Ордер на прикосновение

Аэропорт светился, как больничный коридор после полуночи, яркий свет ламп слепил с потолка, плавал на полу, отражаясь в чужих чемоданах, в линзах очков, в поте на чьих-то лбах. Мир вокруг был слишком ярким, слишком громким и живым. Ки Хун сидел на мягком стуле в полном одиночестве, словно забытый кем-то предмет, оставленный здесь между рейсами. Вокруг него пролетало множество размытых и быстро сменяющихся лиц. Они сливались в одну длинную ленту движения, как сон, в котором ты идёшь против течения, а всё вокруг проходит сквозь тебя, словно не замечая. В руках он крепко сжимал свой билет, но не мог почувствовать текстуры. Его руки все еще были испачканы плотным слоем чужой крови. Не настоящей, нет — её давно смыло после многих часов панического отмывания рук в горячей воде. Но что-то всё же осталось. Въелось глубже, под кожу, в нервные окончания, в самые тонкие трещины, где, казалось, заканчивается его тело, и остаётся только чувство вины. Этот маленький кусок бумаги — ничто. Его вес меньше, чем у пылинки, но Ки Хун чувствовал, как билет тянет его вниз, словно он привязан к сотне тел, брошенных в гробы с пышными бантами. За его возможность держать в руках этот билет кто-то кричал, а кто-то молчал до самого конца. Чьи-то пальцы разжались навсегда, только чтобы он мог сжать свои крепче. Но он всё равно поднимется на борт, всё равно сделает шаг вперёд. Не потому что хочет начать сначала, а потому что не может остаться с самим собой. Игры закончились, но в нём они останутся жить навсегда. И сейчас он не убегает от страны, не убегает от воспоминаний или от людей в розовых костюмах. Он убегает от себя. От того, кем он стал, когда согласился выжить. Но Ки Хун чувствует, что он должен жить, что он должен нести на себе груз ответственности за все жизни, которые оборвались по его вине. Он совершил слишком много ошибок, и каждый день, перед сном, он сожалел о каждой одинаково сильно. Но была одна, которую он еще был в силах исправить. Сон Га Ён, его дочь. Он часто думает о Га Ён. Не о той, какой она стала теперь. Не о девочке с серьёзным взглядом и холодной вежливостью, которая не разговаривала с ним по телефону дольше необходимого. Которая коротко и сухо отвечала на его сообщения, никогда не задавая вопросов в ответ. Он вспоминает ту, что когда-то держала его за палец всей своей крохотной ладошкой. Ту, что хохотала, когда он поднимал её на плечи, делая вид, будто она летит. Она тогда ещё верила, что он — её герой. Верила, что папа может всё. Ки Хун помнил, как часто она засыпала у него на груди, дыша ровно и тихо, будто знала, что рядом с ним — безопасно. Но всё изменилось, потому что он и сам изменился. Он стал больше пить, курил без остановки. Обещал Га Ён, что заберет её к себе на выходных, но забывал приехать. Говорил, что купит подарок, но приходил с пустыми руками, потому что опять проиграл все деньги на ставках. Он вечно где-то пропадал, был вечно уставшим, вечно без денег и вечно врал. Сначала она просто немного расстраивалась из-за этих перемен, она даже пыталась помочь, переживала, просила бросить вредные привычки, но в один момент стала просто смотреть мимо отца. Она перестала обнимать его при встрече, и Ки Хун знал почему. От него пахло дымом, потом, грязными стенами и проигрышами. Га Ён стала стыдиться его, и он не мог её за это винить. Ки Хун знает, что уже не сможет ничего вернуть. Прошло уже слишком много времени, и слишком многое он разрушил сам. Га Ён выросла — и выросла без него. Его не было рядом, когда она впервые пошла в школу, когда она плакала по ночам, когда ей было страшно или одиноко. Он не знал, чем она увлекается, не знал её кумиров, не знал, кого она считает подругами. Ки Хун не просто подвёл её — он исчез. Ки Хун исчезал снова и снова. До тех пор, пока между ними не осталось ничего, кроме сухих диалогов по телефону и редких, неловких встреч, после которых он пил ещё больше. Он уже давно опустился на дно. Не из-за денег или долгов, а из-за того, как он смотрел в зеркало и не видел там никого, кроме человека, которого не смогла полюбить даже собственная дочь. И всё же… Он держит в руках этот билет не потому, что надеется всё исправить. Он уже знает: их отношения никогда не будут как раньше. Но если у него ещё осталась хоть одна причина не сдаваться — то это только Га Ён. Если он сможет хоть раз сделать что-то правильно… если сможет стать чуть-чуть лучше — может быть, тогда она посмотрит на него не с отвращением, а хотя бы с пониманием. Он не знает, получится ли, но он готов попробовать. Не ради себя, а ради единственного дорогого человека, который у него остался.

