Два капитана

***

Море, как зеркало, отражало холодное утро. Солнце едва вынырнуло из-за горизонта, окрашивая воду в золотисто-серый. Капитан Чонгук стоял на палубе, вглядываясь в линию горизонта. — Тишина какая-то неестественная, — сказал он вслух, не отрывая взгляда от воды. — Штурман, доклад. — Всё в норме… хотя... — Матрос не успел закончить. Из утреннего тумана внезапно вынырнули тёмные паруса. Чёрные, как ночь. И слишком близко. Пушки не стреляли — они не успели. Всё случилось быстро. — Тревога! Всем по местам!— заорал Чонгук, срываясь с места. — Это засада! С другой стороны над бортом перелетели абордажные крюки. С хрустом врезались в дерево, как когти. — Отбросить лестницы! В бой! За короля! Стычка была яростной. На палубе — крики, звон клинков, огонь. Чонгук отбивался, словно дьявол — короткий кортик в его руке мелькал, как серебряная молния. Несмотря на то, что он был омегой, он бился жёстко, на равных. Один из пиратов бросился на него с дубиной — Чонгук ловко ушёл в сторону, ударил локтем в горло, вонзил клинок в бок. Плевать, что кровь хлынула на белую рубашку. Он всё ещё держал линию. — Капитан! На корме!— заорал матрос. Обернувшись, Чонгук увидел, как пираты врываются в рубку. Несколько его людей уже связаны, другие пытаются отбиваться, но их всё меньше. Он рванул туда, но ему перегородили путь. Удар. Другой. Кортик вылетел из руки. Кто-то сзади — мешок на голову. Верёвки сковали запястья. Кто-то сжал его плечо, заставляя встать на колени. Когда мешок сорвали — он уже был связан. На палубе. Его экипаж — рядом. Те, кто выжил. — Какой… приятный сюрприз, — услышал он насмешливый голос. Из толпы шагнул он. Тэхён. Рубашка с распахнутым воротом, чёрная кожаная куртка, волосы слиплись от морской влаги, лицо — как высечено из мрамора и греха. — Капитан… Чонгук, верно? — Пират наклонился, смотрел пристально, изучающе. — О тебе уже ходят слухи. Говорят, ты — гордость королевского флота. Умный. Быстрый. Опасный. Он выпрямился, оглянулся на своих. — Ну что, друзья… мы сегодня с вами не просто захватили корабль. Мы поймали личную канарейку его величества. Пираты заржали. Чонгук задыхался от злости. Он дёрнулся, пытаясь высвободиться. Без толку. Кто-то из подчинённых пытался встать — его тут же ударили прикладом по спине. — Не трогайте их! — рыкнул Чонгук, даже сквозь скотч. Его голос сдавлен, но звучит. Гнев слышен даже без слов. Тэхён обернулся. Медленно, театрально, вернулся к нему. — О, у тебя есть голос? Но ты же связан. — Он присел на корточки и провёл пальцем по щеке Чонгука. — Мне всегда нравились те, кто не сдается до конца. Особенно, если это такие… интересные экземпляры. Он наклонился. И прежде чем Чонгук успел отшатнуться, Тэхён поцеловал его прямо в губы — через скотч. Коротко. Хищно. — Теперь ты знаешь, как это — быть немым свидетелем своей первой пощёчины судьбы, — прошептал он у уха. Он поднялся и уже собирался уйти, когда замер. — Подождите… — Он оглянулся. — Где мой компас?

***

Когда пираты ушли, и “Крик сирены” осталась без припасов и с униженным экипажем, Чонгук, наконец, смог сорвать скотч. Его щёки горели. Он тяжело дышал. Он вытащил из-за пояса небольшой серебряный компас с гравировкой. Сжал его в кулаке. — Мы ещё встретимся, ублюдок. И тогда, Тэхён… ты будешь на коленях.

***

На борту "Серого ветра" царила весёлая неразбериха. Пираты пели, таскали ящики с награбленным, кто-то уже открыл бочонок с вином. Волны лениво облизывали борт, море будто поддакивало этому празднику победы. Но Тэхён не праздновал. Он стоял у своей каюты, раскидав по столу карты, ножи, личные вещи. Пальцы нервно щёлкали кольцо на мизинце, а челюсть играла — он стискивал зубы. — Вы уверены? — хрипло спросил он, не глядя на подчинённого. — Да, капитан. Мы всё проверили. Ни на борту их судна, ни в грузах, ни среди трофеев компаса нет. Тэхён обернулся медленно. Его глаза — обычно ленивые, с полуприкрытыми веками, сейчас были широко открыты. В них — шторм. — Ты… хочешь сказать, — медленно, почти ласково начал он, — что кто-то... смеет... залезть мне в карман? Пират отступил на шаг. — Возможно… возможно, он выпал… в драке… Бах! Стул полетел в стену. — Не выпал! — взревел Тэхён, подходя вплотную. — Этот компас не просто "вещица", понял? Это подарок. Единственное, что у меня осталось от... — Он резко оборвал фразу. — Плевать. Не твоё дело. Он развернулся, прошёлся по каюте, с каждым шагом дыша тяжелее. А потом замер. Улыбнулся. Опасно. Безрадостно. — Это был он. — Капитан поднял взгляд. — Эта маленькая, надменная сучка "Сирены". — Омега? Связанный? — Он. — Тэхён усмехнулся. — Видел, как он на меня смотрел? Даже со скотчем на губах. Даже связанный — он всё равно командовал взглядом. Он не проиграл. Он просто… отложил реванш. Он достал из ящика свой кожаный пояс с ножами. Медленно застегнул пряжку. — А теперь он думает, что победил. Думает, что может украсть у меня что-то личное. Думает, что остался героем. — Капитан… мы плывём по ветру. След теряется. Он уже далеко… — Найди его. — Голос был стальным. — Найди, или не возвращайся. Мы идём за ним. Он вышел на палубу. Солнце ослепляло, и ветер трепал волосы. Пираты обернулись, когда услышали его шаги. Он стоял над ними — молча. Все замолкли. — Мы меняем курс. За "Криком Сиреной". За капитаном Чонгуком. — Он поднял руку. — И не остановимся, пока не вырвем из его наглого рта мою собственность. Один из пиратов хмыкнул: — Ради какого-то компаса?.. Тэхён резко обернулся: — Нет. Ради того, чтобы он больше никогда не посмотрел на меня так, будто может меня победить. И добавил, уже почти про себя: — …И, чтоб я мог поцеловать его без скотча.

