Гореть - значит жить

Дождь лил, как из ведра. Он стекал по запотевшим окнам старого отеля, пахнущего дешёвым деревом, табачным дымом и где-то на фоне — вином. Сонхун сидел у окна, босиком, с распахнутой рубашкой. Волосы были ещё влажными после душа. В одной руке — бокал красного, в другой — сигарета. Он выпускал дым медленно, глядя, как капли на стекле сливаются в извилистые дорожки, будто несут в себе чужие истории. За его спиной раздался голос: — Я думал, ты ушёл. Сону появился из полумрака. Свет от уличного фонаря выхватывал обнажённую грудь, расстёгнутый ремень, тень под скулами. Он смотрел на Сонхуна пристально — взгляд ленивый, но цепкий. Как у хищника, уверенного, что добыча останется рядом. Сонхун не обернулся. — Хотел, — тихо сказал он. — Но дождь. Сону ничего не ответил. Прошёл по скрипучим доскам, сел рядом на край кровати. Осторожно, будто боялся спугнуть. Несколько мгновений они просто сидели — тишина, дыхание, шум дождя. Рука Сону легла на бедро Сонхуна. Не резко, а с медленным нажимом. Пальцы двинулись вверх, потом чуть ниже, исследуя границы дозволенного. — Ты всегда тёплый, — прошептал Сону. — Даже когда вокруг холодно. Сонхун наконец повернул голову. Их взгляды встретились. В глазах было не только желание — усталость, сопротивление, голод. — Ты умеешь говорить, — тихо произнёс он. — Но мы оба знаем, зачем ты здесь. Сону чуть усмехнулся, не убирая руки. Его прикосновения стали увереннее, ближе к разрезу рубашки. — Я здесь, потому что ты остался. А значит, хотел того же. Он наклонился, коснулся щекой его ключицы, вдохнул запах табака и кожи. — Если скажешь "нет", я уйду. Но ты же не скажешь. Сонхун затянулся в последний раз, прижал сигарету к пепельнице. Вдохнул дым — и отпустил. Повернулся к Сону с лёгкой, почти уставшей усмешкой. — Чего ты ждёшь? Сону подался вперёд, положил ладони на колени Сонхуна, затем провёл вверх, разводя его ноги чуть шире. — Разрешения, — прошептал он. — Или приглашения. Сонхун обхватил его лицо ладонями и притянул к себе. Поцелуй был медленным, тягучим, с тенью сомнения. Но вскоре в нём осталась только жадность. И тогда ночь двинулась вперёд. Вино проливалось, простыни сбивались, дыхание становилось громче, а слова — исчезали. Всё перешло на язык тела, кожи, губ, пальцев. То, что начиналось как игра, обернулось чем-то, что не могло быть сдержано. Когда Сону склонился над ним, рисуя ладонью очертания его груди, Сонхун не отстранился. Он прижался сильнее, выгнулся навстречу, позволив всему случиться. Без слов. Без пауз. Только они, дождь и тишина, прерываемая стонами. --- Позже. Комната затихла. Дождь за окном больше не мешал — он стал частью их. Сигарета догорела в пепельнице. Бокал опрокинут. Простыни спутаны. Воздух густой от запаха кожи, дыма и вина. Сону лежал на спине, прижимая к себе Сонхуна. Тот устроился на его груди — горячая щека, прерывистое дыхание, влажные волосы. Пальцы Сону лениво скользили по его спине. Просто чтобы чувствовать. — Спать не хочешь? — прошептал он. — Хочу, — пробормотал Сонхун, зарываясь в его шею. — Но ещё больше — чтобы это не кончалось. Сону улыбнулся, поцеловал его в висок. — Ты так говоришь каждый раз. А потом сбегаешь на рассвете. — Потому что не умею оставаться, — тихо ответил Сонхун и прикусил его ключицу. — Слишком хорошо. Слишком страшно. Молчание. Затем — ладонь на его пояснице, лёгкое движение. — Останься. Хотя бы до утра. Я сварю кофе. Покажу, как ненавижу сахар. Разрешу курить в постели — даже если потом будет пахнуть, как в баре в три утра. Сонхун приподнялся, посмотрел ему в глаза. Он был растрёпан, уязвим. Красивый в своей открытости. — А если я захочу