——

Прозрачные двери аэропорта беззвучно разъехались в стороны, и Ки Хун сделал первый неуверенный шаг наружу. Яркое солнце ударило в глаза сразу же, заставляя его невольно прищуриться. Этот свет напомнил ему тот, под которым они жили в общей комнате во время игр. Белый, стерильный, под ним невозможно было спрятаться, невозможно было забыть, где ты находишься. Тот самый свет, под которым они умирали. Ки Хун несколько раз моргнул и с силой потер лицо ладонями, отгоняя тревожные мысли. Он решил выдохнуть и осмотреться по сторонам. Всё вокруг буквально гудело от шума, такого, что даже их рынок в Ссанмундоне теперь казался ему тихим местом. Машины проносились по дороге с резким гулом, люди вокруг говорили на непонятном ему языке. Ки Хун чувствовал себя так, будто его выкинули из грязной дыры прямо на дорогую витрину с неоновыми огнями. Он провёл ладонью по затылку. Всё это казалось нереальным. Ещё полгода назад у него в кармане не хватало денег даже на проезд в метро. Он крался мимо ростовщиков, питался на мелочь и молился, чтобы в автомате не заело единственную купюру. Тогда мысль о перелёте в другую страну казалась ему бредом, о таком он даже и не смел позволять себе мечтать. Но теперь он здесь. Стоит под небом в чужой стране, с паспортом в кармане, и с жизнью, которую до конца ещё не понял, как получил. Его взгляд метался по улицам, вывескам, лицам. Всё было чужое, и именно это его немного спасало. Ки Хун устало потянулся, разминая мышцы. Из кармана он достал свой старенький телефон, набирая знакомый номер. Несколько коротких гудков и… — Ки Хун, дружище! — бодрый голос на другом конце раздался почти сразу же, будто Чон Бэ намеренно ждал этого звонка весь день. — Ну что, как ты там? Долетел? Живой? — Да как… как селёдки в бочке сидели, — проворчал Ки Хун, устало растирая шею. — Какой-то мужик всю дорогу храпел мне в ухо, обтоптал все ноги, козёл. Десять часов не мог нормально вытянуться. Чон Бэ засмеялся громко и по-доброму, не сдерживая веселья. — Ха-ха! А ты всё тот же, ноешь по мелочам. Посмотри на себя, старик! Ты же буквально в Америке. В Америке, слышишь? Кто бы мог подумать? Ты же ещё пару недель назад умолял меня занять тебе на самые дешёвые и поганые сигареты, а теперь, вон как… Ки Хун только хмыкнул, но в уголках губ что-то дрогнуло — почти улыбка. Он никогда не рассказывал Чон Бэ о том, что он пережил на самом деле. Ком в горле до сих пор стоял слишком плотно. Да и как можно было рассказать об этом, чтобы это не звучало как полный бред? Что какие-то люди в идиотских розовых костюмчиках, с безликими масками на лицах, заставили их играть в детские игры, но ставки в них были уже совсем не детскими. Проигрыш — смерть. Выигрыш — миллиарды вон. Ки Хун уже пытался рассказать обо всём полиции, но работники лишь посмотрели на него с жалостью, сдержанно, как на сумасшедшего. Пьянчужку, которому уже нечего терять, и вот он начинает плести нечто совершенно абсурдное. Тогда это казалось отчаянной исповедью, но теперь он понимал, что восприняли его вполне оправданно. Но несмотря на всё это, Чон Бэ — один из немногих, кто не отвернулся от него после игр, почти единственный. Даже до этих страшных событий у Ки Хуна почти не было друзей. Кому был нужен приятель с лудоманией и алкоголизмом, которому перевалило за сорок, но он всё ещё не мог похвастаться ни одним достижением? У всех вокруг уже были семьи, работа, свои успехи, жизнь, которой можно было гордиться. А