***

Вечер был мрачным. Слишком тихим для корабля, недавно пережившего бой. Паруса «Крика Сирены» едва держались — порванные, залатанные наспех. На палубе царило напряжённое молчание. Команда молча разгребала остатки сражения, бинтовала раны, глотала стыд. Они ждали слова. Приказа. Вдохновения. Но капитан молчал. Чонгук закрылся в каюте, сжав кулак. В нём — его компас. Чужой. Украденный. И странно тёплый, как будто хранил тепло чужой ладони. Он положил его на стол. Серебро отблескивало в тусклом свете лампы. Небольшой, круглый, с лёгким сколом на боку. Гравировка на крышке — завиток с латинской надписью: “Adversum Ventum” — против ветра. — Ха. Символично. — Чонгук прошёлся по каюте, будто пытаясь вытоптать раздражение ногами. Он должен был быть зол. И он был. Но под гневом… что-то ещё. Что-то тревожное, вонзающееся в грудную клетку, как заноза. Он остановился перед зеркалом. На губах всё ещё красовался едва заметный отпечаток — не то от скотча, не то… от поцелуя. Он провёл пальцами по нижней губе, медленно. — Урод, — прошептал он. Это не был поцелуй нежности. Это было… заявление. Вызов. Унизительная демонстрация власти. Но почему тогда — внутри сжимается не от отвращения, а от… Он резко ударил по зеркалу ладонью. — Прекрати. Он просто пират. Ты его ненавидишь. Он напал. Унизил. Ограбил короля, твою честь… твоё судно! А ты… хранишь его компас, как трофей. Он вернулся к столу, открыл крышку компаса. Стрелка чуть дрожала, и будто тянулась куда-то — влево, в сторону моря. — Думаешь, я верну его тебе? — Он смотрел на компас, как на лицо Тэхёна. — Думаешь, я растаю? Или захочу… ещё раз? Пауза. — Ну… Может, и захочу. Но только, чтобы в этот раз — ты молчал. Он застегнул компас на ремень. Прячет. Теперь — это не просто трофей. Это обещание. Связь. Опасная игра, в которой ставки — не только честь и долг.

***

Дверь в каюту скрипнула. Заглянул боцман. — Капитан? Команда ждёт приказов. Чонгук выпрямился. Глаза — ледяные. Ни тени смущения, ни боли. — Плывём к островам. Восточное течение. Нужно переждать. Отремонтироваться. — А… пират? — Он будет искать нас. — Чонгук сжал кулак. — И это хорошо. Он прошёл к кормовому окну, глядя в темнеющее море. — Потому что в следующий раз… я встречу его на своих условиях. С компасом у сердца. И лезвием под языком. И тогда — поцелую его. Чтобы потом… вырвать у него дыхание.

