Человеческие чувства

Его рука так и осталась нависшей над разделочной доской, когда входная дверь отворилась, а потом послышались шаги, за которыми, как Джон ожидал, должны были последовать слова. Какие-то оправдания. Насмешка. Но Джим молча обошёл длинный кухонный стол, упёрся в него бедром со стороны Джона и тихо стал напевать что-то вроде колыбельной. Ту самую мелодию, которую повторяешь сквозь стиснутые зубы, потому что хочешь спать, а ребёнок плачет, плачет, плачет… а ты должен оставаться спокойным, сильным и стойким, даже если за последние сутки в сумме не спал и трёх часов. Отрывочно Джон неплохо помнит свою жизнь. Как яркими вспышками его преследует падение. Слова психотерапевта о том, что он должен позволять себе пережить утрату. Чувствовать боль также естественно, как смеяться. Но это в здоровой голове все эмоции разъединены. В больной же горе преследует смех. Джиму может быть больно, но он будет до последнего весел. Он может быть взволнован, но будет петь спокойную колыбельную и… стоит признать, он будет выводить его из себя. Нож со стуком опускается на доску. Джон оборачивается, чтобы взглянуть: Джим и правда стоит на месте. Ему хватает и смелости, и наглости прийти. Ему совсем не стыдно ни за обман, ни за соучастие. — Только не говори мне, что ты разочарован во мне, — скучающе делится Джим. Вот опять — его эмоции, это сущий бардак. Он хоть сам осознаёт, что испытывает? Джон потерян в своей голове, но даже ему хватает рационального ума, чтобы понять, что он устал, что он всё же ощущает себя обманутым. — Я его не убивал, — разводит руками Джим, словно это и есть его главный аргумент и оправдание. В конце концов, Джон, что ты ожидал от психопата? Джим намекает ему, что виноватого нужно искать в другом, но это и забавно, ведь Шерлок тоже никогда не признает свою вину. — Я оплакивал его три года, — Джон сжимает губы. Как пройти теперь обратный путь? Как ему обойти стадии принятия наоборот? От пустоты неизбежного до торга и гнева на Шерлока, который уже не мёртв? Джон шумно выдыхает, он старается следить за собой. Старается не пинать чёртов стул, чёртов стол, чёртовы шкафчики с кухонной утварью. Тут так много вещей, которые можно (и физически нужно) сломать. Но он этого не делает. И хуже то, что уже и не сделает. Внутри пусто. Внутри тяжело. Будто что-то вложили обратно, то, от чего он все три года пытался избавиться. Ох, да, эти сложные чувства. Он должен быть рад, но ему бесконечно, бесконтрольно тяжело и тоскливо. Шерлок жив. Завтра об этом уже напишут в газете. Завтра на приёме каждый второй пациент скажет: а вы слышали новость? Но никто не будет знать, что эта новость пришла к нему лично и сказала «привет». Не «извини», не «я скучал», не «как я рад тебя видеть». Просто привет. И просто вопрос, каково ему находиться на одной территории с опасным преступником? Джон ведь себе не изменяет: держит поблизости тех, кто даёт подпитку адреналином. Шерлок спросил: а точно ли он в этой истории наркоман? Джон выставил его за дверь. Джон принялся за готовку еды. Джон записался на ещё один сеанс к психотерапевту. Джон, если честно, его ненавидел. Ни Шерлока, ни Джима, а именно е г о — делающего вид, что он понимает, на какие куски Джон внутри распался. Доктор был уверен, что их можно сшить, но Джон и сам врач, и он знает, что такие мёртвые и гнилые куски нужно ампутировать скальпелем, а не присобачивать обратно и делать вид, что теперь-то он здоров. Теперь всё с ним будет хорошо. Эти мёртвые куски медленно убивают в нём всё живое. Джон смотрит Джиму в глаза и ждёт. Чего-то, чёрт возьми, ждёт. Ему же нужно спуститься вниз, в то самое отчаяние, до встречи с Мориарти, до момента с тем, как он начал признавать, что, быть может, его роль Ричарда Брука реальнее того человека, который застёгивал на нём взрывчатку в бассейне. — Я в курсе, сколько ты по нему плакался, — Джим морщится и пожимает плечами, словно эти чувства ни для кого не были секретом. — Снова три года потратишь на то, чтобы принять, что он жив? Твой мозг не настолько мал и