остаться дольше? — Тогда я куплю тебе полотенце. Чтобы не воровал моё после душа. Они оба рассмеялись — мягко, глухо, как если бы вино вдруг стало смехом. Сонхун снова опустился рядом, уткнувшись в плечо. Молчание. Дождь говорил за них. — У тебя всегда так тихо, — прошептал Сонхун. — В голове. В комнате. В тебе. — А у тебя наоборот? Сонхун кивнул. — Постоянный шум. Как вокзал. Гудки, объявления, суета. Даже во сне. Сону провёл рукой по его затылку. — А со мной? — С тобой замедляется. — Потому что я не тороплю, — мягко ответил Сону. Сонхун вытянулся на спине. Сону посмотрел на него сверху, опираясь на локоть. — Ты не боишься, что мы сгорим? — спросил Сонхун. — Что всё это вспыхнет и исчезнет? — Если сгорит, значит, было настоящим. — Он провёл пальцем между его рёбрами. — А пока горим — давай просто дышать вместе. Молчание. Сплетённые пальцы. Равномерное дыхание. — Я могу остаться до утра, — сказал Сонхун. — А дальше... посмотрим. — Уже лучше, чем "сбежать в три ночи". Он прижался ближе. Ноги переплелись, пальцы скользнули под одеяло. — А ещё ты обещал кофе. — И полотенце, если надо. — Знаешь, Сону... — Он замолчал. — Что? — Если ты продолжишь вот так... я начну верить, что это не просто ночь. Сону наклонился, коснулся его губ. — Это никогда не было «просто ночью». Утро медленно расползалось по комнате, будто и оно не хотело торопиться. Сонхун потянулся в постели, простыни соскользнули с плеч. Тело приятно ныло — воспоминания об этой ночи были на коже, в мышцах, в запахе подушки. Он сел, свесив ноги с кровати, провёл рукой по волосам. Пальцы зацепились за мокрые пряди. Надо было бы встать. Уйти. Как обычно. Но Сону всё ещё спал. Один локоть под головой, грудь чуть приподнята. Простыня на бёдрах, дыхание ровное. Он выглядел спокойно. Беззащитно. Сонхун медленно встал, на цыпочках подошёл к окну. Стекло было прохладным, когда он к нему прислонился. С улицы доносился плеск шин по лужам, мокрый шелест веток. Он выкурил сигарету, не зажигая свет, следя, как дым растворяется в полумраке. Позади раздался мягкий скрип. Сону проснулся. Приподнялся, сел, опёршись на ладони. — Всё ещё здесь, — сказал он, сев на край кровати. Его голос был сиплым, как у того, кто только что проснулся, но в нём чувствовалась облегчённая улыбка. Сонхун обернулся через плечо: — Пугает, да? Сону подошёл ближе, остановился за его спиной, положил ладони на лопатки, провёл вниз — по позвоночнику, к пояснице. Кожа Сонхуна отозвалась мурашками. Он прикрыл глаза. — Наоборот, — ответил Сону. — Слишком спокойно. Как будто так и должно быть. Он развернул его к себе, легко взял за подбородок, наклонился. Поцеловал не спеша — губами, без языка, просто соприкосновение. Сонхун вздохнул ему в рот. — Ты всегда такой? — прошептал он. — Такой какой? — Медленный. Уверенный. — Только с тобой. Сонхун засмеялся, тихо, носом. Потом легко прижал его к себе, вдохнул запах кожи, вчерашнего вина, табака, дождя. Они стояли обнявшись, покачиваясь чуть вперёд-назад, как будто танцуя. — Я хочу умыться, — сказал Сонхун, мягко выскальзывая из объятий. — И кофе. Или хотя бы что-то тёплое. — Душ, — отозвался Сону. — Можешь взять моё полотенце. Пока не купил тебе своё. Сонхун прошёл мимо, обнажённый, босиком, не прикрываясь. В ванной зеркало чуть запотело от ночной влаги. Он открыл воду, подставил ладони, затем встал под струи. Горячая. Обволакивающая. Он закрыл глаза, дал каплям стекать по плечам, по спине, по бедрам. Смывая ночь, не стирая её. Сону вошёл, не стуча. В руке — кружка кофе. — Я думал, ты сбежал, — сказал он, ставя чашку на край раковины. — Я голый в душе, Сону. Сбегать — не лучшая идея. Сону