***

Ночь стояла глухая, как выдохнутый шторм. Где-то далеко плескались волны, ударяясь о скалы. Бухта, где скрылась "Крик сирены", была скрыта среди туманов — крошечная, труднодоступная, идеальная для временного укрытия. Снаружи — тишина. Чонгук стоял у карты, отмечая новый маршрут. Команда спала. После боя — все были выжаты. Он привык к ночам в одиночестве, особенно к таким — тревожным, острым. На поясе — всё ещё висел компас. Он ощущал его вес, как прикосновение. И вдруг — щелчок. Он успел обернуться, прежде чем лампа погасла. — Не скучал? Голос. Низкий. Хриплый. Узнаваемый, даже в темноте. Из тени шагнул он. В развевающемся пальто, с влажными от моря волосами, и с тем самым взглядом — будто нож, скользящий по коже. Тэхён. Чонгук отступил на шаг, не теряя самообладания. — Ты, похоже, скучал настолько, что прокрался, как крыса. — О, я бывал крысой. — Тэхён закрыл за собой дверь. — Но сегодня я — охотник. Они замерли друг напротив друга. Между ними — ничего, кроме тьмы, натянутой, как струна. — Ты шёл за компасом? — Чонгук коснулся ремня. — Или просто соскучился по моим губам с лентой? — По твоим губам — да. По ленте— не особо. Тэхён шагнул ближе. Чонгук — не отступил. — Ты не просто вор. — Голос Тэхёна стал мягким, с ядом. — Ты — заноза. Улыбаешься краями рта, будто знаешь все ответы. Даже когда связан. Даже когда побеждён. — Я не проиграл. — Чонгук ответил резко. — Я позволил тебе взять груз. А сам взял то, что по-настоящему имеет вес. Он вытащил компас и кинул его на стол между ними. Металл ударился с глухим звуком. Тэхён взглянул — и на его лице мелькнуло нечто… живое. Настоящее. Почти уязвимое. — Он был моего брата. — сказал он негромко. — Младшего. Он умер из-за королевского конвоя. Вы его не пропустили через воды. Он погиб. А я… стал тем, кого ты теперь ненавидишь. Пауза. Чонгук медленно опустил взгляд. — Ты думаешь, я верен короне? Я верен своим. Тем, кто на палубе. Тем, кто умирает за долбаную звезду на флаге. Он посмотрел прямо в глаза Тэхёну: — У нас с тобой больше общего, чем тебе хочется признать. И вдруг — Тэхён шагнул вперёд. В одно касание. Их тела почти соприкоснулись. Ладонь легла на грудь Чонгука. Между ними — жар. Бешеный. Неудержимый. — Тогда скажи мне, Чонгук, — прошептал он, — почему ты всё ещё дрожишь? — Я не дрожу. — голос омеги был твёрд. — Нет? А если я сделаю вот так… Он медленно провёл пальцами по шее Чонгука, вниз — к ключице. Омега вздрогнул. Лишь на мгновение. Но этого было достаточно. — Ты думаешь, что выиграл. Думаешь, держишь меня в руках. — Чонгук шагнул вперёд, заставив Тэхёна отступить. — Но ты пришёл сам. В ночи. Один. Без команды. — Потому что я знал, что ты будешь ждать. Они оба замолчали. — Ты поцеловал меня, когда я был связан. — Чонгук говорил тихо, но жёстко. — Сейчас у меня есть клинок. Хочешь повторить? Тэхён усмехнулся, его глаза вспыхнули: — Даже если бы у тебя была целая армия за спиной, я бы всё равно захотел. Потому что ты — упрямый, гордый, и чертовски красивый, когда злишься. Он наклонился ближе. — Но на этот раз... я жду, когда ты потянешься первым. Пауза. Напряжение. Воздух сгустился, как перед грозой. Чонгук смотрел на него, прищурившись. Грудь вздымалась. Губы дрожали — от гнева или... от странного, горячего желания? — Убирайся, пока не поздно. — выдохнул он. — Или останься… и узнай, что значит целовать меня по-настоящему. Их взгляды столкнулись. В каюте стояла тишина. Жаркая, глухая, натянутая, как парус перед бурей. Чонгук стоял, зарывшись пальцами в край стола, как будто тот держал его на плаву. На лице — спокойствие. Внутри — хаос. Тэхён стоял в нескольких шагах. Его дыхание тяжёлое, но не от усталости — от чего-то другого, куда более тягучего. В его глазах был не гнев. Не только. Там было нетерпение. Ожидание. И дикая, голая уверенность: ты тоже этого хочешь. — Я думал, ты не из тех, кто бежит, — сказал Чонгук, не глядя. — А ты — не из тех, кто боится. — Тэхён чуть наклонил голову. — Но ты сейчас весь напрягся. Хочешь броситься. Или поцеловать меня. — Ты самоуверенный ублюдок. — Да. Но ты стоишь ближе, чем нужно. Ты не отстраняешься. Не вытаскиваешь оружие. — Он чуть подался вперёд. — Потому что тебе интересно, что будет, если ты не остановишь меня. Чонгук метнул взгляд в сторону. Он чувствовал, как от жара внутри чуть подгибаются колени. Проклятье. Альфа и его дурацкая манера влезать под кожу. — Ты думаешь, я не могу перебороть это? — Я думаю, ты уже не хочешь. Тишина. Тэхён медленно подошёл ближе, не прикасаясь — лишь дыханием касаясь уха Чонгука: — Ты всё ещё держишь мой компас. Всё ещё носишь его при себе. Это ты не отдал его сразу. Это ты... ждал. Чонгук резко обернулся. Их лица столкнулись — слишком близко. Он смотрел в глаза Тэхёну и не находил там насмешки. Только напряжение. Желание. И ту же ненавистную искренность, что и в тот день, когда его впервые поцеловали через проклятый скотч. — Я носил его… чтобы помнить, что я тебе сделаю, когда поймаю. — Поймаешь? — прошептал Тэхён. — Тогда уже держи крепче. Чонгук сжал челюсть, и на секунду показалось, что он ударит. Но рука осталась на столе. Его глаза метались — то на губы Тэхёна, то на его шею, то снова в глаза. — Один шаг… и ты пересечёшь черту. — Я уже перешёл, — тихо ответил Тэхён. — Только ты никак не решишь — вытолкать меня или схватить. Пауза. Они дышали друг на друга. Горячо. Тяжело. И вот Чонгук поднял руку. Медленно, сдержанно. Его пальцы зависли возле подбородка Тэхёна. Он мог. Сейчас. Всё зависело от одного движения. Но он убрал руку. Отступил. Резко. — Уходи, — сказал он. — Почему? — Потому что если ты останешься… — Чонгук посмотрел на него. Впервые — по-настоящему. Глаза были острые, как штык. — Я или поцелую тебя… или убью. И пока не решил, что страшнее. Тэхён молчал. Несколько мгновений. Потом кивнул. Медленно подошёл к двери, но, прежде чем уйти, повернулся: — Запомни: сухой порох не горит. Но стоит одной искре — и от тебя останется только дым. Он вышел, прикрыв за собой дверь.

Чонгук остался один. Долго стоял, сжав кулаки. Он чувствовал, как кожа на губах горит — будто поцелуй всё ещё там. Тот, через скотч. И новый. Которого не случилось. Но могло. Он подошёл к окну и выглянул в ночь. Тэхён шёл по трапу, не оборачиваясь. Но Чонгук знал — тот ждал, что он его остановит. Он не сделал этого. Пока.

***

Океан сегодня был неспокоен. Ветер взвивался в клочья, как шёлк на когтях хищника. Пена билась о борт, паруса гремели, а в небе то и дело кричали чайки, будто предчувствовали грядущую бурю. На палубе «Крик сирены» капитан Чонгук стоял, вцепившись в поручни, глаза прищурены, волосы развевались, как чёрный флаг. Его мундир был отглажен, лицо — спокойное, но внутри всё кипело. — По курсу…! — раздался крик с мачты. — Судно с чёрными парусами! Чонгук не пошевелился. — Углы? — коротко бросил он. — Пересекают наш путь! Но… не идут на таран. Смотрят! Чонгук усмехнулся. — Конечно, смотрят. Он знал, кто это. Ещё до того, как услышал крик. Тэхён. Капитан "Серого ветра". Альфа, который однажды поцеловал его сквозь скотч. Альфа, который не ушёл из памяти, несмотря на все попытки. Тот, чью ярость он вызывал до сих пор… и чью жажду он теперь собирался обратить против него самого. Он шагнул к краю палубы, взял подзорную трубу. Навёл. И вот он. Тэхён. Стоит, широко расставив ноги, волосы развеваются, рука держит штурвал. На губах — ухмылка. Слишком узнаваемая. Готов. — Капитан, ждём приказов! — закричал помощник. Чонгук убрал трубу. Повернулся к команде: — Разворот по ветру. Не стрелять первыми. Пусть он начнёт. — Но... — Это личное.