глуп, Джон. О, его мозг примерно с песчинку, когда дело касается двух конкретных людей. Понять непостижимое хорошо лишь в искусстве, где есть возможность интерпретаций. Но интерпретировать человека — это полностью в нём заблуждаться. Джон знает, что он заблуждается в Джиме, а не ведёт с ним игру на взаимную дружбу. Поначалу это было просто целью: следить за тем, кто всё ещё притворяется Ричардом Бруком для других. Следить за тем, кто избежал наказаний. Следить за тем, из-за кого всё это произошло. Джим не пытался играть перед ним роль неуклюжего человека. Но он забавлялся иначе: мешал эмоции, как цвета пластилина, и все они по итогу стали напоминать дерьмо. С каждое чувство с отливом грязи. Джон и сейчас чувствует себя внутри испачканным, ведь вместо радости — его выворачивает обидой за себя. Вместо того, чтобы порадоваться возвращению друга, он открывает двери для врага. Его социальная роль — это быть заштопанным наизнанку. Что на это скажет мозгоправ? Что его чувства — это нормально? Что он имеет право злиться? А имеет ли он право не желать больше терять? Ни врагов, ни друзей. — Да брось, ты не можешь на меня злиться, — Джим смеётся. Он всегда смеётся, когда ему не смешно. Или ему всегда весело, когда больно. А когда не больно — он ищет возможности вновь что-либо ощутить. — Скажи, что я чудовище, что поступил жестоко, подло, давай, — Джим улыбается, и жестом подзывает к себе. Словно ждёт и хочет получить удара. Он ведь знает, как Джону хочется, как ему чешется под кожей, он знает, что проблемы с агрессией не лечатся на мягкой кушетке кабинета Доктора-Моя-Работа-Вам-Помогать. Джим предлагает Джону выпустить гнев и шагнуть дальше — в абсолютное безумие ненависти и сбитых костяшек. Джон усмехается и просто прикладывает ладонь к своему лбу. У него, к сожалению, не жар и не лихорадка. Его, к сожалению, разум не воспалён горячкой, не искажён галлюцинациями. Первое и последнее, что он думает — это имена. И ему тяжело: как тяжело принимать в объятия врага. Как тяжело подставлять спину, зная, что в ней — без иных вариантов — окажется нож. Джону смешно: он доверяет только людям с патологиями. Он подпускает к себе тех, кто больнее, безумнее и отчаяние. Доктор как-то спросил, какой же у него типаж, если уж Джон готов двигаться дальше (а ему уж точно не стоит оставаться после потери одному, ведь одиночестве больнее пули). И Джон сказал, что не знает. Что ж, он соврал. Он знает. Он представляет. Он видит перед собой. Джим смеётся и повторяет, что это скучно. Банально. И до ужаса предсказуемо. — Лучше бы ударил, чем разыгрывал этот спектакль. Кому ты доверяешь: убийцам, психопатам и патологическим обманщикам? И ты ожидаешь, что всё будет хорошо? Хорошо не будет, говорит Джим. Он подходит ближе и обещает: будет только хуже. — Ты руку карманника засовываешь в свой кошелёк и надеешься, что потом каждый цент будет на месте, — Джим цокает языком. Даже это скучно и банально. Жаль, ведь он почти что ощутил что-то новое. Что-то свежее. Что-то настоящее и живое. Джим, если честно, тоже расстроен этой магии воскрешения. Уж он точно не из тех, кто ждал и надеялся на второе пришествие. Джон понимает его чувства сейчас точно, но, видимо, это ему и приводит в досаду, ведь Джим и Шерлок — враги, а Джон и Шерлок — друзья. А враги и друзья не могут испытывать такие схожие чувства. Джон будто бы хочет обвинить его за то, что ощущает. Но это мимо. Он не на того напал. — Шакалы могут чувствовать запах крови на больших расстояниях, потому что у них в носу находятся рецепторы, которые реагируют на определённые молекулы в крови, представляешь? — Джим ведёт рядом с Джоном носом, словно принюхивается. При повреждении тканей выделяются различные химические соединения. Джим будто бы ощущает, Джим будто бы на запах свежей раны и приходит. Рядом нож и Джон ещё может успеть за него схватиться. Но он не шевелится, наблюдая, как Джим сокращает остатки расстояния между ними. — На запах крови и пришёл? — хмыкает Джон. Желваки на его лице играют в злость. Это банальные мышечные спазмы, такие