рассмеялся. Он подошёл, прислонился плечом к косяку. Смотрел, не пряча взгляд. — Можно я просто постою и посмотрю? — Уже смотришь, — ответил Сонхун, вытирая лицо. — Хочешь — заходи. Сону не колебался. Сбросил майку, спустил штаны. Тело подтянутое, с линиями, которые хотелось изучать языком. Он зашёл в душ, встал сзади, обнял — под водой. Тепло их тел смешалось с паром. Руки скользнули по груди, по животу, вниз. Но не спешно, не с жадностью — с точностью того, кто запоминает. — Мокро, — прошептал Сонхун, запрокидывая голову ему на плечо. — Скользко. — Живое, — ответил Сону. — Ничего не придумано. Только ты и вода. Они стояли так долго — пока вода не стала чуть прохладной, пока пальцы не начали искать друг друга снова, но уже не для близости, а для простого присутствия. Позже, закутавшись в одно полотенце на двоих, они пили кофе на полу у окна. Там, где ночь начиналась. Простыня сброшена. Бокал ещё валяется на ковре. Вино засохло на краю. Сонхун смотрел в окно, отхлёбывая горячее. Сону сидел рядом, уперевшись плечом в его бок. — А теперь? — спросил Сону. — Остался? Сонхун кивнул. Он взял его ладонь и прижал к себе. — Остался. Не до утра — до тебя.        До крови. До лезвия. За несколько дней до того, как всё началось. Сону и Ники. Лёгкие прикосновения. Пальцы по запястью, губы к щеке, плечо к плечу в кино. Сонхун наблюдал. Он не вмешивался. Сначала. Но каждый раз, когда Ники касался Сону — будто вырывали кусок из его груди. Сонхун стоял у школьного выхода, опершись плечом о забор, с капюшоном, натянутым по самые глаза. Его дыхание было ровным, руки в карманах, взгляд цепкий, холодный. Он знал, во сколько у Ники заканчиваются занятия. Знал, каким маршрутом тот идёт домой. Знал, в каком рюкзаке он носит планшет, и как всегда поправляет рукава, когда нервничает. Сонхун ждал. Когда Ники вышел, в наушниках, с лёгкой улыбкой, он даже не заметил, как его повели в сторону. Сначала — за плечо, резко, уверенно. Потом — короткая фраза: — Пойдём. Надо поговорить. — Что?.. Сонхун? Ты чего… — Пойдём, сказал. Он вёл его боковыми улицами. Через двор с ржавыми качелями, по узким переулкам, где окна были заколочены, а стены дышали сыростью. Ники пытался вырваться: — Ты чё творишь? Отпусти, блядь! Удар. Кулак в живот — короткий, выверенный. Воздух вылетел у Ники из лёгких, он согнулся, закашлялся. Сонхун перехватил его подмышку, потащил дальше. На окраину. Дом был заброшенный. Деревянный, с покосившимся крыльцом и разбитыми окнами. Внутри пахло пылью, старыми тряпками и чем-то ещё — железом. Кровью. Он швырнул Ники на пол в одной из задних комнат. Деревянные балки, свет через щели в крыше, свист ветра. Всё было будто нарочно — сцена из фильма, почти театральная. Ники застонал, поднялся на локтях, кашляя: — Ты, блядь, ебнулся? Ответа не было. Сонхун достал верёвку. Секунды — и руки Ники уже были связаны за спиной. Тот дергался, орал, пытался упереться ногами в пол. — Помогите! Кто-нибудь! Эй! Сонхун ударил ещё раз. По лицу. Затем в живот. Затем — ногой. Пока не стих. — Ты знаешь, почему ты здесь? — Н-нет… — прохрипел Ники, кровь из носа текла тонкой струйкой. Сонхун сел на корточки перед ним. Улыбнулся. Почти мягко. — Потому что ты забираешь у меня то, что моё. — Чё за… Чё ты несёшь?.. — Сону. Молчание. — Он мой, — шепнул Сонхун, и в его голосе была тишина могил. — А ты... ты залез туда, куда нельзя. Он вытащил телефон. Открыл камеру. Нажал «запись». Установил на пол, чтобы всё было видно. — Пожалуйста… — Ники дёрнулся. — Я ничего не делал. Он сам… мы просто друзья… Я не знал, что ты… — Знал, — перебил Сонхун. — Ты касался его. Смотрел. Хотел. Это не про дружбу. Он