***

На «Сером ветре» Тэхён чувствовал, как сердце стучит в груди. Он выжидал. Смотрел. Искал. Когда «Белая Чайка» пошла на сближение, он рассмеялся. Громко. — Вот и ты, Чонгук… — проговорил он, глядя на приближающийся корабль. — Не выдержал. Он кивнул штурману: — Курс на перехват. Стрелять в воздух. Это дуэль, не бойня. И первый пушечный выстрел прозвучал в небо. Оглушительный, как раскат грома. Ответ не заставил себя ждать — с «Крика сирены» тоже выстрелили. Но не в корпус. В небо. Это было приглашение. Корабли сближались. Ветра гудели, канаты трещали. Доски скрипели под ногами, как будто чувствовали, что сегодня будет кровь. Или поцелуй.

***

Они столкнулись почти вплотную. Борта оббились друг о друга, канаты пересеклись. Обе команды — наготове. Но никто не начинал драку. Все ждали. И вдруг… — Ко мне! — рявкнул Чонгук. Он одним движением перескочил на борт "Серого ветра", выхватил короткий меч, уверенно приземлился на палубу противника. Шок на лицах пиратов. Но никто не успел остановить его. Тэхён шагнул вперёд. — Ты перешёл границу, капитан. — А ты ждал, что я стану бегать за тобой всю жизнь? — Нет. — Альфа усмехнулся. — Я ждал, когда ты придёшь сам. Они шли друг к другу. Как два зверя, наконец оказавшиеся в одной клетке. — Отдай компас. — сказал Тэхён. — Нет. — ответил Чонгук. — Знаешь почему? Тот молчал. — Потому что теперь он — моя охота. Как и ты. И он ударил первым. Их мечи столкнулись. Искры. Стальной звон. Они дрались, как равные. Не как пират и капитан, не как альфа и омега, а как две стихии, наконец столкнувшиеся. Каждое движение — как игра. Укол — как поддразнивание. Прыжок — как флирт. Они кружили друг вокруг друга, будто в танце. — Ты злишься, — прошептал Тэхён, когда меч Чонгука прошёл в сантиметре от его шеи. — Я горю, — прошипел Чонгук. — И ты сам подлил масла. — Тогда иди до конца. Их лезвия снова пересеклись. Глаза встретились. Без слов. Без крика. Только дыхание и напряжение — до дрожи в пальцах. Но вдруг… Чонгук отступил. Опустил клинок. — Я пришёл не убивать тебя. Тэхён замер. — Тогда зачем? Чонгук подошёл вплотную. До дрожи. До биения сердец. — Чтобы ты знал: в этот раз я пришёл к тебе. Я выбрал это. Без верёвок. Без скотча. Без унижения. Пауза. Секунда. Сердце. — И всё равно ты не целуешь меня. — прошептал Тэхён. Чонгук хмыкнул, шагнул назад. — Потому что теперь — это ты должен хотеть. И он развернулся. Перешёл обратно на свой корабль. И только тогда крикнул: — Ещё встретимся. Но уже не как враги… Он повернулся, его взгляд был тяжёлым, насыщенным огнём. — …а как равные. И с этим "Крик сирены" пошла прочь, оставив "Серого ветра" на месте. Но ни один из них больше не мог скрыть: Это было уже не только о мести.

