best part

харуа просыпается от проезжающего за окном утреннего поезда — слева от них, дай бог в километре, проходит железная дорога, по поросшим травой рельсам которой ездят старые поезда с вагончиками в облезло-зелёной летней расцветке. веет из открытого окна морем, свежестью, самим летом, прохлада приятно ложится поверх капель пота на лбу харуа. ноги путаются в скомканных простынях, и на кровати неприлично, подозрительно просторно. харуа переворачивается на другой бок, еле привстаёт на локте — голова ещё тяжёлая после сна, и глаза слипаются, и чёлка лезет в лицо, и руки николаса расслабленные, увесистые, тянут обратно. маки нигде не видно. харуа ложится обратно, лишь бы нико перестал недовольно ворчать сквозь крепкий сон, вдыхает море и рассматривает рисунки на потолке. в камакуру они втроём завалились спонтанно, и потому никаких чётких планов и не было. вообще-то на заслуженный отпуск, всего-то две недели, хотели съездить в нагано. у всех были разные причины: харуа хотелось повидаться с семьёй, николасу — познакомиться с этой самой семьёй и понравиться маме харуа, а маки при любом упоминании префектуры не затыкался о парке снежных обезьян ни на секунду, трелью звенел в ушах, барабанными палочками настукивал по разуму. когда харуа уже смирился, что перед его мамой будут поясничать и что ему придётся в сотый раз пропихиваться через очередь к обезьянам, на которых ему абсолютно всё равно, николас завис с телефоном в руке и нахмурился. ничего хорошего это не предвещало практически никогда, и харуа напрягся, а маки вопросительно уткнулся подбородком в его плечо. — а в камакуру билеты дешевле. и доедем быстрее. харуа пожал плечами. рука сама по себе заползла в волосы маки, лишь бы спутать и без того непослушные локоны. маки, прижимаясь щекой к шее харуа, заурчал прямо на ухо. — на полчаса всего. — на тридцать шесть минут, — николас очень многозначительно его поправил и снова уткнулся носом в сайт с расписанием поездов и ценами на билеты. — что социально значимого ты сделаешь за эти шесть минут? — харуа вздохнул так, будто николас его раздражает до глубины души. и это не то, чтобы ложь, но и не совсем правда. николас, конечно, раздражает до чёртиков, до закатившихся глаз, но харуа его так сильно любит, что иногда аж тошно. — поцелую тебя шесть раз по минуте. — эй, — наигранно-обиженно встрял в разговор маки, и николас протянул руку, чтобы ласково щёлкнуть его по лбу. маки только рассмеялся и сжал талию харуа в своих руках; харуа подумал, что смех маки на вкус как арбузы. — окей, поцелую вас обоих, каждого по три раза. — а это уже как-то мало, — маки потёрся о плечо харуа подбородком, надавил на напряжённые мышцы, и харуа под ним осталось только извиваться от щекотки-боли-перестань-уже. но камакура звучала по-летнему, живее, чем нагано. в камакуре в начале июня цветут гортензии прямо поверх ковра из опавшей сакуры, стучат колёсами по старым рельсам зелёные вагончики и шумит море. вдоль станции тянутся маленькие магазины-ларьки, и волны улыбаются, так и зовут искупаться. харуа думает — было бы здорово слушать, как по-арбузному смеётся маки и плещется водой в николаса, пока о его щиколотки разбивается солёная вода. было бы здорово ловить прямо в ладони солнечных зайчиков, прыгающих по пенистым волнам, и понимать, что в глазах у маки всегда сверкает что-то очень похожее; было бы здорово затащить их — николаса, маки, их обоих, да правда без разницы, но лучше их обоих, — прямо под воду за сильные руки и поцеловать. морская соль не смогла бы перебить до боли знакомую клубнику на губах николаса и хорошо гармонировала бы с яблочными нотами поцелуев маки. — решайте уже, — отрезал он в конце концов, и чувства внутри него лопнули, как пузырьки в газировке со льдом, когда маки поцеловал его в плечо сквозь тонкую ткань футболки, — если хотите в камакуру, давайте в камакуру. — мне без разницы, — протянул маки с абсолютной искренностью и, заслужив от николаса красноречивый взгляд, принялся объясняться, — ну что? я не был ни там, ни там, а его маму мы ещё успеем очаровать. — тоже верно, — николас тут же поменялся в лице и кивнул, а потом глянул на харуа, — а ты был в нагано, но не был в камакуре. получается, камакура интереснее! и вот, теперь они здесь, в съёмной квартире на окраине