Светлячок

Дверь квартиры открывается тихо, будто пришедший не желает, чтобы обитатели узнали, что он вернулся. В прихожей сумрачно, но свет включать не хочется совсем, ведь при нем шанс чётко увидеть свое лицо в небольшом зеркале на стене увеличивается примерно в сто раз. Сейчас не хочется видеть ни себя, насквозь промокшего из-за дождя и слишком жалкого, чтобы видеть ещё кого-либо и объясняться перед ним. Хёнджин мысленно надеется, что Феликс либо уже спит, либо торчит в гостях у Джисона, как часто любит делать по четвергам. Он правда всегда рад компании Ли, его болтливости и безграничному оптимизму, но сегодня хочется лишь запереться в собственной комнате, забившись в самый темный и дальний угол, и выпустить наружу всё то, что Хван держит недосягаемым для других людей. Однако, когда свет всё же включается, яркой вспышкой озаряя прихожую и ослепляя глаза, то Хёнджин в очередной раз перестает верить во что-либо, кроме собственной неудачи. — Хэй, ты вернулся — Феликс, как всегда радостный, стоит прямо перед старшим в своей пижаме, и от его улыбки вдруг резко начинает тошнить — сильно промок, да? А я говорил тебе с утра взять зонт. Вот вечно ты меня не слушаешь, а потом… Айш, ты точно дурак. Ладно, просто иди в душ. Я приготовил брауни сегодня — добавил чуть больше соли в тесто — как ты любишь. Ты голоден? Там ещё мясо осталось и… — Феликс… Ли замолкает, наконец замечая на чужом лице что-то, что заставляет прикусить губу и как-то рассеянно оглядеться, сжимая край футболки в кулаке. Хван вздыхает шумно, медленно, будто лениво, раздувается, снимает мокрый кардиган, оставляя его прямо на вешалке, но больше не находит в себе сил на что-либо, просто замирая, пока младший рассматривает его взволнованным взглядом. — Что-то случилось? — Ёнбок понимает, насколько всё плохо, когда смотрит на изумрудный кардиган, который из-за воды стал почти чёрным: это одна из любимых вещей Хёнджина, и он всегда, кроме этого раза, вешает его на специальные плечики. — Я просто устал — тихо отвечает Хёнджин, морщась от того, как мокрая одежда неприятно прилипает к телу, вызывая мурашки — пойду к себе. — Но… — Ли хочет напомнить, что у них сегодня вечер кино, о котором они договорились неделю назад, но просто не может заставить себя сказать это — ладно, я… Тебе нужно что-то? Хочешь есть? — Нет, всё в порядке. Спасибо, цыплёнок. Феликс больше ничего не говорит, лишь кивает еле заметно, слегка вздрагивая от того, что старший невесомо касается его запястья холодными пальцами, когда проходит мимо. Это будто просьба не беспокоить и дать побыть в одиночестве, с надеждой на понимание. Ли поджимает губы, слыша, как позади тихо хлопает дверь ванной, и идёт к шкафу в комнате Хвана, чтобы взять те самые плечики. Это немного выбивает из колеи, ведь в их отношениях Ёнбок тот, кто слишком уж часто расстраивается из-за всего подряд, принимая больше необходимого близко к сердцу. Обычно Хёнджин тот, кто успокаивает, а не нуждается в успокоение, а Феликс — тот кто рыдает ему в футболку над грустной сценой в фильме или от того, что видел бездомного котёнка сегодня и не смог купить ему корм, ведь уже опаздывал. В последнее время всё кажется немного иначе. Ли не может точно сказать, в какой момент произошли мелкие изменения, приводящие к тому, что Хван сейчас выглядит так. Возможно, это случилось тогда, когда его родители настояли, что парень должен пойти учиться на юриста. Или когда после универа устроили его в свою компанию, хотя Хёнджин вообще мечтал быть скульптором. Это всё было так странно и неправильно тогда, когда Феликс каждый день, сидя в квартире у Хвана наблюдал, как тот лепит из глины то посуду, то фигурки. После того, как они решили делить одну квартиру на двоих во время учебы в универе, парень перетащил всё своё оборудование сюда, вечерами зависая по несколько часов. Ли каждый раз с улыбкой наблюдал за ним, ловя редкие взгляды и еле заметные улыбки, будто в благодарность, что не осуждает. У младшего до сих под остался маленький, чуть кривой слоник, слепленный тогда не совсем умелыми руками. Ли хранит его