойти. — Зачем? — Ну… Родственников помянуть. Ты же сама хотела, помнишь? Предлагала... — Ну вообще-то да. Но только я сегодня не могу. — А почему? — Завалы по работе. — Ну бывает. Моя мать когда-то была набожной, вплоть до того, что мы не пропускали ни единой службы в воскресенье — я, конечно, не совсем по своей воле, — а потом постепенно охладела к вере. Я догадывался почему, но не хотелось уточнять. — Давай я съезжу, мам. Расчищу там могилы от всего, что за зиму налипло. Ну и помяну там бабушку и дедушку, прабабушку, прадедушку и прочих… С яйцами и всё такое. Или даже без яиц. — А знаешь, что, давай. Отец из гаража недавно приносил лопату. Щас в предбаннике стоит. Ещё возьми большой строительный пакет… — На кладбище, наверно, есть лопата и пакет. — Ну хорошо. Там, видимо, вообще всё есть. Тогда возьми бутылки, чтобы воду наливать. — О’кей, возьму. — …И если там кого-то встретишь, кто вернулся, то не обращай внимания. На пасху многие, на самом деле, возвращаются. Уже достали, если честно. Кстати, в городе их тоже много. — Мам, я знаю. Мне на них плевать. Они там все тупые. — Да, ты прав. Тупые они все, точнее и не скажешь. Что ещё от зомби взять?.. — Действительно. Я выпил чаю, закусив яйцом, покрашенным ещё позавчера: на нём сестра нарисовала солнышко и домик жёлтой краской. Открыл шкаф, достал оттуда термос, налил чай, нарезал пару бутербродов с колбасой и маслом, взял с тарелки три яйца и положил всё это в целлофановый пакет. Налил из фильтра двухлитровую бутылку питьевой воды, сложил её и свёрнутый пакет в рюкзак, снял в комнате с зарядки телефон и тоже положил его к еде, а также к паспорту, салфеткам и наушникам. Накинул повседневную ветровку, подтянул штаны, обулся, снял ключи с гвоздя и вышел. Было солнечно и жарковато. Небо было светло-голубым; лучи лезли в глаза, как пальцы. Из-за уличной температуры пришлось снять куртку и, скукоженную, поместить в рюкзак. На кладбище не шёл автобус. Надо было либо ехать с пересадкой и потратить ещё больше денег с карты, либо же пойти пешком. Я выбрал сэкономить, размять ноги, что затекли от длительного просиживания в комнате с компьютером, и допереть самостоятельно. Не долгий, но и не короткий путь на кладбище лежал через железную дорогу и просёлочную улицу на соседней стороне. Я медленно прошёл весь этот путь мимо дворов, пятиэтажных домиков, обезличенного старого ларька с газетами и брошенной позапрошлогодней стройки. Там ни одного «вернувшегося» мне не встретилось, и я подумал: «Слава богу». А потом я вышел уже в менее захолустную местность, где были белые новостройки, пара синих биотуалетов, автозаправка с небольшим парковочным пространством и кафе «Вкусно и точка», возле которого жевал огромный чикенбургер одинокий пожилой человек в жёлтых очках. На кладбищенском заборе красовались три большие буквы, средней из которых была «О», и здоровенная табличка, извещающая всех о том, что за забором находилось городское кладбище простого областного поселения Нигде. Я не купил искусственных цветов на местном рынке из презрения, вошёл через калитку, осмотрелся и направился к двойной могиле моих прославленных прадедушки с прабабушкой. Вокруг росли берёзы, липы и другие хилые деревья, что совсем недавно обвернулись нежной листвой, а у дороги возле входа крупным чёрным домино толпились неиспользованные памятники, некоторые почему-то с именами и портретами. Было, как и водится, много уже заполненных могил, на некоторых из которых красовались мусор, ветки, грязь и струи белого помёта. — Здрасьте. Поздравляю с Пасхой! — вдруг услышал я от проходящего массивного мужчины средних лет, который только что набрал большой баллон воды из крана на обочине. — Вас тоже. — А чего ты такой хмурый в праздник? — Да обычный я. А что? — Понятно… Чо