камакуры, в километре от железной дороги и моря, так и зовущего к себе своей свежестью. с улицы пахнет гортензией, а харуа всё разглядывает рисунки на потолке — подарок от прошлых съёмщиков. хозяйке пришлось неплохо так опустить стоимость аренды из-за этого — из-за детей, что стояли с маркерами прямо на папиной стремянке и рисовали творения, сравнимые, как им казалось, с картинами такаши мураками. хотя харуа не разбирается в современном искусстве и совсем чуть-чуть не понимает его, картины детей прямо над его головой ему нравятся. с потолка ему улыбается розовый цветок, рычит на него разноцветный динозавр, и посреди всего этого сгущаются оранжевые облака. чуть подальше, в самом углу, устроилась чёрная кошка — единственный привычный глазу элемент истории, развернувшейся на потолке в съёмной квартире в камакуре. харуа протягивает свободную руку, пытается достать зелёные звёзды, чтобы уложить их в мягких волосах николаса, а сам николас сопит ему на ухо. это их второй день в камакуре, шестое июня, лето только начинается; вчера маки купил для харуа проводные наушники в ларьке возле станции. харуа не знает, зачем, но в глазах у маки сияло заходящее солнце, а в наушниках, как ни странно, оказалась совершенно чудесная звукопередача. каждая нотка, каждый бас — всё пробиралось в душу. харуа через эти проводные наушники слушает только одну песню уже второй день, «changes» от бибера — клишированно и по-старому, альбому уже пять лет. об этой песне ему напомнил ыйджу в тёплый вечер в гостиной в конце апреля, когда маки на плече у харуа, в своём любимом для существования месте, сонно жевал футболку, николас сидел возле его ног и практически сопел на изголовье дивана, а таки устроился в противоположном углу от харуа и переписывался с кем-то (с юмой, который отсутствовал из-за личного расписания). после этого напоминания харуа захотелось научиться играть на гитаре. той же ночью, уже в сонном бреду, он шёпотом признался в этом не менее сонному маки. от маки пахло мечтами и яблоками; он промычал что-то неразборчивое в ответ, и харуа был уверен, что маки на деле не услышал и не обработал ни единого слова, ровно как и николас, который уже давно видел десятый сон и привычно щекотал своим дыханием затылок харуа. но первого мая рано утром харуа держал новую гитару с наклейками в виде кроликов и сердечек на корпусе и неуверенно, под мягким руководством ыйджу пробовал на слух разные аккорды, пока самые простые для не привыкших к струнам и акустике пальцам — гитара ощущалась по меньшей мере странно в руках. маки смотрел на харуа так, будто он изобрёл концепцию музыки, а не переходил с аккорда Am на аккорд C и обратно, а николас досыпал (хоть что-то стабильно) у харуа за спиной, свернувшись подобно огромному пушистому коту и уткнувшись макушкой в ладонь маки. харуа думает: «changes» — это о них. николас похож на облачка пара, вырывающиеся с каждым тёплым выдохом и устремляющиеся прямо в чистое утреннее небо зимой, на неоново-красный свет в ночном клубе, на новые кроссовки с идеально белыми шнурками; маки — словно свистящий за окном ураганный ветер в холодную зимнюю ночь, словно сбитое дыхание после игры в догонялки, словно разрывающийся от криков концертный зал. они просто такие — всё вокруг них меняется с бешеной скоростью, движется, дышит, пульсирует, и от этого голова идёт кругом и лёгкие просят свежего воздуха. но как бы ни мотала из стороны в сторону жизнь, это всё ещё они. николас, который треплет харуа по макушке и пахнет клубникой; маки, который держит лицо харуа в больших ладонях и громко смеётся. и, несмотря на интереснейшие рисунки на потолке, харуа не может перестать думать об этих двоих, потому что, боже, так сильно их любит. он снова переворачивается на другой бок. у маки под подушкой спят мятные леденцы; харуа с тихим шуршанием разворачивает один и скучает по маки, когда во рту расцветает мята. его рука спустя пару десятков секунд и несколько вздохов находит телефон и наушники в комке простыней; харуа распутывает белые провода и затыкает наушником правое ухо, включая единственную песню в его воображаемом плейлисте. приятная гитара и знакомая лирика льётся прохладным ручьём, журчит в ушной раковине и расслабляет. ещё довольно рано — девять утра. николас ворчит в левом ухе