как талисман на удачу. Возможно, что-то пошло не так в тот момент, когда Хёнджина бросила девушка пару месяцев назад, ведь только Феликс знал, что она была с ним по просьбе его родителей. Или когда у Хвана умерла бабушка, и хотя это случилось уже давно, Ли всё ещё видит, как парень иногда смотрит на ее фото, что-то тихо бормоча себе под нос. Может, это происходит сейчас, ведь в последнее время родители старшего всё чаще спрашивают, когда же он найдет себе жену, ведь им так хочется понянчить внуков. Хёнджин всё отмахивается, говоря, что в двадцать шесть ещё рано думать о свадьбе, хотя на самом деле просто не может признаться, что ему нравятся парни. На самом деле, за десять лет дружбы, Ли видел всё множество эмоциональных состояний Хёнджина. Он каждое пропускал через себя, и хоть Хван был довольно скрытен в проявлении своих слабостей, парни всё же иногда плакали вместе или просто вываливали друг другу всё, что наболело. Ли всегда старался быть тем, на кого можно положиться и поделиться, ведь сам получал от старшего поддержку, когда это было нужно. Сейчас, когда такие незаметные, но довольно меткие мучения длятся уже около месяца, младшему кажется, что никогда ещё не было настолько тяжело. За то время, что Хёнджин находится в ванной, Феликс успевает поставить его обувь сушиться, выжать и повесить на плечики кардиган и, несмотря на то, что старший отказался от ужина, положить в его любимую, слепленную в ручную красивыми длинными пальцами тарелку немного мяса и лапши. Всё это время Ли плавает в каких-то своих, довольно печальных мыслях, из которых его вырывает хлопок двери в комнату Хвана. Феликс оставляет тарелку с горячей едой на полу у деревянной двери чужой комнаты и ещё несколько минут стоит, не решаясь ни постучать, ни уйти. Изнутри не слышно ни звука, и тишину нарушает лишь тихий говор людей, доносящийся с экрана в гостиной. Ли закусывает губу, потому что большую тарелку соленого попкорна ему явно не съесть одному, а любимая газировка Хвана, что уже разлита по стаканам, сейчас лишится всех пузырьков и станет невкусной. — Хёнджин-а… — Ёнбок пару раз стучит в дверь, хотя даже не надеется на ответ — знаю, ты не хотел, но я принес тебе ужин. Он перед дверью, так что не споткнись. Я буду в гостиной, ладно? Дай знать, если что-то нужно. Феликс стоит на месте ещё пару минут, и расстроенно выдыхает, так и не получив ответ. Что-то внутри очень рвется туда, за эту дверь, чтобы проверить старшего, но Ли зарывает это поглубже, давая ему необходимое сейчас пространство. Хван ведь сам об этом попросил, верно? — Эй, я… — Ёнбок закусывает губу, не желая давить и навязывать заботу, но просто не может молчать, когда лучший друг чувствует себя так — я всегда рядом, ладно? Если тебе нужно. Ли уходит в гостиную сразу после этих слов и включает фильм, который они собирались посмотреть вместе. Вкус попкорна почему-то не радует, отдаваясь странным привкусом во рту, а сюжет протекает мимо, потому что сосредоточиться на нём не получается от слова совсем. Феликс думает о том, что, возможно, если бы он тогда настоял сильнее, то Хёнджин пошел бы учиться на то направление, в котором он действительно хотел быть. И сейчас он работал бы в какой-нибудь студии, или делал скульптуры на заказ, или преподавал бы это дело. Возможно, открыл бы что-то своё. Возможно, его студия была бы рядом с кафе, в котором сейчас работает Феликс. Они бы ходили на работу вместе, и Хван был бы самым первым посетителем, ведь обязательно бы заказывал айс американо перед тем, как открыть дверь студии. Они бы бегали друг к другу в перерывах, делились сплетнями, смеялись и были счастливы. Возможно, Хван бы нашел себе того, с кем он был бы счастлив на этих занятиях. Или влюбился в заказчика, положив к его вазе маленькое глиняное сердечко. Возможно, если бы парень сразу пошел наперекор родителям, то они бы рано или поздно смирились с этим и приняли его таким, какой он есть. А может, просто отвернулись, что тоже, в принципе, лучше, чем быть сейчас здесь. Работать на нелюбимой работе. Искать человека, с которым не будешь