ты без родителей? — Они не захотели на поминки приходить. Да и вообще я уже взрослый и могу себе позволить. — Сколько тебе лет? — Мне двадцать лет. — А-а-а… Ясно. Взрослый парень. Ладно, я пошёл. Всего тебе хорошего и не грусти. — Спасибо. Вам того же. Человек ушёл куда-то вдаль. Я взял возле ворот лопату и большой строительный пакет, дошёл до нужной мне могилы, прямо у забора, противоположного от входа, и расположил рюкзак с вещами на чугунном столике. Предки с чёрного мемориала смотрели с безразличием, которое висело на обрыве лёгкой заинтересованности. Будь я более неадекватным — рассказал бы им, как жил всю жизнь без них и как с их смертью всё течение истории и времени не прекратилось необычным образом. Вместо того, чтоб с ними разговаривать, я начал расчищать их закуток, сгребая в целлофан весь мусор. Когда я закончил, то внезапно обнаружил, что со мной вблизи могилы находилась не только здоровенная берёза. Возле белого забора стояла и курила девушка примерно моих лет, легко накрашенная, с длинными прямыми волосами, в белой оверсайз-футболке и прямых блёкло-голубых джинсах. — Ты чего тут куришь? — спросил я, оттаскивая в сторону мешок, заполненный на треть. — Да просто захотелось. Не могу без сигарет. — Ну это как-то как бы, блять… неправильно. На кладбище курить, тем более ещё и в пасху… — Ну а ты тогда здесь почему в футболке с надписью «Бурзум»? Она вообще неироничная? Или ты просто по приколу и для красоты её надел? — Вообще-то я действительно такое слушаю. — Я чувствовал себя немного оскорблённым. — Так вот и не лицемерь. Мне, кстати, тоже нравится. Как и «Лайфловер», и «Хастур», и «Эйсид баз»… — О, это здорово. А как тебя зовут? — Ну… Моника. Такое необычное, конечно, имя. Тупорылые родители его мне дали, теперь мучаюсь с ним, как не знаю кто. Ты представляешь… Мона Перепёлкина. Пиздец. — Согласен. Думаю, звучит нелепо. А я просто Коля. — Типа Гоголь? — Типа Николай Второй. Ну или Первый. Хотя мне художественная литература тоже нравится порой. Но не настолько. — То есть, ты у нас больше историк? — Да, ты угадала. Я учился на истфаке, кстати, если интересно. — Что, уже окончил? — Э-э-э… — Она опять меня смутила. — Ну вообще-то бросил… Но не важно. — Правда? Почему же? — Ладно, признаю, отчислили с бюджета. — М-да, ну ты и лох, конечно… — Моника посмеялась. — Ладно, это я уж угараю. Я на самом деле тоже та ещё лохушка. Тоже числанулась год назад, ибо меня всё заебало. С факультета современного искусства, если важно. Как ты понял, я тоже гуманитарий. — А-а-а, искусство… — Я зачем-то бросил взгляд на бело-чёрные портреты. — Я люблю искусство, да, и сам рисую иногда. Здислав Бексиньский… Знаешь ты такого?.. — Знаю. Мрачный он такой, хтонический. Я тоже иногда рисую. Ну, точнее, часто. На графическом планшете. — У нас много общего. — Не говори. — У Моники потухла сигарета, и она за несколько попыток подожгла её из золотистой глянцевой зажигалки и засунула обратно в рот, придерживая пальцами. — Курить не хочешь? — Нет, спасибо. Я давно всё это бросил. Честно говоря, вообще уже не хочется. — Ты типа ЗОЖник? Странно, а здоровым-то не выглядишь. Скорей как, знаешь… Дэд из «Мэйхема». Ты реально на него похож, но только волосы чуть-чуть короче. — Правда? Ну… Сочту за комплимент. А будешь яйца с чаем? — Чьи? — Мои. Вот, в рюкзаке лежат, щас вытащу. — А-а, эти… Нет, не буду. Мы помолчали несколько мгновений в гниловатой земляной прострации, и нас разорвало дурацким смехом. — Жалко, что не будешь. Ладно, мне больше достанется. Я достал из рюкзака пакет с едой, распаковал всё, что имелось, подстелил на столик тонкую салфетку, разложил все блюда, отвинтил большую крышку с термоса, налил слегка остывший чай и принялся ногтями колупать покрашенную в синий скорлупу