харуа и наваливается на него всем телом. — харуа-чан, — хрипло-сонно шепчет он куда-то в шею, треплет волосы дыханием, и харуа понимает, что он ещё не проснулся даже на треть, — где маки? — не знаю, — честно шепчет он в ответ и слабо, совсем не больно пинает николаса ногой, — ты меня раздавишь. — мм, я тебя люблю, — харуа закатывает глаза, когда слышит в шёпоте николаса хитрую улыбку, в которой наверняка сонно растянулись чужие губы. — спи, рано ещё, — цедит харуа сквозь зубы и всё-таки наполовину выбирается из-под тяжёлого тела. вдыхает прохладный воздух, пробравшийся в комнату через окно, чувствует море, — и я тебя люблю. гитара, которую в ночи забыли убрать в чехол, сопит возле изножья кровати, беленький кролик смотрит на харуа своими огромными нарисованными глазами с её корпуса. харуа вчера сыграл на ней песню для маки — по просьбе маки. учил её неделю не без помощи ыйджу, который тоже выучил её для маки и его щенячьих глаз месяцем ранее. харуа думает, что это того стоило: в зрачках у маки искрились фейерверки и бенгальские огоньки, когда он напевал заученные слова под ритмичные удары харуа по гитарным струнам. маки всегда поёт, маки не любит тишину — маки дышит мелодией, струящейся сквозь пальцы, и даже говорит музыкой. и харуа было немного тяжело и неудобно, но очень тепло, потому что николас сидел прямо за ним: его руки привычно обвивались вокруг талии харуа, а голова практически лежала на его затылке. дыхание николаса прибрежным ветром тревожило светлые волосы, его грудь вплотную прижималась к спине харуа, и он подпевал звонкому маки гораздо тише, но это и делало песню такой красивой, такой уникально «их». харуа слов песни не знал, но зато знал аккорды и нечто важнее — они не могут быть по одиночке, и их не может быть только двое. николас засыпает обратно, спихивает с себя простыни и растягивается на просторе кровати. леденец растворяется, будто его и не было, песня в правом ухе повторяется как минимум пятнадцатый раз (харуа сбился со счёта после него), и где-то за дверью звенят ключи. они хозяйничают в дверном замке, а затем наушник харуа выпадает из правого уха. маки приносит с собой июньский ветер в волосах и нарезанный на кубики арбуз в пластиковой коробочке из палатки с фруктами возле старой станции. он выскальзывает из белых кед, от времени и километража пройденных в них дорог уже слегка пожелтевших-посеревших, проходит к кровати и протягивает харуа вместе с добытым завтраком свою душу целиком. затем наклоняется — поцеловать нико в волосы, помечтать о запутавшихся в них зелёных звёздах с потолка. — спит ещё? — шепчет маки и пристраивается на краю кровати возле харуа. рядом с ним лежат телефон и проводные наушники, в них по-прежнему, уже привычно играет «changes», а харуа льнёт к прикосновениям больших рук и сонно тычет носом в ладонь. — ага, — мычит он в качестве ответа, а маки больше и не надо, — а ты где был? — гулял. не знаю, просто проснулся на пару часов раньше, совести разбудить вас не хватило, — харуа поддаётся, двигается, ложится на чужое плечо и почти засыпает обратно. от него, маки, пахнет камакурой: и железной дорогой, и морем, и уже давно опавшей сакурой, и выцветшей зелёной краской на вагончиках местных поездов, — ходил вдоль железной дороги, как и вчера, без вас новые места не хотелось смотреть. встретил хозяйку по пути обратно, поделилась арбузами, цитирую «это вам за то, что вы не прошлые жильцы», — маки прерывается, чтобы усмехнуться, — хотел зайти в магаз, чтобы купить нико персиковый лимонад, он вроде вчера хотел. но я слишком соскучился. харуа улыбается, сонно так и искренне, и губами жмётся плечу, мажет, целует. тоже соскучился. маки поднимает голову к кошке на потолке, и харуа выцеловывает мягкость кожи на шее, льнёт ближе, чтобы почувствовать — под кожей, и у маки, и у харуа пульсирует любовь. и в кончиках пальцев, что снова прячутся в волосах, и в спутавшихся в ногах николаса простынях, и в контейнере с арбузами от хозяйки квартиры — везде, потому что они любят, и их чувства живут, тоже дышат камакурой, которой пахнет маки. харуа добирается до линии челюсти, залезает губами на щёку, на мочку уха, целует волосы. маки смотрит в жёлтые кошачьи глаза на потолке, будто они ему расскажут, какой подвиг он совершил в прошлой жизни, чтобы