у него — ничего, кроме долгов и чувства, что он всем обуза. Но Чон Бэ не ушёл. Не отвернулся, даже когда Ки Хун не мог заставить себя принять душ, поесть, расчесаться, подстричься. Он приходил в его грязную квартиру, молча убирал мусор, пинал его под рёбра: «Давай, иди в ванну, воняешь, как помойка», — и сам варил лапшу, жарил яйца. Не слишком сытно и богато, но хоть что-то. Говорил он мало, но всегда то, что Ки Хуну нужно было услышать. Он удерживал его в этом мире. Ки Хун всё ещё не мог сказать ему правду. Отмахивался, рассказывал что-то про внезапно перепавшую подработку, какие-то мутные деньги, поездку на время. И Чон Бэ никогда не давил. Он знал, что Ки Хун ему врет — конечно знал. Но не лез, просто оставался рядом. И именно за это Ки Хун был ему благодарен больше, чем мог выразить словами. — Не знаю, повезло ли мне… или это всё ещё проклятие, просто в красивой обертке. — А вот это уже философия пошла. Ты там это, только не закрывайся в себе опять, ладно? Мы же с тобой что решили — звони мне сразу, если вдруг что. У тебя хоть наконец-то что-то живое в глазах появилось, не скатывайся обратно в яму. — Обещаю, — глухо сказал Ки Хун. — Просто дай мне немного времени прийти в себя. — Сколько нужно, столько и бери. Но знай, я тут, если что. — Спасибо, — только и смог выдавить из себя Ки Хун. На какое-то мгновение между ними повисла тишина. Он чувствовал неловкость — от самого разговора, от того, что опять заставил Чон Бэ возиться с собой, даже находясь на другом материке. Поэтому просто перевёл тему, не давая себе погрузиться глубже. — Слушай, а как думаешь… — Он немного повозился в карманах, вытягивая сигарету из пачки и тут же зажимая её между зубами. — Я же сейчас поеду к Га Ён первым делом, что ей купить? Ну… в подарок. Куклу, может? Или плюшевую игрушку? Ты же знаешь, ей раньше нравились эти мишки с огромными головами… На том конце Чон Бэ рассмеялся — не злобно, а как старший брат, которого всерьёз забавляет наивность младшего: — Ки Хун, ты уж извини, но отец из тебя и впрямь херовый. — Что? — Ки Хун фыркнул, но не принимая близко к сердцу. — Ты о чём? — Я о чём? — Чон Бэ всё ещё посмеивался. — Какие куклы, дружище? Твоя дочь подросток, ты вообще когда с ней последний раз нормально разговаривал? — Ну… — Ки Хун потупился. Он зажал телефон между плечом и ухом, освободившейся рукой щелкая зажигалкой, и наконец сделал первую затяжку. — Уже довольно давно не удавалось. — Ну вот. Забудь про игрушки. У них там в голове одна косметика, модные шмотки и смазливые мальчики из бойсбэндов. Она только обидится, если ты подаришь ей какую-нибудь плюшевую хрень. Решит, что ты всё ещё видишь в ней маленького ребенка. — Так я… — Ки Хун хотел что-то возразить, но понял, что в ответе звучало бы только бессилие. — Я просто хотел… вложить в этот подарок что-то доброе. — Да я то тебя понимаю, но сам знаешь, какие они все чувствительные в её возрасте, — Чон Бэ немного сбавил тон. — Просто не просри момент, окей? Купи что-нибудь, чтобы показать: «Я помню, что ты выросла». Тогда у вас, может, и получится что-то построить заново. Ки Хун внимательно прислушивается к словам своего друга, и еще некоторое время они болтают ни о чем, пока Ки Хун не прощается и не завершает вызов. Сигарету он не тушит ботинком, а доходит до ближайшей урны. Совесть не позволяет мусорить в чужой стране. Он направляется к лавке для обмена валют, чтобы хотя бы оплатить себе такси до центра города.