***

Ночь накрыла океан плотной вуалью. Волны лениво катились к борту, звенели канаты. «Крик сирены» стояла у небольшого рифа, подальше от крупных путей. Команда спала. Никто не ожидал гостей. Но он пришёл. Тэхён. Тихо, как тень. Его шаги были едва слышны на деревянной палубе. Он шёл, ведя себя не как пират, а как тот, кто знает каждую доску, как будто этот корабль — тоже его. Он миновал сонных матросов, пробрался к капитанской каюте. Дверь не заперта. Он вошёл. Внутри было темно. Свет от луны струился через круглое кормовое окно, падая на стол, карту, и — на фигуру, сидящую у окна. Чонгук. Он знал, что Тэхён придёт. И всё же сердце пропустило удар. Он не повернулся сразу, только сказал: — Ты вошёл слишком тихо для того, кто жаждет поцелуя. — А ты оставил дверь открытой. Словно знал, что я приду. — Голос был хриплый, усталый… и полный желания. Тэхён шагнул ближе. В воздухе — морская соль, ночь, дыхание. С каждым шагом напряжение росло. — Ты мог просто попросить, — сказал Чонгук, наконец поворачивая голову. — Я не прошу. Я беру. — Тогда ты ничего не получишь. Пауза. И в этой тишине — всё, что было между ними: первый бой, первый поцелуй, украденный компас, их равный поединок. Всё обернулось в один вопрос, который сейчас завис в воздухе. Тэхён остановился в шаге от него. — Тогда скажи: хочешь? Голос его был почти шёпотом. Честным. Настоящим. Чонгук встал, медленно. Его волосы были растрёпаны, рубашка расстёгнута на одну пуговицу больше, чем нужно. Он был спокоен. Внешне. Но пальцы дрожали. — Это не так просто. — Он прошёл мимо Тэхёна. Медленно. Как хищник, обходящий другого. — Почему? — Потому что если я тебя поцелую — ты сломаешься. — Думаешь, я слаб? — Думаю, ты живой. И давно этого не чувствовал. Тэхён обернулся. Чонгук стоял напротив. Луна скользнула по его щеке. Глаза были прямыми. Никакой игры. — Я не хочу быть просто твоим вызовом. Или трофеем. — Ты не трофей. — Голос Тэхёна стал ниже. — Ты — стихия. Я давно не тонул. Пауза. — Тогда потонем вместе. И вот в этот момент — тишина взорвалась. Чонгук подошёл. Быстро. Решительно. Его руки обхватили лицо Тэхёна, и он поцеловал его. Настоящий поцелуй. Без скотча. Без злобы. Без силы. Жадный, хриплый, будто они оба сдерживали это слишком долго. Это был не поцелуй «я победил» — это было я живой, и ты — тоже. Тэхён ответил сразу. Его руки легли на талию Чонгука, сжали его к себе. Он поцеловал омегу так, как давно мечтал: с нажимом, с дрожью, с честностью. Язык скользнул, губы жадно искали. Пальцы зарылись в волосы. И когда они оторвались друг от друга, тяжело дыша, Чонгук прошептал: — Теперь ты знаешь, как это — по-настоящему. Тэхён кивнул, уткнувшись лбом в его лоб. — Проклятье, Чонгук… Если ты хотел сломать меня, ты справился. Омега улыбнулся. — Я не хочу тебя ломать. Я хочу, чтобы ты… остался. — Ночью? — На рассвете — уйдёшь. Если захочешь. И в эту ночь никто не ушёл. На палубе стояли двое, под звёздами, среди запаха соли и стертого гнева. Без слов. Без боёв. Только дыхание. Только желание. И не было скотча. Он был тёплым. Не горячим, не ледяным — тёплым, настоящим. Когда пальцы Тэхёна скользнули под полы рубашки Чонгука, тот не вздрогнул, не отстранился. Он закрыл глаза. Разрешил. Это было решение. Не слабость. Комната дышала ночным воздухом, в котором висело напряжение, пахло солью и телом, и каждым не произнесённым «хочу». Чонгук отступил, схватил Тэхёна за ворот и притянул к себе снова. Поцелуй был другим. Глубже. Медленнее. Не как оружие, а как признание. Его ладони легли на грудь альфы, скользнули вниз, неуверенно, но не от страха — от осознания, что можно. — Сними, — хрипло сказал он. — Что? — Всё. У Тэхёна чуть дёрнулся уголок рта — не усмешка, нет. Почти трепет. Он молча начал с себя — расстёгивая ремень, медленно, давая Чонгуку время смотреть. Тот не отводил взгляда. Альфа был красивый, конечно. Слишком красивый. Грудь в шрамах. Живот подтянут. Тело того, кто жил войной. А Чонгук стоял — без брони. Его мундир сползал с плеч, белая рубашка цеплялась за бёдра, но он не спешил раздеваться. Он смотрел. Проверял. Оценивая не тело — реакцию. — Ты меня хочешь? Тэхён поднял глаза. — С тех пор, как увидел твою ярость. И губы, из-под скотча. Чонгук хрипло рассмеялся, откинув голову назад. Потом шагнул вперёд — и всё сбросил. Рубашка упала, волосы спали на лицо, глаза блестели. Он прижался спиной к кровати, сел, раскинув ноги. — Тогда докажи. Но не как пират. Как… кто-то, кто останется до утра. Тэхён подошёл. Встал между его колен. Провёл ладонью по колену Чонгука, затем выше, к бедру, пока не встретил руку — Чонгук сжал его запястье. — Медленно. — Я умею. Тэхён опустился на колени. Его пальцы раздвинули ноги Чонгука мягко, уверенно. Его губы коснулись кожи под животом, там, где она чувствительна, тонкая, дрожащая. Чонгук тихо втянул воздух. Когда язык скользнул ниже, он обхватил ладонью волосы Тэхёна. Направлял. Не жёстко, не властно — просто потому, что хотел чувствовать, как тот слушается. Дыхание становилось неровным. Стон срывался с губ. Всё было как в бурю — невозможно, слишком быстро, слишком чувственно. И в то же время — в первый раз по-настоящему. Когда они легли, тела сплелись. Без спешки. Без рвущегося контроля. Кожа к коже. Поцелуи — вдоль ключиц, живота, у основания горла. Пальцы скользили по спине, по рёбрам. Когда Тэхён вошёл в него, Чонгук смотрел в глаза — и не моргнул. Ни боли. Только напряжение, томление, горькая сладость. Он двигался в такт, навстречу, с силой. Он вёл, несмотря на роль. Показывал, что может быть слабым и при этом сильным. Тэхён обнял его, держал за затылок. Шептал: — Я здесь. — Я знаю. — Я останусь. — Посмотрим. Они двигались вместе, в одну волну. Удар за ударом, тяжело дыша, прикусывая губы, стоная в подушки, пока всё не сгорело. И в конце — тишина. Тяжёлое дыхание. И пальцы, сжимающие простыню.

Когда Тэхён остался рядом — не ушёл, не скрылся — Чонгук не выкинул его. Он прижался к нему спиной. Тот обнял. Без слов. Просто… обнял. И тогда Чонгук впервые сказал: — Только попробуй исчезнуть утром. — Я не идиот. — А кто? — Тот, кто наконец понял… что проиграл тебе с самого начала. Чонгук улыбнулся сквозь сон. — Честно? Я проиграл первым.

***

Утро наступило неожиданно. Слишком тихое для пиратов и капитанов. Только крики чаек за бортом и мягкий перекат волн напоминали, что они — не в таверне, не в постели дворца, а всё ещё посреди проклятого моря. Но каюта Чонгука казалась другой. Пропитанной солью, потом… и чем-то, что пахло альфой, который не ушёл. Тэхён лежал на боку, локтем подперев голову. Его волосы были растрёпаны, губы чуть припухли, взгляд — ленивый, довольный и с каким-то дьявольским прищуром. Он смотрел на Чонгука. Тот лежал на животе, обнажённый до последнего дюйма, одеяло сползло до поясницы, открывая идеальные, чуть розоватые, ещё чуть покусанные бёдра и… ту самую часть тела, которая мгновенно отвлекала любого, кто обладал хоть каплей влечения. — Ты специально так лежишь, да? — лениво спросил Тэхён, опуская взгляд чуть ниже. — Я просто отдыхаю. — голос Чонгука был сдавленно-утренний, чуть охрипший, но с тем самым оттенком наглости. — Не виноват, что ты не можешь оторвать глаз от моего идеального зада. — “Идеальный”, — хмыкнул Тэхён, поднимаясь на локтях ближе. — Это не просто зад, Чонгук. Это морское проклятие. Я смотрю — и меня снова начинает швырять, как твой "Крик сирены" в шторм. — Плохо тебе? — Мне восхитительно. Он опустил голову, и губы коснулись нежной кожи чуть выше бедра. Один поцелуй. Потом второй. Медленный, почти поклон. — Хватит, — буркнул Чонгук, уткнувшись в подушку, но не двинувшись ни на миллиметр. — Что? — Ты превращаешь утро в похотливую литургию. — А ты — алтарь, — пробормотал Тэхён, целуя выше, вдоль поясницы. — На который хочется молиться... и грешить одновременно. Чонгук рассмеялся в подушку: — Это ты сейчас пытаешься снова меня соблазнить? — Не-а. Я просто… уважаю. Любуюсь. Благодарю судьбу. Ещё один поцелуй — теперь в центр ягодицы. Тихий, мягкий, с нажимом. И лёгкий укус. — Ау! — Чонгук зашипел. — Ты что, совсем охренел? — Прости. У тебя просто лицо, как у капитана, а зад — как у наказания для непослушных альф. — Тогда, может, ты хочешь, чтобы я встал и показал, как омеги наказывают? — Ох, с удовольствием. Но ты пока полежи… — Тэхён провёл пальцем по позвоночнику. — Я ещё не закончил свой обход территории. Чонгук фыркнул: — У тебя язык длиннее, чем у половины моих подчинённых. — У меня язык — стратегический ресурс. — Похоже, ты пытаешься снова заполучить доступ к моей… гавани. — Я бы сказал: к твоему порту с повышенной влажностью. — Ты безнадёжен, — простонал Чонгук, но голос дрожал от смеха. Тэхён наконец лёг рядом, уткнувшись носом в его шею. Рука лениво обвила талию. — Но ты смеёшься. Значит, тебе нравится. — Угу. — Что «угу»? — Что ты безнадёжен. — А твой зад? — Тэхён приподнял бровь, чуть прикусив мочку его уха. — Тоже. Безнадёжно… притягателен. Пауза. — Мм. Надо будет его снова… проверить. На прочность. Ближе к вечеру. Чонгук усмехнулся, спрятавшись в подушку. — Только попробуй не прийти. Я объявлю тебя международным любовным преступником. — Угу. Капитан Тэхён, обвиняется в незаконном проникновении... в чужую каюту, сердце и... — ...и, возможно, в зад. И они оба рассмеялись, глухо, устало, с облегчением. Как смеются только те, кто наконец позволил себе не бояться. А за окном пели чайки. Море шумело. И «Крик сирены» качалась легко. Как будто тоже... успокоилась.