достал нож. Длинный, блестящий, с отблеском стали, как ледяная слеза. Ники забился сильнее: — Нет! Подожди! Я умоляю! Слушай! Я уйду! Я забуду, ясно?! Я ничего никому не скажу! Сонхун медленно, методично приподнял его рубашку. Вдохнул запах кожи. Потом резко вонзил нож — в грудь. Раз. Глухо. Сочно. Ники закричал. Изо рта пошла кровь. Он выгнулся, всхлипнул, захрипел. Сонхун повторил. Второй удар. Третий. Четвёртый. — Это за каждый его взгляд на тебя. — Это за каждую твою улыбку рядом с ним. — Это за то, что ты посмел дотронуться. Он говорил спокойно. Почти шёпотом. Пятый. Шестой. Седьмой. Раны были аккуратные, вымеренные. Как по линейке. Ни сантиметра лишнего. Ники больше не кричал. Только стонал, потом затих. Глаза стекленели. Сонхун вытер лезвие о его рубашку. Поднёс телефон ближе. Навёл на тело. Сфотографировал. Потом повернулся к стене. Там, заранее, была написана надпись: "Он был не твоим. Он был моим." Он знал, что Сону когда-нибудь увидит эти кадры. Он хотел, чтобы тот понял. Любовь может быть красивой. А может — как нож в сердце. --- Утро было тихим. Даже дождь закончился — остались только редкие капли, катящиеся с карниза. Воздух в комнате был тёплый, пахнущий кофе, потом и вином. Сонхун лежал, свернувшись под одеялом, уткнувшись лбом в плечо Сону. Ровное дыхание любимого убаюкивало. Он не хотел просыпаться. Хотел раствориться. Но зазвонил телефон. Глухо, прерывисто, настойчиво. Он поморщился, пошарил рукой по полу, нащупал брюки, вытащил из кармана вибрирующий аппарат. На экране — Хисын. — …Алло? — голос хрипел от сна. — Сонхун. Немедленно пиздуй ко мне, — голос Хисына был резкий, рваный, будто на грани. — Что? Чё за… Тихо, — он повернулся, взглянул на Сону — тот не шевельнулся, спал глубоко. Сонхун встал на носках, прикрыв ухо рукой. — Хисын, я не могу, он спит. Я не хочу, чтобы он думал, что я… — Полиция, — перебил Хисын. — Она… Блядь. Они нашли тот дом. Где ты убил Нишимуру. Нашли части тела. В канализации. По зубам идентифицировали. Они открыли дело. И это наш район, Сонхун. Нас могут взять. Молчание. В груди — удар. Как будто по рёбрам кто-то резко стукнул изнутри. — Что ты… Чёрт. Блядь… — он сжал телефон. — Я скоро буду. Он бросил взгляд на спящего Сону. Ресницы лёгкие, дыхание ровное. Он так долго учился ему доверять. Впускать. А теперь снова — сбежать. Сонхун быстро оделся. Без звука. Майка, джинсы, куртка. Обулся прямо у двери, не оглядываясь. Но у порога всё-таки остановился. Вернулся к кровати, тихо наклонился, поцеловал Сону в висок. — Прости. Дверь закрылась почти бесшумно. Дом Хисына встретил темнотой и тишиной. Всё, как всегда. Занавешенные окна. Чёрные пакеты на лампах. Запах табака и кислой пыли. Хисын стоял на кухне, без футболки, в старых спортивках. В глазах — злость и страх. — Где ты был? — спросил он, не поднимая взгляда. — У него. — Сонхун закрыл дверь за собой. — Ты мог сказать вчера. А не когда всё почти по пизде пошло. — Я узнал сегодня утром, когда один мент зашёл ко мне в магазин. Болтал, сука, невзначай. А потом сказал: "У нас есть зацепка по тем останкам. Думаем, кто-то с района." Думаешь, просто так? — Думаешь, они что-то знают? — Сонхун нервно постучал пальцами по столу. — Там всё было чисто. Дом сгорел. Всё сгорело. — Не всё. Видимо, часть попала в канализацию. А семь ножевых в грудь — уже совпадение. Они подняли дела за последние три года. Если найдут паттерн… — Чёрт. — Сонхун провёл руками по лицу. — Не сейчас. Не сейчас. Я только… только начал… Хисын налил себе виски, залпом выпил. — Нам нужно решить, что делать. И быстро. Сонхун кивнул, но мысли были далеко. В той комнате. Где Сону, скорее