——

Торговый центр гудел множеством голосов, светился яркими лампами и навязчивыми рекламами, но Ки Хун старался не обращать внимания на шум. Он действительно прислушался к словам Чон Бэ, он не хотел допускать очередной ошибки, только подчеркивая то, как сильно они с дочерью отдалились. Косметика, одежда — он в этом ничего не понимал. Слишком многое изменилось с тех пор, как они с Га Ён нормально разговаривали в последний раз. Он совсем ничего не знал о её вкусах, и поэтому не хотел дарить ненужную вещь, которую она неловко отложит в самую глубь какого-нибудь ящика. Он шел медленно, улавливая собственное отражение в зеркальных витринах, и чувствовал, как нарастает тревога: а вдруг она вообще не захочет разговаривать с ним? Вдруг он опять всё сделает не так? Но взгляд зацепился. Маленький магазинчик с бижутерией, ничем особо не выделяющийся, но простая и аккуратная витрина сразу привлекла его внимание. За стеклом, на тёмном бархате, лежала тонкая серебряная цепочка с крошечной подвеской в виде птицы. Простая, но изящная. Ки Хун подошёл ближе, и в груди что-то отозвалось. Га Ён ведь всегда любила животных. Он помнил, как в детстве она могла часами рассказывать о том, как устроены крылья у воробьёв, или как орлы охотятся в небе. Потом, перед отлётом, она рассказала ему, немного стесняясь, что здесь, в Америке, она пойдет в школу, где будет углубленно изучать биологию. Что ей интереснее всего зоология. Птицы, особенно. «Ей должно понравиться», — подумал он, и впервые за долгое время почувствовал, как внутри рождается нечто тёплое и трепетное. Надежда. Очень маленькая, но настоящая. Он осторожно зашел внутрь, магазинчик был тесным, но уютным, с аккуратно расставленными украшениями, сверкавшими в мягком освещении. Ки Хун направился прямиком к витрине, указывая пальцем на серебряную птицу. Он достал телефон, быстро открыл переводчик, напечатал небольшое предложение, прокашлялся — и, сдвинув брови в сосредоточенной попытке выговорить всё правильно, прочитал с экрана: — Хелоу… кэн… ай бай зис уан?.. Английские буквы с трудом подчинялись, язык цеплялся за непривычные звуки, и даже сам Ки Хун почувствовал, как жалко это звучит. Он мог бы прочитать это без помощи, в конце концов, английский алфавит он знал, изучал когда-то в школе. Но с тех школьных лет, когда они решали упражнения из учебника, прошло слишком много времени, да и особо старательным учеником он себя назвать не мог. Тогда ему казалось, что английский ему не пригодится никогда — ну, разве что прочитать марку на импортных сигаретах. А теперь он стоял в другом конце мира и выговаривал фразы, как потерявшийся ребёнок. Продавец — молодой парень с короткими дредами — понимающе кивнул, мягко улыбнувшись. Затем задал короткий вопрос: — Do you want it in a regular or gift bag? Речь прозвучала для Ки Хуна, как перемотанная плёнка — быстро, вязко, слишком незнакомо. Он замер и уставился на продавца, как будто тот только что заговорил на марсианском. — Ааа… эм… — Ки Хун неловко почесал затылок и судорожно улыбнулся, — ю… кен… зис… ага… — он поднял палец, как будто это могло хоть как-то спасти ситуацию, уже открывая рот, чтобы переспросить глупо и беспомощно, но… — Он спросил у вас, упаковать вам подвеску в обычный пакет или подарочный. Но его прервал внезапный голос за его спиной. Спокойный голос, с акцентом, который сразу показался Ки Хуну до боли родным. Он даже не сразу понял, что услышал корейскую речь. Он моргнул, потом ещё раз, и медленно обернулся. Перед ним стоял мужчина. Определённо кореец — тут не было никаких сомнений. Немного ниже его ростом, одетый просто, но аккуратно. На нём была светлая рубашка и тёмное пальто, которое даже здесь, в помещении, почему-то не казалось неуместным. Его волосы были зачесаны назад, лицо спокойное, даже слишком. Черные и усталые глаза смотрели прямо на Ки Хуна. Смотрели долго и уверенно, и в этом взгляде было что-то такое, от чего у Ки Хуна будто пересохло во рту. Опустошённость. Да, именно это слово пришло ему в голову. Не злоба, не усталость, не скука — именно выжженная пустота. Как будто человек уже видел всё, что только может предложить этот мир, и ничто больше не удивляло его. Ки Хун немного засмотрелся. Он даже не понял, что стоит в пол-оборота, почти с приоткрытым ртом. Но потом