счастлив. Потакать чужим интересам и предпочтениям, откидывая свои пылиться в чулан. Всё это так глупо и неправильно. Было тогда и есть сейчас. Хёнджин появляется в гостиной около часа спустя, и Ли испуганно вздрагивает, потому что не ожидал. Губы сами поджимается в тонкую линию, потому что чужое лицо, даже в тусклом свете телевизора, выглядит слишком опухшим от слёз. Глаза нервно метаются то на экран, то на Ёнбока, и в них Ли теперь видит ещё и вину за пропущенный вечер. На Хёнджине домашние штаны и кофта, но он всё равно слегка дрожит, что заставляет сердце младшего болезненно сжаться, пропустив удар. — Можно к тебе?.. — хрипло шепчет Хван сухими губами, теребя пальцами рукава кофты. — Тебе никогда не нужно спрашивать. Феликс приподнимает край большого пледа, под которым скрывается его тело, и Хван сразу прошмыгивает под него, пристраиваясь рядом. Чужая голова устраивается на грудь, большие ладони обвивают младшего, и Ли даже через ткань футболки чувствует, какие они холодные. Парень сильнее укутывает Хёнджина, одной рукой обнимая его со спины и сильнее прижимая к себе, а другой находя ладонь, чтобы сжать леняные пальцы. — Ты поел? — первым подаёт голос Ли, поглаживая чужую ладонь большим пальцем. — Немного... Прости, что испортил вечер — тихо отвечает старший, вжимаясь в чужое тело так сильно, будто хочет слиться с ним — знаю, ты готовился… — Ты ничего не испортил — так же тихо отзывается Ёнбок, поглаживая парня по волосам — было бы хуже, если бы ты пытался делать вид, что всё в порядке. — Но всё правда в порядке… — Это не так. На какое-то время виснет молчание. Феликс думает о том, когда всё изменилось настолько, что теперь Хёнджин притворяется рядом с ним. Это ощущается как предательство или что-то, очень похожее на него, ведь они всегда были близки настолько, что доверяли друг другу всё. Что с ними пошло не так, раз они оказались здесь? — Мне так больно, Феликс… — шелестит Хван, и Ли внутри сжимается от того, настолько устало и влажно звучит его голос — я так устал… — Я знаю — лишь отзывается Ёнбок, мягко поглаживая чужую спину — я вижу это. Уже около месяца вижу. — Ты всегда меня насквозь видишь… — усмехается старший, но в этой усмешке только печаль — я настолько очевиден, да? — Для человека, который дружит с тобой больше десяти лет? Определённо. Хёнджин ёрзает, пытаясь накинуть плед на голые ступни, а Феликс лишь прыскает тихо, наблюдая за этим. Когда чужие холодные лодыжки прижимаются к собственным ногам, по коже бегут мурашки, заставляя вздрогнуть и недовольно фыркнуть. — Расскажи мне — тихо просит Ли, надеясь услышать всё, что старший так старательно прячет внутри — я не буду осуждать, ты ведь знаешь. — Я и не думал так… — тихо отзывается Хёнджин, слабо сжимая чужую ладонь своей — я просто… Я слишком вымотан, чтобы говорить всё это. Я снова начну рыдать, потому что это очень утомляет, и я не могу сдерживать эмоции, хотя должен, ведь… — Эй, ты не должен. Ты ничего не должен, слышишь? Ты можешь плакать рядом со мной. Можешь делать всё для того, чтобы стало легче. Или скажи, что для этого сделать мне. — Просто… Просто продолжай обнимать меня, ладно? Пожалуйста, просто обнимай… — Конечно. Тишина виснет на пару минут, и Феликс даже пытается начать улавливать сюжет фильма, который подходит где-то к середине, когда Хван снова подаёт голос: — Знаешь, я думаю уволиться… — Ох, правда? — Да, я… Я не могу так больше, понимаешь? Каждое утро вставать и идти туда, где я не хочу быть. Делать то, что я не хочу. Я так устал от этого. Меня выматывает сама мысль о том, что завтра снова надо будет идти в офис. Мне кажется, что ещё немного и я сломаюсь настолько, что больше не соберусь… — Я понимаю. Но ты имеешь на это право, слышишь? Ты имеешь право уйти оттуда, где тебе не нравится. Имеешь право заниматься тем, чем хочешь сам. Это твоя жизнь, Джинни. Ты сам должен решать. — Мои родители не простят этого… — Но? — Но я так больше не могу… Феликс прикрывает глаза, внутри радуясь этом решению. Это должно было случиться намного раньше, но Ли рад, что Хван решился до того, как всё это