всего, уже проснулся. Один. И, возможно, думает, что Сонхун снова сбежал. Сону сидел на кухне, облокотившись локтями на стол, в одной руке — кружка с остывшим кофе, в другой — второй телефон Сонхуна. Он не спал с тех пор, как тот ушёл. Час. Потом два. Три. Сначала было беспокойство. Потом — раздражение. Потом... любопытство. Телефон выпал из куртки, когда Сону поднял её с пола. Он не сразу подумал, что это не тот. У Сонхуна всегда был при себе один. А этот — потёртый, старый. Как забытый, как нежеланный. Без пароля. И как только он открыл галерею, внутри всё треснуло. Фото. Тела. Кровь. Ники. Химин. И ещё люди, которых он знал, с кем контактировал. Семь ножевых ран. Почерк одинаковый. Блядь, да он фотографировал это. Хранил. Не удалял. Не жалел. Сону не плакал. Он просто вскипал. "Ты, сука, лгал мне каждый вечер. Целовал, трахал, держал за руку — и при этом носил в кармане фотки трупов, как напоминание, что тебе похуй. Что ты не человек." Раньше. Год назад. Сонхун не сразу понял, кто такой Химин. Сону редко говорил о прошлом. Но имя всплыло однажды, случайно. На сломе ночи, когда они лежали в темноте, уставшие, но ещё не спящие. — Он был первым, кого я по-настоящему любил, — прошептал Сону, глядя в потолок. — И первым, кто меня по-настоящему разрушил. Сонхун не спросил, не уточнил. Только запомнил. Имя. Обрывок лица на старом фото. И боль в голосе Сону. А потом он увидел Химина. Совершенно случайно. На улице, в толпе. Он обернулся — и понял. Это он. Безошибочно. Высокий. С ухмылкой, как у человека, которому всё сходит с рук. И с новой жертвой под боком — мальчик лет двадцати, слишком тонкий, слишком доверчивый. И Сонхун почувствовал, как в нём что-то включается. Щёлкает. Как спусковой крючок. Он проследил за ними. До дома. Запомнил адрес. А ночью вернулся. Дом был на краю района — старый, облупленный. Подъезд тёмный. Звонок не работал. Он знал, как вскрыть замок. Химин был один. Сидел на кухне, с пивом в руке, в наушниках. Даже не заметил, как дверь отворилась. Сонхун действовал быстро. Как всегда. Удар по затылку — бутылка разлетелась стеклом. Химин упал, заорал, попытался подняться. Ещё удар — локтем, в висок. Кровь. Запах металла. Он связал его. Крепко. Липкая лента, верёвка, кляп. — Ммм? Ммхх?! — Тихо, — прошептал Сонхун. — Ты всё испортил. Всё. Он почти забыл тебя. Почти зажил. Он стоял над ним с ножом. Гладким, острым, чистым. Почти как скальпель. — А ты — грязь, Химин. Ты его бил. Лгал. Изменял. Ты делал из него тень. Химин извивался, глаза на выкате. Он пытался что-то сказать. Сонхун опустился на корточки, приблизился. — А я — его люблю. Понимаешь? Он вонзил нож в живот. Медленно. С усилием. Почти с наслаждением. — Я люблю его. Он резал по диагонали. Потом выше. Потом ещё. Химин захлёбывался. Булькал. Выгибался. — За каждую его слезу. За каждый твой пьяный удар. За каждый страх, который ты в нём поселил. Семь раз. Как всегда. И, наконец, перерезал горло. Быстро. Точно. Кровь хлынула на пол. Пропитала тряпку. Залила обувь Сонхуна. Он сел рядом. Смотрел, как тело дёргается в последних судорогах. Потом — тишина. Всю ночь он убирал. Оборачивал. Резал на части. Вывозил. В канализацию. В лес. В контейнеры. Всё — по привычной схеме. И только один снимок остался в телефоне. Как доказательство. Как предупреждение. Что никто больше не посмеет сделать больно Сону. Каждый, кто осмеливался прикоснуться к Сону — обнять, улыбнуться слишком тепло, случайно задержать взгляд — исчезал. Сонхун не делал исключений. Учителя, соседи, старые друзья, случайные знакомые. Он следил, ждал, выбирал момент. И каждый раз — одно и то же. Разное начало, одинаковый