Please, Don't Wake Me Up

      

1. Больница

      — Приходи ко мне после школы, Шиын-а.       Шиын не смог сдержать улыбку.       Он планировал удивить Сухо ужином в любом случае, но слышать искреннее волнение Сухо по телефону всегда заставляет его сердце трепетать. Сухо уже несколько раз упоминал, что скучает по бабушкиной стряпне, и, хотя он никогда не жалуется, Шиын думает, что он, должно быть, устал от больничной еды.       Он делает себе мысленную заметку приготовить что-нибудь для Сухо, как только того выпишут. А пока сойдет и соллонтан.       — Я буду в шесть тридцать.       Шиын почти уверен, что Сухо слышит, как он улыбается, но бодрое «Не могу дождаться» из динамика заставляет любое смущение исчезнуть.       Прошло три недели с тех пор, как Сухо проснулся, а Шиын до сих пор не привык к волнению, которое он испытывал, слыша его голос, или к тому, как болят его кости при виде того. Возвращение Сухо ощущается как возвращение домой после долгого путешествия, наслаждение близостью и привычностью собственной кровати. Шиын больше не плачет так много – по крайней мере, не перед Сухо, но он все еще чувствует себя сверхчувствительным, чрезвычайно чутким к каждому его вздоху. Сухо никогда не отчитывает его, каким бы начальственным он ни становился.       Шиын никогда не спал так хорошо, что одного взгляда на его отдохнувшее лицо было достаточно для того, чтобы его мать перестала заставлять его посещать хагвон после школы вместо того, чтобы отправиться прямиком в больницу.       Но не каждый день проходит хорошо.       Шиыну до сих пор снятся кошмары — сны, в которых Сухо навсегда остается в коме — где он просыпается весь в поту, рыдая в темноте своей комнаты, когда его нет в больнице. Но Сухо всегда отвечает на его звонки, сонно бормоча, оставаясь на линии, пока Шиын снова не засыпает, убаюканный его тихим дыханием.       Физиотерапия Сухо изматывает его. Он никогда не жалуется, продираясь через нее с рвением, которое вселяет оптимизм в врачей. Но Шиын знает лучше. Достаточно одного взгляда, чтобы уловить пустой взгляд в глазах Сухо после тяжелой сессии, то, как он морщится, когда ловит свое отражение, или как он шепчет сомнения – сможет ли он когда-нибудь снова бегать по ночам.       Дорога к выздоровлению длинна — физическая для Сухо и психологическая для Шиына — и пробуждение Сухо не исправило всё волшебным образом. Но они есть друг у друга. Шиын не посмеет просить большего.       — Хочешь пойти куда-нибудь после школы? — спрашивает Хёнтак, плюхнувшись на стул рядом с ним.       Шиын молча качает головой и кладет телефон.       — Значит, сегодня день Сухо, — со знанием дела напевает Хумин. Он ухмыляется, наклоняясь вперед, с зависшей в воздухе рукой. — Такое ощущение, что мы разделяем над тобой опеку.       Шиын невозмутим:       — Если ты тронешь мои волосы, я тебя убью.       — Быстрее! Джунтэ-а, прячь все ручки, — театрально выдыхает Хумин, откидываясь назад и прижимая руку ко лбу, словно падая в обморок.       — Скучаю по тем временам, когда ты считал меня психом.       — О, мы все еще думаем, что ты псих, — пожимает плечами Хёнтак. — Ты просто мешаешь нам воспринимать тебя всерьез теперь, когда мы знаем, что ты весь мягкий внутри.       — Я не мягкий.       — Конечно, эмо-принцесса.       Хумин смеется, слишком громко для класса, — но он, опять же, редко бывает тихим — а Шиын вздыхает, опускаясь на свое место. Он не может вспомнить, почему он когда-либо считал, что иметь друзей — это хорошая идея. Никто не мог вывести его из себя, когда он был один, а теперь одного упоминания Сухо достаточно, чтобы он начал кусаться.       Он бросает взгляд на Джунтэ, почти ожидая, что тот защитит его, как он обычно делает, когда Хумин и Хёнтак нападают на него, но парень лишь пожимает плечами.       — Извини, Шиын-а. Мне кажется, ты не видел себя, разговаривающим с Сухо, со стороны.       — Или смотрящим на него, — добавляет Хумин с усмешкой.       — Или даже просто думающим о нем, — беспомощно говорит Хёнтак.       Шиын закрывает учебник, отказываясь от решения своих переменных. Они слишком отвлекают.       — Я вас всех ненавижу.       — Может быть, — пожимает плечами Хумин. — Но знаешь, кого ты не ненавидишь? Су…       Учитель заходит в класс, прерывая поддразнивания Хумина и предотвращая вполне реальный план Шиына столкнуть его со стула и сделать так, чтобы это выглядело как несчастный случай. Он прячет тайную улыбку и смотрит на часы. Еще один час занятий, и он отправится к Сухо.       Он думает о взгляде Сухо, когда тот увидит соллонтан, и—       — Все еще улыбаешься, — шепчет Джунтэ, веселясь.       Шиын закатывает глаза и заставляет себя сосредоточиться на уроке, хотя беспокойство так и гудит под кожей. Но ничто не может помочь этому — не тогда, когда теплый и улыбающийся Сухо ждет его за много миль отсюда.       Когда учитель отпускает их, Шиын чуть не вскакивает со стула.       Он не выбегает в коридор и не вылетает бегом из школы (ему нужно поддерживать репутацию), но если он идет быстрее обычного, чтобы успеть на ранний автобус и забрать суп, который так любит Сухо, на рынке, то это никого не касается.       К шести пятидесяти он стоит перед дверью больницы Сухо, с теплой сумкой в ​​руке и колотящимся в груди сердцем. Мягкое тепло расцветает внутри него при одной мысли о том, что Сухо ждет прямо за ней.       Шиын входит в комнату, и Сухо здесь, сидит в своей инвалидной коляске. Он в спортивных штанах и серой толстовке с капюшоном, выглядит несправедливо хорошо — на его лице ослепительная улыбка, а выбившийся локон упрямо цепляется за лоб.       — Шиын-а, — выдыхает Сухо.       Шиын широко улыбается, пинком захлопывая за собой дверь. Он осторожно ставит суп, бросает школьную сумку на пол и стягивает толстовку с капюшоном, обнажая серую рубашку под ней. В комнате тепло — Сухо легко мерзнет, ​​когда устает, — и Шиын аккуратно складывает одежду на стуле.       Когда он оборачивается, Сухо смотрит на него, и его губы лениво дергаются в улыбке.       — Иди сюда. Мне нужно тебе кое-что показать.       Шиын приближается на дюйм, его колени слабеют, когда он сокращает расстояние между ними. Сухо откидывает голову назад, чтобы встретиться с ним взглядом, и протягивает руку ладонью вверх, ожидая.       Шиын никогда не мог ему отказать ни в чем — сегодня не исключение. Он скользит пальцами в пальцы Сухо, обхватывая теплую кожу, пока их руки сцепляются.       На мгновение Шиын забывает, как дышать.       Затем Сухо тянет, другой рукой отталкиваясь от ручек инвалидной коляски. Медленно, мучительно он поднимается, чтобы встать. Его колени трясутся, и он морщится, но его улыбка ярче солнца, даже несмотря на боль.       Шиын отреагировал, не задумываясь, крепко сжав Сухо за талию, фиксируя хватку.       — Ты… — Шиын с трудом сглатывает. — Ты стоишь.       — Я – да, — смеется Сухо, затаив дыхание.       Он опирается на Шиына для равновесия, и эта близость крадет воздух из лёгких. Он должен был привыкнуть к тому, что Сухо был тактильным — в этом нет ничего нового — но никогда раньше это не чувствовалось подобным образом. Так необходимо. Так срочно — словно живёшь взаймы.       Шиын наслаждается теплом Сухо, впитывая каждую деталь его лица — от морщинок вокруг глаз до едва заметного шрама на подбородке.       — Я так горжусь тобой, — выдыхает Шиын.       Он имеет это в виду. Каждое слово.       Восстановление дается нелегко, и он безумно гордится Сухо за то, что он прорвался вперед и не сдался. Видеть его стоящим — это чудо, ослабляющее глубоко укоренившийся страх, что Сухо никогда не станет лучше. Они уже так далеко зашли, и Шиын вечно благодарен за то, что он рядом с Сухо на каждом шагу.       — Я знаю, что мне еще предстоит долгий путь, — говорит Сухо немного застенчиво. — Но… я снова начинаю чувствовать себя прежним собой. Однажды, может быть, я верну его.       Шиын не говорит Сухо, что будет любить его даже в руинах. Что он заслуживает того, чтобы его любили даже в развалинах.       Вместо этого он выдавливает тихое:       — Не знаю. Этот Сухо тоже довольно хорош.       Ответная ухмылка Сухо широкая и ослепительная, поглощающая все его лицо. На него почти больно смотреть. Грудь Шиына слишком сдавлена. Там есть голод, потребность прикоснуться, прижаться, заползти куда-то под ребра Сухо и никогда не отпускать.       — Тебе… тебе больно, когда тебя кто-то касается? — выпаливает он надломившимся голосом.       Сухо хмурится в замешательстве, выглядя таким умилительно озадаченным, что Шиын почти смеется.       — Нет. Только когда я стою слишком долго. Почему—       Шиын не думает — он просто движется.       Он отпускает руку Сухо и обхватывает его талию обеими руками, притягивая его к себе, пока их тела не сталкиваются. Он чувствует каждую деталь Сухо: дрожащие мышцы, прерывистое дыхание, неистовое биение его сердца.       Сухо издает мягкий, надломленный звук, растворяясь в Шиыне, словно он возвращается домой.       Шиын поднимает одну руку, обхватывая затылок Сухо — пальцы запутываются в мягких волосах.       Сухо зарывается лицом в шею Шиына с дрожащим дыханием, и его жар прожигает кожу там насквозь. Его нос касается чувствительной кожи под челюстью, холодной и нежной, и рука Шиына сжимается вокруг слишком тонкой талии Сухо.       Он чувствует, как движется грудная клетка Сухо с каждым дрожащим вдохом, как слабо дрожат его ноги, и Шиын чувствует, что он вот-вот разобьется, — это слишком хорошо напоминает ему о том, как он изголодался по прикосновениям.       — Это... это нормально? — шепчет Шиын, боясь переступить черту.       Сухо вдыхает его, сжимая руками рубашку Шиына сзади.       — Шиын-а, — говорит он срывающимся голосом, — если ты отпустишь, я развалюсь на части.       Шиын закрывает глаза, притягивая Сухо ещё ближе.       — Потому что ты не можешь стоять самостоятельно? — пытается пошутить он, голос слишком хриплый, чтобы звучать непринужденно.       Смех Сухо грохочет у него на груди, низкий и вибрирующий.       — Ты идиот, — говорит он ласково, и это звучит как «спасибо», «не отпускай» и «пожалуйста, оставайся».       Рука Шиына скользит под воротник Сухо, почти не желая этого, кончики пальцев касаются голой кожи. Он чувствует, а не слышит, резкий, прерывистый вдох Сухо у своего горла.       Шиын — человек науки прежде всего. Только ради сбора данных его пальцы погружаются глубже, подушечки их скользят по гладкой, головокружительно теплой коже на спине Сухо.       Сухо вздрагивает, руки сжимаются вокруг Шиына, пока между ними не остается места. Их бедра сталкиваются, невинно, но каким-то образом разрушительно, посылая электрический разряд через тело Шиына.       Дыхание Сухо прерывается, словно он собирается что-то сказать, когда тихий стук в дверь заставляет их обоих вздрогнуть.       Шиын отстраняется, тут же скучая по весу Сухо. Он не отпускает его — не полностью — удерживая одну руку на талии Сухо, пока тот не обретет равновесие. Он почти уверен, что медсестра их все равно видела.       Он определенно должен быть умерщвленным, он и есть. Но, что еще важнее, теперь он чувствует себя опустошенным, снова жаждущим этой близости, как человек, что умирает от голода или тонет в море.       Медсестра смотрит на них с понимающей улыбкой, ничего не говоря, просто помогает Сухо сесть обратно в инвалидное кресло и снимает жизненные показатели.       Шиын отступает, отступая к креслу у кровати. Его сердце колотится так болезненно громко, что он уверен, что все в комнате его слышат.       Когда он осмеливается поднять глаза, Сухо наблюдает за ним.       Глаза темные. Полные решимости.       Щеки Шиына горят, но он удерживает взгляд Сухо, не в силах оторвать глаз. Он задается вопросом, отражается ли тоска, которую он видит в них, на его собственном лице. Должно быть, улыбка медсестры становится шире, потому что та смотрит на него.       — Через секунду я оставлю вас, Сухо-сси. А потом ты и твой... друг сможете насладиться ужином.       Шиын опускает голову, смущенный, а Сухо просто смеется себе под нос. Они смотрят, как она уходит, прежде чем Сухо поворачивается к сумке с едой, с нежной улыбкой на губах.       — Соллонтан, — говорит Шиын, слабо размахивая пакетом.       Сухо сияет.       Добросердечно, — нежно бормочет он. Затем добавляет, похлопывая себя по животу, — Живей. Я умираю с голоду.       Шиын беспомощно улыбается и направляется обратно к нему, не в силах противиться тяге.                     