с наклейкой «ХВ». Вдруг Моника оторвалась от грязного забора и пружинистой походкой подошла ко мне. — Слышь, ладно. Буду, раз уж ты мне предложил. Довольно аппетитно выглядит. — Держи. Я протянул ей тёмно-бирюзовое яйцо с тем самым домиком и солнышком. Она очистила и жадно съела. Я последовал примеру и уплёл своё, запив из термоса. — А бутерброды будешь? — Нет, яйца мне хватит. Сам их жри. — А чай? — А ну-ка дай… — Она взяла из моих рук чёрную крышку и приблизила к лицу. — Воняет. Нет, не буду. Сколько ему лет вообще? — Ноль лет и один день. Нормальный чай. А что не так? — Ну ладно. Значит, я какая-то уж слишком привередливая… А вообще на самом деле я привыкла к вони. Только тут она какая-то другая. Неестественная, что ли… — Ладно, если уж тебе не хочется — не пей. И чай, вообще-то, это мой. И я всё это тебе предложил из вежливости, если ты не поняла. — Чего ты? Не сердись. — Я не сержусь. — Ну вот и ладно. Я допил «вонючий» чай, съел бутерброд, откуда выпала на землю колбаса, ещё немного посмотрел на ряд могил, которые залил изрезанный ветвями блеск; потом стряхнул с салфетки крошки и обломки скорлупы, вернул термос в рюкзак и собрался прощаться. — Ладно, я пойду. Прикольно было пообщаться. Всё, пока. — Стой, подожди, ты что, прям щас уходишь? Слишком быстро. Девушка приблизилась ко мне и положила руки мне на плечи. От неё разило чем-то вяленым, истошным и потусторонним. Стало страшновато. — Стой, ты чего? — Да подожди. Она поцеловала меня в щёку и легко задела кожу языком с зубами. Почему-то стало мерзко несмотря на то, что с кем-нибудь ещё в подобной ситуации мне бы наверняка понравилось подобное. Но отстраняться я не стал. — Ну всё, теперь пока, — сказала Моника. И я с ней тоже попрощался и ушёл. Она, наверное, шла к выходу за мной, но я не оборачивался, хоть и даже не боялся. На проспекте стало ещё жарче. Я пошёл к автобусной станции, чтобы всё-таки проехать, ибо ноги устали от ходьбы. На прибывшем автобусе было написано, что путь лежал до крематория. Я зашёл внутрь, провёл по терминалу социальной картой; обнаружил, что она просрочена, и сел на место зайцем. Было полупусто и прохладно. Я включил какой-то эмбиент в наушниках, и всё поехало домой. До дома я добрался ближе к часу дня, ещё когда бледная рожа солнца только-только вышла из зенита. Я прошёл в квартиру, думая о встрече и о том, что мне, на самом деле, нужно было попросить контакты Моники, списаться в телеграме, скинуть ей свои рисунки в стиле Здислава Бексиньского… Но было уже поздно. Ради собственного утешения я для себя решил, что она просто добрая и так ведёт себя со всеми. Я зашёл в подъезд, открыл ключом квартиру, включил свет в прихожей, кинул вещи на пол и направился в санузел помыть руки. В ванной на полу лежало полотенце, вроде как моё, уже истлевшее; и я решил пойти и купить новое сегодня или завтра. Надо было сделать много обновлений: обновить винду на ноутбуке, купить новые ботинки, подыскать какую-нибудь подработку, чтобы больше не сидеть на иждивении, а может даже, полноценную работу… Я упёрся взглядом в зеркало перед собой и обнаружил, что его совсем недавно кто-то из семьи помыл чистящим средством. Я увидел там себя, всмотрелся и решил, что, если хочется так сильно обновлений, для начала нужно было хотя бы почистить зубы и принять душ, на этот раз ополоснув ещё и голову. Я оттопырил кран, и хлынула холодная и ржавая вода, что спустя несколько секунд вновь стала правильной прозрачной. Я достал из шкафчика случайную зубную щётку и намазал на неё трёхцветную зубную пасту; положил всё это рядом с краном и облокотился о край раковины; наклонился, чтоб набрать в рот воду. Я склонил над краном голову и открыл рот. И, шлёпнувшись в коричневатую лужу возле слива, изо рта выпал мой язык.