сейчас быть здесь. кошка молчит, наверное, как и маки, не знает, зато харуа трётся носом о его висок. — сходим потом. надо ещё будет фоток наделать, кей и джуджу просили, — ленивым шёпотом напоминает он и снова целует маки в щёку, в уголок глаза. — успеем, — маки улыбается кошке, потом поворачивает голову к харуа, кончики их носов сталкиваются, — будто родителям отчитываемся, честное слово. маки садится удобнее и тянет харуа на свои бёдра — и целует. подушечки пальцев харуа очерчивают скулы, гладят щёку, а губы съедают яблочную жвачку с губ маки. у маки в кармане шорт всегда лежит большая упаковка, половина которой в девяноста девяти из ста случаев скормлена николасу; харуа больше любит мятную, но с их губ и яблочная тоже ничего. он сцеловывает её с каждого миллиметра, с каждого уголка, мешает яблоки с мятой и послушно отпускает маки, когда он отстраняется, чтобы улыбнуться. маки всегда улыбается, когда они целуются, так чудесно, в самые губы. харуа удивился, когда это случилось впервые: маки оторвался от него, раскрасневшиеся от волнения щёки лежали в ладонях харуа, бенгальские огоньки в прикрытых глазах метались туда-сюда, прыгали по ресницам, а губы растянулись в улыбке, нежной и отпечатавшейся в сознании харуа навсегда. они сидели на кровати в комнате николаса, и харуа успел заметить искрящийся в его глазах интерес — он тоже это увидел. их тёплое дыхание смешивалось воедино в едва существующем между ними пространстве, и маки явно был сильно смущён, но улыбался так искренне, что сердце харуа превратилось в наполовину растаявший фруктовый лёд. который растаял окончательно, когда после второго поцелуя случилось то же самое. сейчас всё иначе: они на съёмной квартире в камакуре, николас не наблюдает за ними с кошачьим любопытством, а спит рядом, и маки уже не волнуется — просто позволяет себе улыбнуться и снова припечатывает губы харуа своей любовью, которой больше, чем воды в море за железной дорогой. и харуа в этом море любви чувствует себя так хорошо; он всегда должен был быть здесь. — доброе утро, — выдыхает харуа в яблочную сладость губ маки и смотрит за его плечо. маки сияет, поворачивает голову. у николаса растрёпанные волосы, заспанные глаза и слегка помятая щека — спал он крепко, хорошо. на нём огромная голубая футболка маки, которую он носит чаще самого маки, белые пижамные шорты харуа с розовыми кроликами — перешли николасу, поскольку оказались слишком большими, — и два браслета, которые харуа и маки сплели для него прошлой зимой. в общежитии было холодно — середина января, а в комнате николаса, в самом углу, было холоднее всего; харуа тонул в приятном материале самой тёплой толстовки николаса и подбирал бусины нужного оттенка и формы, а маки сидел возле него с тяжёлым одеялом на плечах и дёргал харуа каждые десять секунд, чтобы спросить, какая бусинка подойдёт лучше. николас грелся у стены, закутавшись в розовый свитер, который очень нравился харуа, и мечтал о лете; а ещё мечтал о нежности слов и хмуром сосредоточенном лице харуа, а ещё о смешных шутках маки тут и там и милой ямочке на его щеке. и не совсем понимал, почему они оба сидят у него в комнате, если здесь так холодно, но они плели неспешно и в приятной практически тишине, если не считать маки, который особенно волновался насчёт того, каким получится браслет, и николас искренне не хотел нарушить драгоценный момент. его сердце замерло, когда они протянули браслеты ему — николас категорически отказывается снимать их даже на ночь с тех пор. они очень сильно ему нравятся — маки и харуа, и браслеты, конечно, тоже. — нико, — в голосе маки столько любви, что её могло бы хватить всему миру. но он жадничает, собственничает, как ребёнок, прижимающий любимую плюшевую игрушку к груди, поэтому в ней с прошлой зимы всё крепче вязнут только николас и харуа, которые тоже не особо-то и готовы делиться. николас выпутывается из простыней, поправляет браслеты и быстро чмокает харуа в губы через плечо маки; харуа треплет его за заспанную щёку со всей нежностью. мимо вновь проезжает поезд, и они все замирают, прислушиваются. потом николас склоняет голову и целует ямочку у маки на щеке, тоже вдыхает запах камакуры, арбузов и лета. точно, лето. оно ведь только начинается. николас уверен, что оно будет самым лучшим.