Ведьма

Катаре не было страшно. Её синие глаза рассеянно блуждали по беснующейся людской толпе. Они ждали кровавой расплаты, звериной жестокость своей перечеркивая любой её безбожный поступок. Они кричали, рыдали, охали и ахали, напоминая ей диких животных с поросячьми глазами и птичьими клювами. Худосочный мужчина в грязной и потной рубахе вместе с укоризненным плевком проскрежетал, что подобный "цирк" в их краях не редкость. Так что выше нос, милая Катара, все совершенно в порядке. — Покайся, и Господь простит тебя, ведь в покаянии лежит истинное искупление грехов. Её руки распяты, и смуглая кожа натянута так, что сухожилия скоро не выдержат и вовсе треснут. Святой отец держал мерцающий факел у её головы, точно венец на коронации какой-нибудь горделивой аристократки. Ах, как бы Катаре хотелось хоть раз побывать на их месте. Ей не за что каиться. Ведьма Катара, обвиненная в колдовстве и страшном зле; женщина, вступившая в союз с Дьяволом, была приговорена к сожжению. Люди вокруг шептались, их лица искажены слепой ненавистью и страхом. Они жаждали её смерти, как будто это могло искупить их собственные грехи. В их сердцах не было места для сострадания; они жаждали мести за свои страхи и потери. Каждый крик радости от их общего злорадства доносился до неё с каким-то упоительным восторгом. Порой Катаре казалось, что они во много раз бесчувственнее самого чистого зла. Её себялюбивые волосы осенними листьями следуют за любыми, даже самыми яростными порывами ветра и спелыми каштанами опадают на плечи в секунды затишья. Кажется, им совсем не хочется прощаться. Катаре жаль. Она не посмотрит снова на хмельную от предстоящего веселья толпу. Она чувствует Его внимательный взгляд на себе. Этот юный мальчишка совсем бессмысленно переживает за неё. Малыш Аанг — безывестный священнослужитель, сирота и самый искренний человек, которого она когда-либо знала. За все свои жизни. Катаре немного жаль оставлять его здесь совсем одного - он совершенно точно будет винить себя, она знает. Его серые глаза смотрят на её с огромным трепетом и неподдельным волнением. Он будет оплакивать её. Не стоит, малыш Аанг, душа чаровницы чернее, чем ты можешь себе представить. Катара - падшая женщина и таких, как она, сжигают Ему во славу на кострах... И над ней, грязной ведьмой, беззвездной тенью возвышался человек, который с минуты на минуту погубит ее; человек, который приговорил её к сожжение. Зуко, Лорд этого города, с царского пьедестала напоминал ей самого Дьявола. Каждый его жест, каждое обвинение были для неё лишь признаком слабости и одержимости, портретом человека, потерявшего рассудок и свободу мысли. Она видела далеко за его безумием, читая в нём пламя внутренней войны, сражение, которое никто кроме него не мог понять. И уродливый шрам на лице - последний ее подарок - станет для него символом этой борьбы - постоянным напоминанием о том, что он никогда не сможет полностью избавиться от неё. Катара знает: Зуко уже отмечен знаком высшего позора, ведь все её черты в нём, как шрам, останутся. Взгляд его был полон сумасшедшей решимости настолько, что она могла бы на секунду в самом деле испугаться, если бы только это не было её вторым аутодафе. Из могилы она не сможет иметь над ним такую власть как сейчас, правда же? — Сжечь ведьму. Красное пламя облизывает ей босые пятки, и грешница издаёт первый звонкий крик. Нет, Катаре не страшно. Она знает, что не умрет. Она существует вечно. Она - и есть бессмертие. Праведник складывает свои мужские ладошки в молитвенном жесте, как учили в монастыре, прислоняя палец к пальцу. Его руки, обычно тёплые и шершавые, сегодня покрыты соленым потом. Острыми рёбрами слились ладони в крестьянский