же банальные, понятные и простые, как и сама жизнь. — Пришёл, — кивает Джим. Он ведь здесь. И он никогда не обманывал смерть. — А то ты заскучал бы. Джон не скучал бы, они знают оба. Он стоит напряжённой фигурой и снова вспоминает разговор с психотерапевтом. У него тогда спросили, смог бы он полюбить кого-либо ещё. Смог бы он кого-либо ещё к себе подпустить. К теме типажей — Джон и на этот вопрос не смог для себя ответить. Но потом, ужиная перед телевизором, на одной из рекламных пауз он спросил у Джима, есть ли типаж у того. Смог бы Джим кого-либо полюбить. Джим рассмеялся и не ответил, ведь между ними было так много общего. — Джон, такое спрашивают, лишь когда заинтересованы, либо уже влюблены. И, конечно же, Джим спросил прямо: ты любишь меня? Еда в горле застряла. Джон тогда покачал головой: — Нет, не думаю, что когда-либо смогу полюбить кого-то столь эгоистичного и манипулятивного, как ты. — Это хорошо, — Джим закивал, — в тебе ещё осталось немного благоразумия. Джон улыбнулся. — Но знаешь, — сказал он. Конечно, это был секрет, который бы никогда не услышал его терапевт. — в этом есть какое-то тёмное, извращённое очарование. Влечение, которое никто из нас не сможет объяснить. Это как смотреть в бездну и чувствовать одновременно ужас и восторг от пустоты. Это не было признанием, откровением, новой истиной. Это не было новым миром, новым Римом, новым спасением. Джон просто перевёл взгляд на телевизор. А Джим просто сказал: — Эта пустота уже смотрит из тебя, Джон. А теперь Джим говорит: уверен, что не хочешь ударить? Уверен ли Джон, что ему нужно сдерживаться, разбираться, смотреть на правила. Уверен ли Джон, что жизнь настолько истлела, что не принесёт ему ещё сюрпризов. Не будь размазнёй. Джон справился уже однажды, справится и ещё. — И на время всё станет хорошо, — говорит Джим. Пока это «хорошо» снова кто-то не разрушит. Но Джим здесь, чтобы напомнить, что всё возможно, что он сам с радостью подтолкнёт всё хрупкое к краю, что оно разбилось. А если что-то останется, то он и не против. Ему не нужно быть богом, мессией, особенным. Джим просто ощущает, что он другой, но даже он… даже он восхищён чужой жестокостью вперемешку с глупостью. Даже он бы не посмел так играть на чужих чувствах. Шерлок его восхищает. — Даже немного жаль, что он меня переплюнул, — Джим только играет ревнивый вид. Когда Джон хочет вернуться к приготовлению еды, Джим заключает его в объятия. Чёртов нож так и не попадает в руки. Джим чувствует, как в чужом теле напрягается каждая мышца. В теле примерно 600 скелетных мышц, Джим может начать перечислять их по памяти вместо «один, два, три». Где-то на Gastrocnemius или Quadriceps femoris Джон перестаёт так напрягаться. Его плечи опускаются, а после едва начинают подрагивать. Джим знает, что это как красный код. Как опасность перед взрывом, и он пытается подобраться код деактивации ладонью между лопаток. У него что-то да получается. — Чёрт, — выдыхает Джон. Совершенно потеряно, совершено разбито и жалобно. Чёрт, повторяет он. Ведь не хочет ни рыдать, ни бить, ни стоять с ножом. Он и сам не знает, просто… это всё… и он пытается объяснить, пытается… а оно всё не объясняется. — Тш, — перебивает его Джим. — Не переживай, Джон, — говорит он, — иногда я способен понять человеческие чувства. В отличие от него самого или от части других людей. Другого человека. Джон столько всего не произносит. Столько всего не в состоянии переварить. Но он в порядке. Обязательно и всегда. У него уже есть запись на шестнадцатое число. Есть время, к которому он должен прийти, чтобы рассказать всякую чушь вместо того, что действительно важно. Джон обычно помнит себя не таким. Джон обычно… наверное, не такой. И обычно они так не стоят. Джон глубоко вдыхает, проглатывая зачатки того, что люди называют последним рубежом. Джим не ждёт от него благодарности, поэтому Джон и не благодарит. Он только смотрит, отвечая лёгким: «не переживай». «Не переживай, Джим, иногда я ненавижу тебя меньше, чем своего психотерапевта». И того, кого называл своим другом.