Трещина в стекле сознания

Тьма за окном не была пустой. Она являлась чем то большем, она была живой. Невидимые щупальца тянулись из густой темноты, обвивая стены дома и просачиваясь в щели рам. Это были тени без источников, неизвестного происхождения, они колебались между реальностями. Фиолетоволосый ощущал потустороннюю реальность кожей, которая невыносимо зудела от предчувствия неминуемой беды. Он лежал на диване уже долго. Вид у него был измученный, на его лице переодически появлялся оскал, а сам хватался за голову. Везде были пустые пачки различных обезболивающих и снотворных. Ничего не помогало. Он не спал. Не спал уже давно. Не просто не закрывал глаз, отгоняя усталость. Он не мог сомкнуть веки. Потому что за сомкнутыми веками уже ждало оно: сны. Нет, они были не позитивными и даже не страшными. Они расползались по извилинам мозга, они были липкими и удушающими, они были невыносимыми. Они скреблись в его сознание, оставляя после себя грязные следы – обрывки чужих, жутких воспоминаний, голоса, шепчущие нечто бессвязное и пугающее, боль, жгучую и инородную, не принадлежавшую ему, но терзающую его душу. Сна недостаточно. Просто сомкнуть веки и надеяться, что кошмары пройдут стороной? Ха, наивно. Он пробовал сотни раз. Но все приводило к одному итогу. Каждая попытка лишь открывала врата в еще более темные и пугающие уголки его разума. Он встал с грязного, продавленого дивана, и пол под ногами предательски качнулся, как будто он на какой то карусели, тросы которой оборвались. Слабые лучи лунного света, пробиваясь сквозь пыльные занавески, едва освещали старую прихожую. Он подошёл к нему. Зеркало висело на стене. Но в отражении был не он, а кто то другой, с глубокими синяками под глазами, с потрескавшимися, кровоточащими губами, искусанными в моменты беспросветной агонии, с взглядом, в котором уже не осталось ни искры человеческого тепла, ни капли здравомыслия. В этих потухших глазах плескалось лишь отражение бесконечного ужаса, в который он погружался с каждым днём все глубже и глубже. Больше никаких чувств кроме страха и боли. Руки сами, против его воли, потянулись к старому, пыльному ящику, стоявшему в углу. Он знал, что там лежит. Знание это жгло изнутри, как раскаленное клеймо. Внутри, на старой, в местах с ржавчиной, ткани лежало сверло. Обычное, дешевое сверло, купленное в ближайшем строительном магазине. Но в его руках оно превращалось в орудие освобождения… он долго не решался, но это было единственным спасением. Он знал, что это безумие. Общество назвало бы это безумием. Врачи назвали бы это психозом. Но безумие — это когда ты шепчешь в пустую комнату бессмысленные фразы и отчаянно ждешь ответа, зная, что там никого нет. А это – логика, холодная и жестокая, но верная в его искаженной реальности. Череп – всего лишь кость. Мозг – всего лишь мясо, сложный механизм, давший сбой. А боль – всего лишь сигнал, дававший команду "стоп!", для того, чтобы выжить. Но для него ее можно было заглушить, выключить, забыть. Мне нужна дыра в черепе и тишина. Не тишина внешняя, тишина внутри, оглушающая пустота, которая поглотит весь этот непрекращающийся кошмар. С сумасшествием и посмеиваясь от безысходности, проговаривал он раз за разом, держа в руке сверло. Первый визг металла о кость, пронзительный и отвратительный, заставил его скулы судорожно сжаться, а тело пробила дрожь. Но он не остановился. Не сейчас. Я зашел слишком далеко, чтобы отступить. Каждый оборот сверла – глубже, ближе к центру, к той точке, где сходились все нити кошмара, где кричало оно, это древнее и злобное нечто, завладевшее его разумом и мешавшее жить спокойно. Кровь потекла по виску теплой струйкой, смешиваясь с потом. Он почти ничего не видел, но продолжал давить, невзирая на жгучую боль, разрывающую его голову. Щелчок. Металл прорвал кость, и сверло вошло внутрь. Тишина. Не та, что бывает в пустой комнате после ухода гостей. Не та, что наступает после выстрела, обрывающая жизнь. А настоящая. Глубокая, всепоглощающая, обволакивающая все его существо тишина. Боль ушла. Голоса стихли. Кошмары растворились. Пустота. Он улыбнулся. Слабая, безумная улыбка озарила его измученное и уставшее лицо. Он достиг цели. Он освободился. В его голове больше никого нет. А потом он услышал, как что-то по ту сторону черепа, в этой мертвой тишине пошевелилось. Не просто шевельнулось, а заскреблось, зашелестело, словно сотни маленьких лапок царапали кость изнутри. Тишина лопнула, как мыльный пузырь, уступая место новой, еще более жуткой какофонии. Теперь голоса звучали громче, яснее, и они шептали его имя. Кошмар вернулся. Он стал в разы ужаснее. Но теперь он был внутри, неотделим от его разума, и был готов вырваться наружу. Разве эта тишина, которая длилась не больше десяти секунд, стоила того?