***

Утро продолжалось в том самом ленивом, почти невесомом темпе: дыхание синхронно, тела разогреты, ладони вплетаются в чужие волосы, и всё кажется таким простым, таким лёгким — как будто весь мир на мгновение застыл, дыша вместе с ними. Чонгук всё ещё лежал на животе, полунакрывшись одеялом, но почти не прикрываясь. Его ягодицы — загорелые, упругие, чуть покусанные — торчали вызывающе, как вымпел победы. Рядом — Тэхён, лениво гладящий ладонью его спину, словно заучивает карту сокровищ по памяти. — Знаешь, — сказал Тэхён, подперев голову, — у меня была цель отобрать у тебя компас, а в итоге я нашёл путь гораздо более интересный. — Ты просто захотел остаться, потому что тебе нравится мой мягкий, сладкий зад. Признай. — Это правда. Но теперь я ещё и душу твою украл. Официально. Чонгук фыркнул, развернул голову на подушке, лениво щурясь: — Ты украл только одну ночь. Всё остальное — будет только по расписанию. — Ага. Тогда поставь меня на график утренней смены: «поцелуй ягодицы в 7:45, проникновение в душу — в 8:00». И как только он собрался добавить ещё один комментарий, дверь в каюту резко распахнулась. — Капита…— Речь помощника капитана, молодого офицера Минчжэ, обрывается моментально. Он стоит в дверях, в руке — кипа документов и свиток карты. В глазах — катастрофа. В лице — смерть. А в горле явно застрял крик. Потому что перед ним: Чонгук — лежащий нагишом, с абсолютно не прикрытым великолепием. Тэхён — обнажённый, с видом хищника, который только что завтракал омегой. Ароматы, влажность, синяки, укусы, растрёпанные волосы, и точная картина, которую даже самый невинный матрос поймёт без объяснений. — …ааааа... — выдохнул Минчжэ, а потом резво пятился назад, как будто мог отмотать всё назад. — Я… Я ничего не видел! То есть… Я... видел всё! Но не понял! И вообще, я слеп! Я не знаю, кто я, мне приснилось, что я зашёл, и… — Минчжэ. — голос Чонгука звучал спокойно, но с такой мощью, что помощник капитана замер, вытянувшись, как мачта. — Д-да, капитан? Чонгук не обернулся, но голос его стал ледяным и... соблазнительно ленивым. — Сколько раз я просил стучать, прежде чем входить в мою каюту? — П-пять. — Сколько раз ты не постучал? — …один. — И сколько у тебя теперь жизней? — ...никакой? — Правильно. Закрой дверь. Забудь всё. И... скажи поварам, чтобы сегодня к обеду был черничный пирог. Минчжэ хлопнул в грудь кулаком, как солдат перед смертной казнью. — Да, капитан! И исчез, захлопнув за собой дверь так резко, что даже в полу дрогнули доски. Тишина. А потом Тэхён рассмеялся. Упал на спину, захохотал, зажимая живот. — Ты видел его лицо?! У него душа убежала в трюм и бросила тело на растерзание! А черничный пирог?! Это был стильный добивающий выстрел, Чонгук! — Молчи, — простонал омега, уткнувшись лбом в подушку. — Я не смогу показаться на палубе, пока не сменится вся команда. Или пока Минчжэ не забудет, как выглядит зад. — А это невозможно, малыш. — Тэхён поднялся на локтях и легонько, с по-кошачьи сладким движением, снова поцеловал его в поясницу. — Потому что у тебя самый выдающийся кормовой отсек во всей Восточной флотилии. — Клянусь, если ты не замолчишь, я лично переброшу тебя обратно на «Серый ветер» без штанов и чести. — Так, значит, со штанами и честью я ещё могу остаться? — …Пока ты будешь молчать, целовать и приносить пирог — да. Тэхён накрыл его телом, как мягким одеялом, и прошептал: — Тогда я остаюсь. До последней крошки. А за дверью стоял Минчжэ. Вцепившись в карту, с округлившимися глазами и побелевшим лицом. — Они сказали — пирог… — прошептал он. — Но я клянусь… там было что-то послаще.