2. Школа

      Шиын вздыхает и смотрит вперед, выходя из школы, при этом шаркая ногами. Его друзья все еще позади: у них свои планы. Сегодня день Сухо — или, по крайней мере, так должно было быть — но ранее Шиын получил сообщение, в котором говорилось, что ему не стоит приходить.       | Рейнчек, увидимся завтра? :)       Его первой реакцией было забеспокоиться. Но Сухо быстро заверил его, что он в полном порядке.       Его второй реакцией было фырканье, пыхтение и вздох раздражения. Он с ужасом понял, что хандрит. Он никогда раньше не был тем, кто хандрит, но, похоже, Сухо действительно хорошо умел вызывать новые эмоции, которые Шиын даже не знал, что может чувствовать.       Шиыну не нравится хандрить. Это отвлекает и, честно говоря, бесполезно. Надутые губы и драматизм не заставят Сухо написать Шиыну, чтобы он приехал или волшебным образом появился перед ним.       Он волочит ноги, не желая идти домой. Его мать уехала в командировку, и он не хочет возвращаться в холодный, пустой дом. Не тогда, когда ему обещали смех и улыбки Сухо. Но он также не хочет тусоваться с друзьями. Он знает, что весь день был занудой, и он хочет, чтобы они наслаждались своей прогулкой, а не тратили ее на бесплодные попытки поднять ему настроение.       Шиын добирается до подземного перехода, и его накрывает волна ностальгии, когда взгляд падает на тэг Хумина на стене.       Он помнит, как был готов позволить Хёнтаку ударить его, пока тот не упомянул Сухо. Как они сражались, прежде чем встать на сторону Хёмана и его бойцовских собак. Он помнит, как проиграл, а Хумин спас их. Нелепость того, что Хумин включил музыку в качестве саундтрека к своему бою, до сих пор сбивает его с толку.       Вероятно, именно здесь все и началось — их дружба. Затем последовали попытки подружиться с Шиыном, который медленно ослабил бдительность, впустив их. Как было больно видеть в них Сухо, служащего лишь болезненным напоминанием о его отсутствии.       Прошел месяц с тех пор, как Сухо проснулся, и Шиын не может не скучать по нему постоянно. Это странная тоска — что-то, что терзает его, даже когда Сухо рядом с ним. Неудовлетворенный голод постоянно скручивает его внутренности, и Шиын не знает, как его утолить. Он не позволяет себе думать об этом, хотя Сухо делает это очень трудным. Теперь, когда он может стоять, он всегда обнимает Шиына на приветствие и прощание, задерживаясь немного дольше, когда они остаются вдвоем.       Он скучает по Сухо, и не в первый раз с тех пор, как получил его сообщение, драматично вздыхает. Он хотел бы, чтобы Сухо—       Сухо, который прислонился к стене в подземном переходе. Его руки небрежно скрещены, и он улыбается.       — Почему лицо грустное, Шиын-ни?       Шиын останавливается на месте. Он оглядывается через плечо, но они одни. Никто не может сказать ему, скучает ли он по Сухо так сильно, что у него начинаются галлюцинации. Он трёт глаза, но Сухо всё ещё здесь, забавляется       Шиын подбегает к нему, сокращая расстояние между ними, и поднимает руку к груди Сухо. Сердцебиение пульсирует под его пальцами в знакомом ритме.       Настоящий.       — Я здесь, — тихо выдыхает Сухо.       Шиын отпускает, но Сухо хватает его руку, прежде чем она достигает его бока. Его прохладные пальцы обхватывают его запястье, большой палец упирается в пульс Шиына, словно он тоже проверяет, настоящий ли Шиын.       — Как так… я думал, что ты… — говорит Шиын, слова смешиваются.       — Я хотел сделать тебе сюрприз, — смущённо улыбается Сухо. — Меня выписали сегодня.       Чувство привязанности расцветает в его груди, когда он встречается взглядом с яркими глазами Сухо.       — Тебя выписали? — шепчет Шиын, голос дрожит, когда его охватывает беспокойство. — С тобой всё в порядке? Тебе вообще нужно быть на ногах? Или одному? Ты—       Сухо нежно улыбается, слегка наклонив голову набок. Его большой палец гладит мягкую кожу тыльной стороны запястья Шиына.       — Я в порядке, Шиын-а. Врачи сказали, что я готов. Мне придется регулярно приходить на осмотры, но в остальном я могу вернуться домой.       