серп, священные молитвы прыгают из угла в угол по бесноватой площади: отталкиваются от пыльных кирпичей, играя в чехарду, но Его так и не трогают. Катара видит каждое прыгающее по помосту слово павшего монаха. Они водят хороводы вокруг кедрового столба, который сегодня сгорит вместе с ней. Бог не поможет, Аанг. Катара сгорит и даже в Ад не попадёт. Если повезёт, то она переродится дочкой у добродушного сапожника на соседней улице, и тогда они с Аангом упадут вновь. Губы наивного и такого ещё совсем юного для неё, вечно молодой ведьмы, Аанга сбивчиво содрагаются в слезных молебствиях, искусанные и полные запретной страсти. В них святости не больше, чем в девицах из домов терпимости. Катара знает: они - не просто сбившаяся с пути истинного еретичка и юный монах. Он любил её. Катара знала. Она совсем немного сожалела, что больше не сможет услышать его мирное дыхание, не сумеет обдать его губы властным поцелуем - смутить и заставить монаха стать её частью, продолжением ее бессмертия. Смотри, глупый богослужитель, как огонь съедает её плоть, кожу и кости. Смотри, как ей больно. Как огонь становится частью истинного колдовства. На площади разгорелся самый настоящий танец - бешеное самбо ереси. Яркие языки пламени, словно жадные хищники, вырывались из разгоряченных дров, треща и шипя, запугавали свою жертву. Его огромные глаза полны отчаяния и ненависти. Огонь, как живое существо, с жадностью облизывал тело очаровательной ведьмы. Дикое животное коснулось её босых стоп - горячие языки пламени обожгли бронзовую кожу, оставляя за собой следы сияющих красных пузырей. Медная ведьма вскрикнула, но звук её боли был заглушен громоподобным треском дров и безудержным ликованием толпы. Елейное пламя обнимало выше и выше, охватывая круглые девичьи бедра и живот, сжигая плоть до хруста. Смуглая кожа чернела и пузырилась, уродливым мешком прилегая к ее венам и аортам. Её морозные глаза предвещали новый рассвет. Катара знала: на её надгробии ничего не напишут. Ведь его не будет. Люди, полные ненависти и страха, с ожесточенной жадностью смотрели на её заклейменную меткой «ересь» фигуру. Их бледные лица с голодными и налитыми кровожадностью глазами светились радостью и триумфом - они считали, что наконец-то избавились от источника своих бед. Теперь их поля всегда будут приносить богатый урожай, и в полнолуние больше никто не умрет. Пожар разгорался с яростью, словно сам дьявол был призван на этот праздник мести. Жёлтые искры сверкали и плясали вокруг неё, они обжигали мясо, превращая Катару в живой факел - яркий и ужасный. И лишь одна единственная пара глаз, наполненная неправильной нежностью и горем, плескавшимся о серые бортики радужки, смотрела на неё так, словно они вот-вот распрощаются. Катара будет жить, она знала. Она просто боится, что через лет шестьдесят не вспомнит, как звали этого милого монаха, а ему желает не помнить её имени. Глаза Аанга горели совсем нечеловеческим блеском, в них кричали бесы. Он видел мирскую радость в моменте расправы над чужой душой, видел и чувствовал себя предателем среди всех, ведь его молитвы звучали как самое настоящее проклятие для тех, кто осуждал её. Катаре всегда было любопытно немного больше допустимого: кем Он был до того, как попал в монастырь. Чем дышал, как зарабатывал на хлеб и откуда у него эти странные татуировки в виде стрел по всему телу? «— Что они значат, Аанг? — её голос совсем тихий и намного спокойнее, чем в любое другое время. Рядом с этим молчаливым священнослужителем она чувствовала себя странно. Словно она и не скверна вовсе, а самая обычная девчонка. Целительница из скромного поселения с ручным лемуром и размеренной душой. — Это моё напоминае, Катара, о том, кем я не