***

— …я тебе говорю, он лежал на животе, и это было… — Минчжэ развёл руки, будто показывая ширину шлюпки. — Это было… слишком. Как будто зад светил во имя королевского флага. — Прямо голый? — хрипло переспросил штурман Джо, прищуриваясь, будто надеясь увидеть это задомысленно. — Полностью! Я чуть не ослеп. А рядом... этот черноволосый… с татуировкой под ключицей. В жизни не забуду. — Так это ж Тэхён, — мрачно сказал старший боцман Ханиль. — Пират. С "Серого ветра". Его на пристани один раз видели — у него взгляд, как у кота, который знает все ваши грехи и готов вылизать каждый. — Ты сказал — вылизать? — подала голос кочегарша Юна, поправляя платок на голове. — Ага. Тогда всё ясно. Молитесь, чтобы ваш зад не стал следующим. А то он не выбирает по должности. Все притихли. Минчжэ сел на ящик с провизией, потрясённый. — Ребята… это всё… реально? Я просто пошёл за картой! А теперь не знаю, что делать с жизнью. — Сделай, как я, — серьёзно сказал Джо. — Представь, что это был сон. Сладкий, стыдный сон, который ты не должен никому описывать… но который будешь вспоминать до пенсии. — Да я теперь смотреть на капитана не смогу! — всхлипнул Минчжэ. — А если он снова ляжет? — Он ляжет, — с философским видом сказал Ханиль. — И ты примешь это, как море принимает грешника. Без выбора. Повар Чоль, появившийся с двумя бадьями теста, хмыкнул: — А я знал. Я всегда знал. Как только капитан начал выбривать виски и носить мундиры с открытым воротом — всё. Омега на взводе. Там не к битве готовились, а к любовному бою. — А что, если он влюбился? — осторожно спросила младшая юнга, девочка с заплетённой косой. — Ну… в этого Тэхёна? Все замолчали. И вдруг, как по команде, — рёв хохота. Пиратский, грубый, весёлый. — Наш капитан влюбился?! — ржёт Джо. — Это тот, кто за "внештатные чувства" ставил на чистку якоря?! — Тот, кто выбил три зуба за намёк на свои глаза?! — захлёбывался Ханиль. — Тот, кто кричал: «Любовь — это как утечка пресной воды: портит весь корабль!»?! — Видели бы вы, как он лежал, — шепчет Минчжэ, качая головой, — там никакой порт не портился. Он как будто говорил: «Я твоя гавань, бросай якорь, сукин сын».

***

В этот момент над ними пронёсся тяжёлый шаг, с глухим стуком сапог по доскам. Все замолкли, как чайки при виде гарпуна. Чонгук. Вышел на палубу. В мундире. Но ворот всё ещё чуть расстёгнут. Глаза — сонные, но опасно прищуренные. Шёл медленно. Уверенно. — Доброе утро, — сказал он, почти мурлыча. Команда как один человек вытянулась. Даже чайки где-то заткнулись. — Минчжэ, ко мне в каюту через пять минут с картой. — Д-да! — Джо, подготовь курс в юго-западном направлении. И заштопайте паруса. Я не хочу, чтобы нас узнавали слишком рано. — Слушаюсь! — И… — он повернулся. Глаза сузились. Уголки губ чуть приподнялись. — Кто-нибудь видел, где находится пират Тэхён? Никто не дышит. — Никто? — Чонгук наклонил голову, — Странно. Потому что в моей постели он остался точно. И ушёл. С гордо поднятой головой. Минчжэ чуть сполз по бочке, лицо бледное: — Он всё знает. Он знает, что мы знаем. Юна схватилась за сердце: — Он стал опасней. И сексуальней. Чоль вытер лоб: — Всё, я официально хочу быть его одеялом. А в это время Тэхён выглядывал из окна каюты, всё ещё полуодетый, жуя сушёный банан. Улыбался. Смотрел на палубу, полную шептунов и сбитых с толку подчинённых, как на маленький театр. — Они не выживут, — проговорил он, закусив губу. — А ведь это только первое утро.

***

Вечер пал на палубе, тихо. Подозрительно тихо. Огни тускло покачивались в фонарях, чайки умолкли, и даже старые канаты не скрипели. Моряки шептались, переглядывались, таились. Они уже всё решили. Сегодня — ночь великой поимки. — Мы не можем позволить пирату спать в постели нашего капитана, — шептал Джо, собирая команду за кормовым рулём. — Это не просто предательство — это секс-дипломатия, которая грозит развалом флота! — Он точно не просто так шастает туда-сюда, — добавил Минчжэ, с лицом заговорщика. — Я слышал, как он днём под кроватью что-то искал. Наверняка — карту. Или личный дневник капитана! — А что, если он гипнотизирует Чонгука своими… поцелуями? — с ужасом прошептала Юна. — Всё. С нас хватит. — Джо выдохнул. — Сегодня ночью, по сигналу — мы врываемся в каюту, хватаем пирата и всё заканчиваем. — И не важно, в чём он будет! — отчаянно добавил Минчжэ. — Простыня — не броня! Команда переглянулась, и одновременно кивнула. Тем временем в капитанской каюте, совсем другая история. Чонгук лежал, прижавшись лбом к плечу Тэхёна, который жевал яблоко и лениво листал корабельный журнал, делая в нём нецензурные поправки. — Серьёзно, ты заменил «направить паруса» на «направить поцелуи»? — хмыкнул Чонгук, приподнимая бровь. — Всё должно быть практично. Я обновляю стиль командования. Более... интимный. — Напомни, кто ты у нас? Враг государства, пират, диверсант и соблазнитель? — Я — твоя гребаная слабость, капитан. — И, ухмыльнувшись, он поцеловал Чонгука в плечо. — А теперь заткнись и ложись ближе. Я обещал тебе прогреться по всей линии позвоночника. — Только не кусай снова. — Не обещаю.