окончательно добьёт его. — Я поддержу тебя во всем, ты же знаешь — мягко говорит младший, на ощуп стирая с чужого лица дорожки от слёз — мне стоит быть там, когда ты скажешь родителям? — Хочешь услышать всё то, что они наговорят мне? — в усмешке Хёнджина снова нет ни намека на смех. — Хочу поддержать человека, который сделал тяжёлый, но правильный выбор. — Я должен сам. Но было бы здорово, если бы ты подождал за дверью… — Конечно, если тебе так будет спокойнее. Знаешь… Я должен сказать тебе кое-что, что хотел сказать уже давно, но, почему-то, не сказал. — И что же это? Надеюсь, что-то хорошее, потому что не уверен, что сейчас выдержу нечто иное. — Наверное… Наён встречалась с тобой только потому, что твои родители платили ей за это. — Я знаю. — Знаешь? — А ты думал, я поверю, что она такой водопад устроила, потому что очень сожалела о расставании? — Ты выглядел так, будто действительно расстроен… — Я был расстроен лишь тем, что она не парень. Ёнбок тихо усмехается, ещё сильнее сжимая старшего в объятиях. Сейчас очень хочется защитить его от всех проблем, просто спрятать с своих руках, крепко прижав к себе. Хёнджин редко, очень редко выглядит настолько плохо, что вызывает подобные чувства. — Знаешь, после расставания я стал чаще вспоминать бабушку… — вдруг говорит Хёнджин, цепляясь уже тёплыми пальцами за руку младшего — она знала, что я гей. Знала и никогда не осуждала. Она часто в шутку сватала меня с внуками своих знакомых, а когда родители давили на меня, всегда защищала. Она была тем, с кем я мог быть собой. На её последний день рождения я сам слепил в подарок кружку и раскрасил ее. Ей понравилось. Настолько, что она даже не пила из нее. Лишь любовалась. Она хвалила меня каждый раз, когда я приезжал к ней и всегда давала немного денег, хотя я всегда отказывался. Она говорила, что это на мечту… А я так и не смог ее осуществить… — Ты ещё можешь — тихо отзывается Феликс, поправляя край пледа, чтобы он скрывал чужое плечо — ты можешь сделать всё, что хочешь. Ради неё, м? Сделай это ради неё. Она всегда так верила в тебя. Ради этого стоит попытаться ещё раз, да? — Да… — Хёнджин поджимает губы, и по его щекам снова катятся беззучные слезы, сразу исчезая в ткане чужой футболки — знаешь, как-то в детстве мы с бабушкой ловили светлячков в лесу. Я поймал одного в банку и принес домой, но он почему-то не светился. Я ждал, кажется, так долго: всё смотрел на него, трёс банку, а он не светился. Я расстроился, вроде заплакал даже, а бабушка сказала, что если светлячок не горит, то ему нужен друг. Ведь если кто-то вдруг потухает, то ему всегда нужен тот, кто снова сможет зажечь его. — Это так мило… — тихо шепчет Ли, зарывая пальцы в чужие короткие волосы. — Знаешь, что я сделал? Я взял банку, посмотрел на светлячка и уверенно сказал: «Если тебе нужен друг, то я буду твоим светлячком». Помню, как засмеялась бабушка, а через несколько секунд он начал светиться. Представляешь? Я был так счастлив тогда… И потом мы… Если кому-то из нас было плохо… Ну знаешь, такое состояние, когда не хочется объяснять. Мы просто говорили «Я буду твоим светлячком». И тогда всё сразу становилось понятно. Это была наша с ней фишка. Ликс, я так скучаю по ней… Феликс закусывает губу, потому что у самого на глаза наворачиваются слезы. Он чувствует, как промокает собственная футболка от чужих слёз, но не пытается сделать что-то, что смутит или спугнет эмоции старшего. Сейчас, спустя столько времени, Хван наконец отпускает всё, что так долго копил: боль, печаль, переживания, внутреннюю борьбу, скорбь. Он тихо плачет, и по мере того, как ему становится легче, всхлипы звучат немного громче, а сам парень сильнее прижимается к Ли, будто ищя защиты. Сейчас внутри кипит столько эмоций — от облегчения до всё ещё не отступивший истерики — что просто хочется спасения в родных объятиях и немого понимания. Ёнбок не пытается успокаивать. Он вообще ничего не говорит, потому что знает, что Хёнджину это не нужно. Он может даже не разобрать его слов из-за собственных всхлипов. Младший просто мягко гладит его по дрожащей спине и