конец: семь ножевых ранений в грудь и перерезанное горло. Он делал это хладнокровно, методично. И продолжал, пока у Сону не осталось никого, кроме него. Сонхун хотел, чтобы Сону принадлежал только ему. Не просто был рядом, а стал его собственностью. Чтобы никто — ни один человек в этом мире — не прикоснулся к нему, не посмотрел, не дотронулся. Только он. Только Сонхун. Тем временем, в другом районе. Сонхун стоял у окна квартиры Хисына, курил, сжав зубы. Хисын смотрел на него с опаской. — Что ты будешь делать, если они реально приедут? — спросил он. — Ты сожжёшь всё? Или будешь делать вид, что не при делах? — Хисын, я тебя прошу, не сейчас. — Да пошёл ты, блядь, Сонхун! Ты меня втянул! Ты его резал, а я вывозил остатки! Если нас прижмут — мы оба сядем! И знаешь, за что будет обидно? Сонхун посмотрел исподлобья. — Не за то, что мы сядем. А за то, что ты ради какого-то хуя-романтика начал ломаться. Чувства, блядь, появились. Ага. Ты убивал ради контроля. А теперь хныкаешь, потому что "он мне нравится". — Хватит, — прошипел Сонхун. — Я поеду домой. Он не должен думать, что я просто... сбежал. — Он тебя прощать не будет. — Я не прошу прощения. Я хочу быть честным. Хотя бы раз. Когда он открыл дверь своей квартиры — его накрыло. Тишина. Только слабое тиканье часов. На диване — Сону. Сидит, опустив локти на колени. В руках — тот самый телефон. Глаза пустые. Лицо — как у человека, в которого воткнули нож и провернули. Сонхун застыл в проёме. — ...где ты его хранил? — голос Сону был тихий. — В подушке? В жопе? Или он всегда был при тебе? Он не повернулся. — Я просто взял куртку, а он — вывалился. Как гниль изнутри. И знаешь, что самое пиздецово? Я узнал его. Ники. Мой лучший друг. Сонхун сделал шаг вперёд. — Отдай. Это не твоё. Он подошёл, протянул руку за телефоном. Сону резко встал и вмазал кулаком ему в грудь. — Не моё?! Ты убил его, сука! Ты. А потом пришёл ко мне и трахал меня, как будто всё нормально! Ты ёбнутый?! Сонхун схватил его за запястья, удержал. — Да, я убил. И ещё убивал. И не жалею. Кроме одной вещи. Что не сказал тебе всё раньше. — Потому что знал, что я уйду! — Потому что боялся. Боялся потерять то, что заставляет меня не резать себе вены каждую ночь! — А ты вместо этого резал людей! Блядь, ты не можешь любить! — Я не умею, но я учусь! На тебе, сука! Потому что ты — единственное живое, что во мне осталось! Сону дышал тяжело. Пальцы дрожали. Сонхун посмотрел в его глаза. — Скажи, что всё кончено, и я уйду. Молчание. — Или скажи, что всё ещё есть шанс — и я останусь. И буду сжигать все свои грехи — ради тебя. Сону подошёл. Схватил его за лицо. — Ты тварь. Но я не могу тебя отпустить. И это меня заебало. Он поцеловал его — яростно, почти с ненавистью. Руки сжались на спине, ногти впились в кожу. Ночь была как пожар. Они трахались, как будто это последнее, что у них есть. Без нежности. С криком. Со слезами. Ревность и любовь смешались. Пальцы на горле. Кровь под ногтями. Страсть — как насилие. Как борьба. Но они оба не остановились. Когда всё закончилось — Сону лежал на груди Сонхуна. — Если ты снова врёшь — я убью тебя сам. — Я больше не буду врать Всё началось с рюмки. Хисын сидел в баре — уставший, злой, подавленный. За последнюю неделю он ни разу нормально не спал. С каждым днём в груди копилось что-то — страх, паника, и тошнотворное чувство, что всё вот-вот рухнет. Он выдохнул, опрокинул третью. К нему подсел какой-то парень — знакомый голос, знакомое лицо. Учились в одной школе. Кажется, работал теперь где-то в городской прессе. — Эй, Хис, чё ты такой мрачный? — Заебался, вот и всё. Жизнь... пиздец. — Ну, у кого сейчас норм? И тогда