Сухо откидывается к стене, случайно дергая Шиына за запястье и притягивая его ближе.       — Не могу дождаться, когда лягу спать на своей собственной кровати, — стонет он.       Это кажется сюрреалистичным, что Сухо здесь. И за пределами больницы, и в Инчане.       Когда Шиын навещал его: в его больничной палате или в саду, это было почти как сон наяву. Как будто Сухо был плодом его воображения, творением Шиына. Кем-то, кого он бы часами вырезал, вылепливая из глины мягкий изгиб губ Сухо.       Но теперь он здесь, снаружи, и это кажется слишком реальным. Ощущение окончания войны, возвращение солдата домой. Глубокая уверенность, что с Сухо все будет в порядке.       Шиын не может не просканировать тело Сухо, выискивая любое напряжение, любые признаки того, что Сухо, возможно, нужно сесть. Он знает, что он был нестерпимым в последние недели. Сухо силен, и Шиын должен отдать ему больше должного, но он не может не беспокоиться.       Беспокойство — еще одна эмоция, которую он открыл после встречи с Сухо. Это кажется ужасно странным: благополучие Сухо терзает его разум — почти как если бы его сердце было вне его тела.       — Я все еще не могу ходить на большие расстояния. Но автобусная остановка в минуте ходьбы, — тихо говорит Сухо, пытаясь встретиться взглядом с Шиыном. — Я бы не стал рисковать, Шиын-а, клянусь. Не тогда, когда у меня есть ты, к которому я могу вернуться.       Шиын, не задумываясь, приближается на несколько дюймов, встречаясь взглядом с Сухо, вдыхая знакомый аромат ванили. Его внутренности скручиваются от честности в голосе Сухо, от того, насколько он готов быть уязвимым.       Шиын задается вопросом, единственный ли он, кто боится. Если Сухо легче дотянуться до него, показать, что он заботится. Может быть, в глубине души Сухо хочет, чтобы Шиын был более открытым, менее замкнутым — менее самим собой.       Шиын оглядывается. Они на открытом пространстве: любой может их увидеть. Он не может обнять Сухо, как бы сильно он этого ни хотел.       Каким-то образом он думает, что Сухо знает. Когда Сухо улыбается ему, задерживаясь на том, как смягчается взгляд Шиына, его глаза морщатся, как будто он видит его насквозь. Иногда Шиын забывает, насколько они настроены друг на друга — как им порой даже не нужны слова.       Сухо, кажется, не так уж и беспокоится о том, что бы быть пойманным. Он не заходит так далеко, чтобы обнять его, но все равно приближается на дюйм, отпуская руку Шиына, чтобы коснуться его плеча с напускной обеспокоенностью.       — Йа... Разве у школы Инчан нет никаких стандартов? — ворчит он с напускной серьезностью. — Посмотри на свой галстук. Весь перекручен.       Сухо медленно тянется, намеренно избегая глаз Шиына. Его пальцы смыкаются вокруг галстука, слегка касаясь кожи на шее, когда он его поправляет.       Дыхание Шиына прерывается.       Затем Сухо в качестве эксперимента дергает Шиына за галстук.       Губы Шиына приоткрываются от удивления, и на мгновение глаза Сухо опускаются к его рту.       Он снова тянет, и сдавленный звук вырывается из горла Шиына, когда пальцы Сухо скользят вверх по его шее, осторожно сжимая ее. Шиын резко вдыхает — сокрушительный звук — и Сухо ухмыляется.       Предатель наклоняется вперед, касаясь губами уха Шиына.       — Интересно, — шепчет он.       Затем он отстраняется, плавно и небрежно, как будто ничего не произошло.       Через секунду — едва Шиыну хватило времени, чтобы прийти в себя — появляется Хумин, обхватив Хёнтака за плечи.       — Шиын-а! Сухо-сси! — весело кричит он.       Шиын неловко кашляет, отступая назад, чтобы увеличить расстояние между собой и злорадствующим Сухо. Он толкает Сухо локтем в ребра, чтобы стереть ухмылку с его лица — недостаточно сильно, чтобы причинить боль, слишком нежно — но Сухо все равно жалуется:       — Не могу поверить, что ты только что меня ударил. Я восстанавливаюсь после комы, знаешь ли, — надувает он губы, слишком розовые для здравомыслия Шиына.       — И я сделаю это снова, если ты не будешь вести себя должным образом, — шепчет ему Шиын, заставляя себя улыбнуться, когда он встречается глазами с Хёнтаком.       