волосам, позволяя выпустить столько, сколько требуется для чужого успокаения, и вдруг осторожно, почти невесомо целует в макушку, хотя Хван, наверное, даже не замечает этого. — Я не могу… Правда я… Мне так больно… — старший бессвязно бормочет обрывки фраз, теряясь между собственными всхлипами, и Ли зарывается носом в его волосы, прижимая к себе ещё крепче — почему это не проходит, а? Прошло так много времени… — Прошёл всего лишь год, Хённи… — Но это много… — Не в этом случае. Тебе всегда будет больно. Просто позже это превратится в нечто обыденное, и ты перестаешь замечать. — Хочу, чтобы стало легче, пожалуйста… — Всё хорошо… Просто отпусти это, ладно? — Феликс всё же не сдерживает соленые капли, и они двумя дорожками текут по щекам, щекотно скатываясь к шее — тебе просто нужно отпустить… Хёнджин не знает, сколько слёзы продолжают вытекать из его глаз, но этого времени явно достаточно, чтобы голова начала звенеть. Губы настолько сухие, что руки так и чешутся оборвать с них кожицу, глаза болят и явно сильно опухли. Он чувствует себя настолько устало, что, кажется, готов отрубиться прямо сейчас. Но в тоже время, чувствуется та лёгкость, которую парень не испытывал уже очень давно. Феликс всё продолжает поглаживать по спине, массировать голову, перебирая которкие темные прядки, и Хван позволяет себе окончательно развалиться на части в его руках, прикрывая глаза и потихоньку успокаиваясь. — Я буду твоим светлячком. Хёнджин резко распахивает глаза и чуть приподнимается, чтобы понять, не показалось ли ему: видимо нет, потому что Феликс смотрит серьёзно, но мягко, как умеет только он. Его глаза тоже влажные и слегка опухшие, на губах слабая улыбка, на которую старший залипает на мгновение, после снова смотря в глаза. — Ч-что?.. — Я буду твоим светлячком. Если ты позволишь попробовать снова зажечь тебя. Хёнджину кажется, что он сейчас снова заплачет, потому что эти слова звучат совсем не так, как звучали с бабушкой. Сейчас всё кажется настолько другим, что парень еле находит в себе силы, чтобы, поджав губы, улыбнуться в ответ. Феликс осторожно касается чужой щеки ладонью, стирая остатки слёз, и Хван выбирает вариант поцеловать его прямо сейчас, нежели снова разрыдаться. Ли отвечает сразу: обнимает старшего за шею, прижимая сильнее, и просто отдается ему, полностью доверяя. Хёнджину кажется, что в голове взрываются фейерверки: парень обнимает младшего за талию, и хоть эта поза не совсем удобная, ему отчаянно хочется ощутить чужое тепло ещё ближе. Хван чувствует в поцелуе чужую улыбку, и не может ни улыбнуться сам, слегка оттягивая зубами нижнюю губу младшего. — Это да? — тихо спрашивает Ли, хотя точно знает ответ. — Родители убьют меня — лишь говорит Хёнджин, хотя на его губах играет лёгкая улыбка — всё, чего они так не хотели, я принесу им в один день. — Я всё ещё могу быть там и представиться как твой парень. Что думаешь? — Не рановато для знакомства с родителями? — Лучше всё сразу, нет? Но если хочешь, можешь растянуть удовольствие… — Я подумаю. Ли улыбается немного шире, поглаживая пальцами чужие щеки, пока Хван прикрывает глаза, просто наслаждаясь его прикосновениями. Вдруг всё становится правильным: не настолько плохо, как было десять минут назад, но и не так хорошо, как будет через несколько дней. Вся та боль, что долгое время копилась внутри, почти исчезла, оставив только неприятный осадок, который не исчезнет никогда. Сейчас, в объятиях дорогого человека, Хван чувствует себя так хорошо, как ни разу не было за последний месяц: маленькие руки Ли касаются тела осторожно и мягко, расслабляя ещё сильнее, нежный взгляд скользит по лицу, губы трепетно касаются щеки раз и ещё раз, сцеловывая и так стёртые слёзы. Хван ощущает себя почти счастливым прямо сейчас, несмотря на головую боль и выплаканные слёзы. — Я постараюсь сделать всё, чтобы ты снова светился — тихо, почти шёпотом на ухо обещает Феликс, припечатывая обещание быстрым чмоком в губы — только не скрывайся больше от меня, ладно? Я хочу быть с тобой даже тогда, когда ты гаснёшь. — Я постараюсь… Мой маленький светлячок.