стал.» Он не спрашивал её о магии, она - о его прошлом. О чем молчат эти стрелы на спине? — Вечный Свет, пусть пламя станет дождём исцеления, что смоет горечь и боль с её души. Не позволяй ей уйти в вечный мрак, — ладони парнишки дрожат, и палец к пальцу - не получается. Сбивчивые молитвы вместе с его шёпотом несутся по ветру. Они окутывают всю площадь, — Спаси её душу. Я молю Тебя, Всевышний, открой врата исцеления, пусть её сердце не перестанет биться под покровом Твоим. Аминь. Аанг ещё не знает, что готов умереть ради Катары. Ему очень кошмарно, когда она молчит. (из могилы) О, Господь, с какой скоростью он должен жить, чтобы повстречать её душу ещё раз? Костер неумолимо лизал её руки, обжигая до белизны кости. Катара чувствовала, как жар проникает в самую глубину её существа - это была не просто физическая боль; это было ощущение полного двуединства. Её крики смешивались с воем ветра, ведьма чувствовала, как огонь становится чем-то большим - становится её полным продолжением, словно так и должно быть. Словно все свои жизни она только и ждала, чтобы стать с ним одним целым. Катара становится частью этого огненного танца, частью вечного цикла жизни и смерти. Она готова сплясать здесь сумасшедший арабеск вместе с чертями, которые держат её за кончики пальцев. Она танцует в этом безумном танце, подчиняясь каждому капризному зову пламени, он рассекает её кожу хлесткими ударами берёзовых прутьев. Огонь поглотил всё: плоть, душу и даже досаду. В дьявольском пламени центра плахи родилась сама страсть - это была Катара, ведьма, чье присутствие наполняло раскаленный воздух магией и искушением. Её длинные волосы черного шелка водными струями держали синие ладони огня, струились по покатым плечикам, а лазуритные глаза сверкали, как звезды на ночном небе. Её танец - вода, текущая по камням. Её рот открывался в ладострастном стоне, словно приглашая зрителей заглянуть в чужой, волшебный и богоборный мир. В этот момент она казалась не просто ведьмой - она была самой природой, воплощением страсти и дикой свободы. Пламя сжигало её каштановые волосы, превращая их в угольные пряди. Каждый вдох становился пыткой - воздух наполнялся запахом горелой кожи и жжёного мяса. Аанг знал - она так выживала. — Великий дух, слышишь ли ты крик моей души в этом мраке? — Аанг знал, что поступает неправильно, — Я молю Тебя: разорви цепи их ненависти! — что не должен он просить Бога о спасении заблудшей души колдуньи, — Сожги их страхи! Пусть огонь обратится против них! — не должен, но истина в том, что нет для него божества более значимого, чем Катара. Волосы ее были подобны струям темного янтаря, и когда пламя коснулось их, они с огромным энтузиазмом подхватили его жар, становясь живыми факелами и освещая лицо горящей ведьмы зловещим рудно-красным светом. Кудри скручивались в жгуты огня, плавились, обвивая лоб и шею, и капли горячей смолы стекали по её щекам, словно слёзы, горькие и тлеющие. Пламя обжигало её губы, они разрастались дугообразными трещинками на лице. Катара знала: даже если мир отвернется от неё, она останется свободной в своей истинной сущности. — Молю: дай ей шанс на новую жизнь... Дай ей шанс искупить свои грехи... А ушла ведьма на рассвете. От остановки сердца и отсутствия сосуда для душы. Всё прямо, как и предсказывали. — Аминь. Ты проснулась? Вставай, Катара, ты сможешь. И она рождается вновь. С криком и кровью в Богом забытом Южном племени воды. У неё очень заботливая мать и любящий отец. Смешной брат и то же самое лицо с грустными глазами. Магия здесь - обыденность. Через четырнадцать лет в студеных льдах она найдёт мальчика с синими стрелами. Катара его, конечно, не вспомнит, как и он её, разумеется, не забудет.