Сухо пожимает плечами и наклоняется ровно настолько, чтобы прошептать:       — Как хочешь, детка.       Как раз в тот момент, когда приходят Хумин и Хёнтак.       Шиын издаёт (ещё один) сдавленный звук и смотрит в землю, взволнованный, молясь, чтобы на его лице ничего не отразилось.       Он заставляет себя не выражать эмоции, наблюдая, как Сухо приветствует своих друзей.       — Где Джунтэ? — спрашивает Шиын немного грубым голосом.       — На приёме у врача. Ты бы знал, если бы слушал хоть что-то, что мы говорили сегодня, — сухо говорит Хёнтак.       —Я...       Шиын начинает насмехаться, но Хёнтак прав. Он едва помнит тему сегодняшних уроков.       — Будь вежливым, — говорит Хумин, слегка хлопая его по руке. — Он был занят хандрой. Не может делать и то, и другое.       Сухо фыркает, даже не пытаясь скрыть свою радость.       — Ты теперь хандришь? — он дразнится.       — Заткнись, — бормочет Шиын.       Он ненавидит их всех.       — Мило, — ухмыляется Сухо, взъерошив волосы Шиына.       Хёнтак и Хумин смотрят. Шиын отводит взгляд.       Он знает, что они ждут, что он скажет Сухо. В конце концов, он фактически угрожает любому, кто его коснётся.       Они не могут знать, что его политика «никаких прикосновений» не распространяется на Сухо. Наоборот, он более чем приветствует это.       Шиын почти улыбается, представляя их лица, если они когда-нибудь узнают.       Вместо этого он для пущей убедительности смотрит на Хумина, но тот лишь приподнимает невыразительную бровь и поворачивается к Сухо.       — Итак, мой дорогой Сухо-сси, — восклицает Хумин, хлопая себя по бёдрам. — Тебя выписали, я вижу?       Сухо улыбается, его губы изгибаются так, как это было так знакомо Шиыну.       — Шиынни сказал, что мы поладим. Поэтому я умолял их отпустить меня, Хумин-сси, — сладко говорит он.       Шиын закатывает глаза, когда Хумин громко восклицает, заявляя, что ему уже нравится Сухо.       Как бы он ни хотел, чтобы они поладили, вместе они будут невыносимыми.       — Да. Я думал, вы могли бы сблизиться, отстойно играя в бильярд, — невозмутимо говорит Шиын.       И Хумин, и Сухо одновременно ахают — возмущённое «Йа!» заставляет Хёнтака фыркнуть.       Сухо тыкает Шиына в щеку, и Шиын испытывает ребяческий импульс укусить его. Он, конечно, этого не делает.       — Я не отстой в бильярде. Очевидно, я просто позволяю тебе победить, — самодовольно говорит Сухо.       — Если это поможет тебе лучше спать по ночам, — парирует Шиын, невольно улыбаясь.       Сухо надувает губы, и улыбка Шиына только становится шире.       — Хочешь потусоваться с нами? — предлагает Хёнтак. — Мы направляемся в игровой зал.       Улыбка Сухо слегка дрогнула. Он опустил взгляд на свои ноги, и его плечи опустились.       Прежде чем он успел что-либо сказать, Шиын коротко сжал его плечо. Игнорируя удивленные взгляды друзей на то, что Шиын инициировал физический контакт, он осторожно снял сумку Сухо с его плеч.       — В следующий раз, — просто говорит Шиын. — Мы поедем к его бабушке.       Сухо бросает на него благодарный взгляд, и Шиын скрывает улыбку.       Они направляются к автобусной остановке, переходя на медленный и размеренный темп, чтобы Сухо не слишком напрягался. Шиын смотрит на Хёнтака и Хумина, готовый откусить им голову, если они что-нибудь скажут, но они только подстраиваются под его темп.       Они вступают в легкую дискуссию — Шиын не особо вмешивается: он довольствуется тем, что слушает, просто смотрит.       Может быть, он слишком пристально смотрит, но ничего не может с собой поделать.       Когда через некоторое время Сухо морщится, Шиын останавливает всех, не говоря ни слова. Он опускается, делая вид, что завязывает шнурок, и украдкой поглядывает на Сухо, чтобы проверить его.       Когда он убеждается, что с ним все в порядке, он выпрямляется и продолжает идти.       Время от времени Сухо прислоняется к нему, касаясь рукой Шиына: их пальцы слегка задевают друг друга.       Шиын смотрит вперед, борясь с улыбкой, и тепло медленно расцветает в его груди.       