***

За дверью… тишина. Затем — шорох. Лязг. Приглушённые ругательства. — Чёрт, тихо, Джо, ты наступил мне на сапог! — А ты мне на сердце, когда сказал, что зад капитана… — Ай! — Заткнитесь, они могут услышать! И в следующий момент… дверь каюты с треском распахивается. — Встать! Руки на простыню! — орёт Минчжэ, врываясь с поднятым веслом, словно с мечом справедливости. Четыре моряка, вооружённые кто шваброй, кто ковшом, кто книгой «Офицерская честь и мораль», влетают в каюту… и замирают. Потому что: Тэхён стоит босиком, в одной только простыне, которая держится на честном слове и теле спортсмена. У него в руках яблоко. Он смотрит на них как на идиотов. Чонгук — сидит на кровати, голый по пояс, с лицом, которое выражает не страх, не стыд, а удивлённое презрение, как у кота, которого разбудили посреди грёз. — ...Что. Это. Блядь. — глухо произносит Чонгук. — Мы… мы… — Минчжэ опускает весло. — Мы думали, что он… это… что он — шпион. — Он шпион в моей постели?! — Чонгук встаёт, хватает первую попавшуюся подушку и бросает в них. — Вы ворвались в мою каюту, где я спал с мужчиной! — А-а-а… — Юна медленно пятится. — Мы… думали, это была секретная миссия. — Это был секретный… — Чонгук хватает вторую подушку. — …оргазм! Тэхён сдерживает смех, поправляя простыню: — Не волнуйтесь, всё под контролем. Если я — шпион, то только по приказу задницы Его Превосходительства. — Не помогаешь! — Прости. Через минуту дверь захлопывается за сгорбленными, бледными и смертельно стыдящимися моряками. Минчжэ шепчет: — Я увидел, как он тянулся за яблоком… и простыня соскользнула… — Мы умрём. Я умру. Я покину море. Пойду в монастырь, — бормочет Джо. Юна тяжело выдыхает: — Я просто хотела поймать преступника. А теперь я тоже что-то чувствую. А в каюте Тэхён тихо шепчет в шею Чонгука: — Может, в следующий раз нас застукают, когда ты тщательно меня объезжаешь? Чонгук в ответ бьёт его локтем, но тот всё равно смеётся, глядя на потолок. — Тебя арестуют, — устало говорит капитан. — Тогда пусть в протоколе напишут: обнажён, но не виновен.

***

— Всем быть! Всем на совет! Срочно! — Какой ещё совет?! — возмущённо пробормотал Чонгук, поправляя рубашку, которую только что на него натянул Тэхён, ухмыляясь, как кот, сожравший капитанского попугая. — Официальный, капитан, — сообщил Минчжэ, выглядывая из-за двери, не осмеливаясь входить после событий прошедшей ночи. — Мы… мы должны обсудить кое-что важное. — Только попробуй сказать «зад», и я велю тебя выбросить за борт, — прорычал Чонгук. — Никаких… анатомических обсуждений. Только стратегический состав экипажа. — Стратеги, блядь… — пробормотал Чонгук и встал. Совет проходил в трапезная "Крика сирены". Большой деревянный стол, за которым обычно пили ром, спорили о ветре и дрались за сушёную скумбрию. Теперь — покрыт синим флагом, будто это суд моря. Моряки собрались серьёзные, сосредоточенные. В центре — пустой стул. Для обвиняемого? Для почётного гостя? Никто не знал точно. Чонгук вошёл. Тэхён — за ним. Вышагивал, как будто это его корабль, в распахнутой рубахе и с волосами, ещё не до конца высохшими после душа. Его улыбка — как у того, кто точно знал: он не просто прошёл в постель капитана. Он завоевал флот. — Садитесь, — мрачно сказал Чонгук, занимая своё место во главе. — Что за балаган? Джо встал и, вытащив из-за пояса старую подзорную трубу, как церемониальный посох, заговорил: — Уважаемый капитан, команда выражает обеспокоенность… и восхищение… и внутреннюю сумятицу. — ...Что? — Мы… ну, то есть… после вчерашнего… и позавчерашнего… и той подушки, что вы метнули, мы пришли к выводу: пират Тэхён — непобедим. — Это не повод пускать его на камбуз! — Но он же уже в каюту прошёл, — заметила Юна, и команда подавила хихиканье. Чонгук закрыл лицо рукой. — К делу. Минчжэ встал. Лист бумаги в руках дрожал. — Мы, нижеподписавшиеся, предлагаем включить Ким Тэхёна, ранее известного как "Угроза морей", в команду "Крика сирены". — В качестве кого? — скептически прищурился Чонгук. — Официального партнёра капитана, — выпалил кто-то с заднего ряда. — На борту не существует должности "Мой парень"! — Тогда создадим! — крикнул Джо. — Назовём его... Капитано-Усмеритель. — Это звучит ужасно! — Да хватит тебе, — прошептал Тэхён, — ребята вот как старались, аж должность придумали. Чонгук покраснел до ушей. Он встал. Медленно. — Вы все… сумасшедшие. — Капитан, мы просто хотим, чтобы вы были счастливы. И чтобы он, — Минчжэ указал на Тэхёна, — налог платил. — Какой ещё налог? — Ну… пусть моет палубу. Или… учит молодых юнг как правильно... шнуровать штаны, чтобы не соскальзывали. — Или как правильно зажимать омегу за ящик с порохом, — подала голос Юна. Тэхён поднял бровь. — Я с радостью проведу мастер-класс. На теле добровольца. — Хватит! Чонгук обвёл взглядом стол, полный чокнутых моряков, которые отдали ему преданность, жизнь и… теперь явно хотят отдать ещё кое-что. Он шумно выдохнул, сел. — Хорошо. Тэхён остаётся на борту. Команда завыла от восторга. — Но! — поднял палец капитан. — Он будет спать в трюме. И работать. И — по-прежнему — считаться врагом государства. — А зад? — спросил кто-то. — Ну… в смысле, он может… ну… посещать каюту капитана? Чонгук резко встал. — Собрание закрыто. Тэхён, проходя мимо, наклонился к уху: — Так значит, я принят? — Ты принят, — пробормотал Чонгук. — Но первый, кто назовёт тебя моим «официальным любовником», пойдёт чистить унитаз шваброй без палки. — Тогда я буду твоим... неофициальным наказанием. И ушёл, как будто действительно был не пиратом, а призрачной стихией, которую ни один корабль не может ни поймать, ни забыть. А команда ещё долго спорила, в какую форму одеть "первого парня Сирены". Кто-то предлагал обрезанные штаны. Кто-то — мундир с вырезом на интересном месте. Но все были уверены: если капитан влюбился — значит, буря прошла. Хотя, по их взглядам… Новая уже начиналась.