оно сорвалось. Само. Слово за словом. Полушёпотом. В полумраке, будто если не вслух — то не всерьёз. — …знаешь, моего друга Сонхуна? — Ага, тот, с которым ты всё время? — Он… ну… он убил одного. — Чё? Хисын осёкся. Слишком поздно. Глаза собеседника уже сузились. Телефон в кармане уже дрожал — и, скорее всего, запись уже шла. — Блядь, забудь. Я пошутил. — Да-да, конечно. На следующий день история была на всю ленту. «ДРУГ ПОДТВЕРДИЛ: ПАК СОНХУН ПРИЗНАЛСЯ В УБИЙСТВАХ ДО АРЕСТА» «СЕКРЕТНЫЕ ПОДРОБНОСТИ ОТ СВИДЕТЕЛЯ — СМЕРТНАЯ КАЗНЬ МОЖЕТ БЫТЬ ВОЗМОЖНОЙ» В тюрьме. Офицеры пришли без слов. На руках — красная метка. Не пожизненное. Смертная казнь. Через повешение. Сонхун стоял перед зеркалом, в серой форме, без выражения на лице. Смотрел в собственные глаза. И шептал: — Ну вот, всё. Всё, что ты мог. Всё, что ты разрушил. Всё, чего не заслуживал. Сону должен быть только моим, он только мой.        Он не просил звонка. Он не просил прощения. Только одну вещь — не говорить Сону. Но, конечно, тот узнал. Из новостей. Из шепота в коридоре. Из горла, сжатого криком, который так и не вырвался наружу. Утро. Холодное. Тихое. Капли дождя снова сбегают по стеклу — как в ту самую ночь. Сонхун встаёт на деревянную платформу. Верёвка скрипит. Металл щёлкает. Кто-то зачитывает приговор. — …приговор приведён в исполнение. И рывок. Тишина. Конец. А где-то в другой квартире, Сону упал на колени. Ломая в руках фотографию, где он и Сонхун — счастливые, пьяные, мокрые от дождя. Всё исчезло. Всё стало пеплом. А Хисын, читая ленту, вжимается в стену, дрожит, давится сухим криком. — Я не хотел… я не думал, что они… что они правда… Но поздно. Никто не услышал извинений, сказанных после смерти Прошло два дня. Квартира Сону была как после шторма. Разбито зеркало в ванной. Простыни сброшены на пол. На столе — пустые бутылки, пепельница, заваленная бычками. В углу — его телефон, треснутый, как и всё внутри него. Он не спал. Он не ел. Он только смотрел в стену, как будто за ней можно было найти ответ, объяснение, хоть что-то. Он не попрощался. Он не обнял в последний раз. Не сказал, что любит. А теперь Сонхуна больше не было. Тело сожгли. Прах отдали государству. Даже могилы не осталось. Сону кричал. До хрипоты. В подушку. В стену. В себя. — Ты пиздец как мне нужен, слышишь? — голос сорвался в рыдание. — Ты, ублюдок, зачем ты не позвонил? Почему просто не сбежал?! Почему не сказал мне про это всё?! Он пил. Водку, виски, потом что попало. Потом включил старые голосовые. Где Сонхун смеётся. Где что-то шепчет, фыркает. Где дышит рядом. И начал резать. Не сразу. Сначала — мелко. Чтобы просто чувствовать. Потом глубже. — Ты говорил, что мы горим, — шептал он, глядя на кровь, льющуюся на пол. — Ну вот. Теперь догорим до конца. Он написал письмо. Кривыми буквами, на клочке бумаги: “Прости. Я должен был быть с тобой. Я должен был понять. Я не хочу жить в мире, где тебя нет. Если там, куда ты ушёл, есть место — подожди меня. Я не опоздаю.” Потом лёг в ванну. Вода тёплая. Кровь разливается медленно. Смешивается. Музыка играет на фоне — их любимая. Та самая, под которую они танцевали в темноте. Голыми. Пьяными. Счастливыми. Глаза Сону закрываются. Дыхание сбивается. Боль уходит. И всё затихает. – «Гореть — значит жить. Но мы давно догорели, и наш огонь уже не вспыхнет вновь...» — мелькнуло в сознании Сону в его последний миг. Через день соседи вызвали полицию. Они нашли его тело в ванне. Письмо лежало на полу. Кровь успела запечься. Вода остыла. А в телефоне, на заставке — фото, где он и Сонхун смеются под дождём. Так закончилась их история. Не счастливо. Не с надеждой. Но честно. До конца.