резко опомнился и вытянулся в стыдливом поклоне. — О-о, спасибо! Огромное спасибо! Правда! Я… — от внезапного волнения он заговорил быстро, даже слишком, — Я думаю мне нужна подарочная упаковка, потому что я хочу купить это для дочери, а я вообще приехал из Кореи, я тут недавно, совсем недавно, буквально только с самолёта, и я не говорил на английском со школы, а тогда мы только алфавит учили, и я волновался, вдруг я что-то не так скажу, как хорошо, что мы с вами встретились. А она — ну, моя дочь — она взрослая уже, подросток, я не видел её очень давно, и я просто хочу, чтобы всё было красиво, а то я и так… Ну, просто… — He wants a gift wrap for his daughter. — спокойно проговорил мужчина, повернувшись к продавцу. Его голос был сухой, уверенный, без тени усмешки. Почти автоматический. Ки Хун замолчал и немного смущённо отвёл взгляд, потирая вспотевшую ладонь о бедро. Под этим строгим и таким спокойным взглядом он чувствовал себя неуклюже, как подросток на школьном совете. Щёки немного вспыхнули — от неловкости, от того, как глупо он, наверное, прозвучал, когда тараторил всю эту речь слишком быстро. Пока продавец начал аккуратно упаковывать маленькую серебряную подвеску, Ки Хун чувствовал, как напряжение снова возвращается в его плечи. Мужчина стоял неподалёку, молча, но пристально глядя на него. Ки Хун не сразу осознал, что его сканируют взглядом с ног до головы, медленно, неторопливо, будто тот изучал не просто внешний вид, а пытался что-то вычитать между морщинами и складками на мятых брюках. И всё же в его взгляде не читалось ничего конкретного. Ки Хун даже не был уверен, смотрит ли он на него или сквозь него. Под этим молчаливым вниманием он чувствовал себя каким-то по-особенному уязвимым. Попытка завязать разговор тут же умерла где-то в горле — он просто стоял, послушно, и беспокойно водил глазами по полкам с серёжками и браслетами, делая вид, что правда интересуется. Наконец, продавец подаёт ему аккуратно запечатанную коробочку. Ки Хун протягивает купюры, забирает украшение, и именно в этот момент мужчина решает заговорить. — Меня зовут Хван Ин Хо. Я из полиции. Меня перевели сюда из Сеула, помогаю с одним делом. Ки Хун поднимает взгляд, чуть дергает подбородком. — А… вот как. — он вежливо кивает, стараясь выдать что-то похожее на заинтересованность. Полиция? С недавних пор Ки Хун полностью перестал доверять ей. Он не знал, что ему чувствовать, стоя здесь перед Ин Хо. Вряд ли его собственный образ жизни вообще можно было считать законным, поэтому такие знакомства были ему ни к чему. Но да, теперь, когда он знает это, то вполне может представить Ин Хо в полицейской форме. Этот холодный тон, ровная осанка, то, как он подаёт себя — будто всё время находится в каком-то внутреннем строю. Люди вроде него рождены для таких профессий. Строгий, уверенный, и, наверное, умный. — Судя по всему, вы тоже приехали ненадолго. И, как видно, в Америке вы ничего особо не знаете. — продолжает Ин Хо всё тем же тоном. Ки Хун чуть морщится. В словах нет насмешки, но что-то в них, особенно в этом отстранённом голосе, задевает его. Будто его уже поставили на место и восприняли как неопытного и глупого. Возможно, это даже не было так далеко от правды. Он натянуто улыбается и опускает взгляд, теребя край рукава. — Если у вас появятся какие-то сложности с проживанием, то можете обратиться за помощью, — добавляет Ин Хо, и протягивает ему визитку. Ки Хун вежливо берёт её, чуть кланяется, как принято у себя на родине. Лицо всё ещё горит от смущения, но он благодарен, что незнакомцу не безразлична его дальнейшая судьба, пускай даже и из жалости. Он опускает взгляд на визитку, чтобы внимательнее рассмотреть. Она сделана из белого картона, черным аккуратным шрифтом указаны имя Ин Хо и его контактный номер, всё безукоризненно. Но когда он переворачивает её, то мир на мгновение замирает. На обратной стороне — три фигуры, выведенные тонкими черными линиями. Круг. Треугольник. Квадрат. У него холодеют пальцы. Он поднимает голову. Но… Ин Хо исчез. Он больше не стоит рядом. Его нет у прилавка. Ки Хун, будто опомнившись, резко делает шаг к выходу, выбегает в коридор торгового центра, оглядывается по сторонам. Вокруг много лиц, он лихорадочно вглядывается в каждое из них. Но Хван Ин Хо больше нигде нет.