      

      

3. Ресторан

      Шиын не говорит Сухо, что он специально выбрал менее посещаемый ресторан.       Он проходил мимо него накануне, заметив лишь несколько семей внутри, тусклый свет и слабую музыку, что не вызовет у Сухо головной боли.       Прошло два месяца с тех пор, как Сухо проснулся. По словам врачей, у него все более чем хорошо. Теперь он может ходить на большие расстояния, выбираться на небольшие прогулки, которые теперь нравятся ему еще больше после месяцев, проведенных взаперти. Его тело не болит так сильно, и он медленно набирает вес — как благодаря домашней еде, так и строгому режиму упражнений, которому он следует для восстановления мышц.       Но Сухо все еще быстро устает, особенно после тяжелого дня физиотерапии. Яркий свет или громкие звуки вызывают у него головную боль, которая заставляет его сворачиваться в постели, с задернутыми шторами, пока боль не утихнет.       Иногда, когда Шиын навещает Сухо дома, они даже не разговаривают —просто сидят вместе, довольные тишиной.       Шиын хотел бы сделать больше, даже взять на себя боль. Он ненавидит видеть страдания Сухо.       Он борется с желанием спрятать его, защитить от внешнего мира. Теперь становится легче не тянуться за ручкой, которую он носит в кармане, когда они проходят мимо группы наглых старшеклассников, но импульс все еще там, отдается жаром под ребрами.       И, конечно, Сухо всегда это видит. Но он никогда не говорит Шиыну не беспокоиться. Вместо этого он осторожно отрывает руку Шиына от ручки, задерживая прикосновение пальцев, прежде чем отпустить.       В конце концов, они все еще на людях.       Упомянутая рука на мгновение сжимает его колено, возвращая его к реальности. Шиын не заметил, что он отключился. Он моргает и встречается взглядом с глазами Сухо — теплыми, но с оттенком беспокойства.       Джунтэ все еще смеется, увлеченный оживленным пересказом Сухо чего-то, что Шиын не совсем уловил.       Сейчас вечер пятницы, и пока Хёнтак и Хумин остались на баскетбольный матч, Шиын, Сухо и Джунтэ пошли поесть, празднуя конец недели.       В ресторане смутно пахнет чесноком и помидорами. Их стол, слегка поцарапанный, из темного дерева, заставлен множеством тарелок. Тарелка Шиына, все еще почти полная, имеет сколы.       Телефон Джунтэ вибрирует на столе. Один взгляд на имя вызывающего абонента, и он встает.       — Мама звонит. Скоро вернусь, — говорит он с полным ртом еды.       Это напоминает Шиыну о Сухо.       Он наблюдает, как Джунтэ идет к выходу из ресторана, выскальзывая наружу со звоном колокольчиков.       И вот так Шиын и Сухо остаются одни.       Рука Сухо все еще лежит на колене — в ресторане достаточно темно, чтобы никто не заметил. Тепло просачивается сквозь ткань его униформы, одновременно заземляя и нервируя.       — Что случилось? — тихо спрашивает Сухо, удерживая его взгляд.       Шиын вздыхает, откидывая голову назад к стене. Он не знает, как поговорить с Сухо о том, что он с трудом может выразить словами. Он не хочет портить настроение.       Они много говорили после того, как Сухо проснулся. О коме. О том, что было после. И до этого тоже. О старшей школе Инчана — как Шиын пытался не бороться, как у него не было выбора. О Союзе и о том, как они упорно боролись за свою школу.       Но не о Бомсоке.       Бомсок был единственным, кого они не коснулись.       — Что бы это ни было, ты можешь мне рассказать, — мягко говорит Сухо. — Не оставайся наедине со своими мыслями.       Взгляд Шиына скользит к фигуре Джунтэ снаружи, к брошенной школьной сумке, лежащей рядом с пустым сиденьем, к наполовину съеденным тарелкам перед ним.       — Иногда Джунтэ напоминает мне его, — шепотом признается Шиын.       Сухо не отвечает. Он убирает руку с колена Шиына, чтобы налить себе стакан воды, и выглядит почти невозмутимым. Но Шиын знает лучше.       Он видит напряженную линию плеч Сухо, то, как сжимается его челюсть и легкую дрожь в руках, когда он ставит кувшин.       — Я знаю, что это несправедливо, — бормочет Шиын. — Но я вижу так много от него в Джунтэ. Прежнего его.       Очки и застенчивость. Помощь хулиганам, а затем признание Шиыну. Восхищение в его глазах, когда он наблюдает за спаррингом Хумина и Хёнтака.       Но в Джунтэ нет насилия. Никакого закипающего гнева под кожей, готового взорваться.       Он не Бомсок.       — Когда мы начали тусоваться, я всегда был начеку, — признается Шиын. — Я никогда не знал, когда что-то пошло не так с ним, но с Джунтэ… Я думал, что, если увижу знаки раньше, то, может быть, на этот раз смогу это остановить.       Он сглатывает.       Ему не хватает руки Сухо, которая привязывала его к настоящему. Ощутимое напоминание о том, что он здесь, настоящий, в настоящем.       — Теперь я доверяю ему, — тихо говорит Шиын. — Джунтэ хорош. Но сидеть здесь, втроем... это навеяло воспоминания.       Долгая пауза.       — Мне жаль, — наконец говорит Сухо тихим голосом.       — Не надо, — говорит Шиын. — Это не твоя вина.       — Я знаю, — вздыхает Сухо, проводя рукой по волосам. — Я тоже не думаю, что это был Бомсок.       Дыхание Шиына прерывается при звуке его имени.       — Я столько времени провел, злясь на него, — говорит Сухо, его голос сдавлен горем. — И да, он несет ответственность за то, что сделал, и я надеюсь, что он пронесет это с собой навсегда. Но… я думаю, ему нужна была помощь. Больше, чем мы могли бы ему оказать.       Сухо смотрит на стол, сжимая руки в кулаки.       — В то время я не мог этого видеть. Насколько он страдал. И, может быть, — может быть, если бы я был более терпеливым, более добрым — я не знаю.       — Это ничего бы не изменило, — мягко отвечает Шиын. — Он был слишком не уверен в себе, чтобы поверить, что мы заботимся о нем. Что бы мы ни делали, он бы обернулся против нас.       Осознание того, что он имеет в виду каждое свое слово, охватило его. Несмотря на то, как часто он хотел бы повернуть время вспять — не дать Сухо пострадать, побежать за Сухо в тот день и не дать Бомсоку позвонить Уёну — теперь он понимает. Всё всегда должно было развернуться именно так.       Это облегчает чувство вины, которое он носит. Совсем немного.       — Как думаешь, он знает? — тихо говорит Сухо. — Что я очнулся, я имею в виду.       Шиын выдыхает:       — Нет. Я думаю, его отец будет использовать тебя как урок. Что-то, что будет висеть тяжким грузом над ним вечно.       Под столом рука Сухо находит его руку, их пальцы крепко переплетаются.       — Я думаю, — выдыхает Сухо, голос слегка дрожит, — что однажды… я хотел бы поговорить о нём.       Шиын знает, что он имеет в виду. Он тоже на это надеется. Что однажды они смогут оглянуться назад, не будучи подавленными горем. Вспомнить хорошие стороны Бомсока, не испытывая такой сильной боли.       Сухо сжимает его руку один раз, затем отпускает.       Его плечи немного расслабляются, и, когда он снова заговаривает, бодрость в голосе уже не такая натянутая.       — В любом случае, как прошел твой день?       Шиын берет кусочек, голос тихий:        — Как обычно. Обед был хорош. Тебе бы понравилось.       —Не могу поверить, что ты закончишь обучение всего через несколько месяцев, а я застряну в старшей школе, — шутит Сухо легкомысленно.       — Я даже не знаю, что буду делать в следующем году, — говорит Шиын, пожимая плечами. — Так что, кто знает, я могу специально провалить экзамены, чтобы быть с тобой.       — Лжец, — ласково говорит Сухо, яркий смех сотрясает его плечи. — Ты любишь меня, но не настолько.       Шиын мягко улыбается звуку.       — Нет, не люблю. Но я все равно останусь в Сеуле.       С тобой.       Кончики ушей Сухо краснеют от намека. Он не пытается убедить Шиына посмотреть другие школы за пределами Сеула — Шиын в любом случае не стал бы этого рассматривать.       Вместо этого он хватает палочки для еды и берет кусок мяса с гриля в центре стола.       — Вот, ты почти ничего не ел, — говорит он небрежно, поднося мясо ко рту Шиына.       Он жестом показывает Шиыну, чтобы тот съел его, наклонив голову. Шиын закатывает глаза, но всё равно ест. Мясо во рту, тёплое и пикантное, заставляет его осознать, насколько он был голоден.       Он тщательно жуёт, пока Сухо хватает ещё один кусок, сдержанно улыбаясь.       — Планируешь накормить меня всей едой? — су́хо спрашивает Шиын.       Сухо усмехается, голосом, полным любви, когда говорит:       — Может быть. Кто-то же должен это сделать, раз ты ничего не ешь.       — Тогда дай мне немного дамплингов, — говорит Шиын с фальшивой настойчивостью.       — Да, сэр, — смеётся Сухо, протягивая руку к тарелке.       Они оба хихикают, когда Сухо несколько раз промахивается мимо рта Шиына, и его переполняет нежность. Он с обожанием смотрит на ямочки на щеках Сухо, на то, как его глаза морщатся в уголках, и на едва виднеющийся ряд зубов, показывающихся, когда он смеётся, запрокинув голову назад.       Они погружаются в уютную тишину, Сухо время от времени кормит его, пока Шиын жарит мясо на гриле.       Это не первый раз, когда они с Сухо едят одни. В конце концов, когда Шиын навещал его в больнице, они в основном были вдвоем.       Но это ощущается как-то по-другому. Они привыкли заказывать еду на вынос или есть у Сухо дома с его бабушкой. Теперь, в приглушенном свете ресторана, когда на заднем плане тихо играет песня о любви из популярной дорамы, а Джунтэ все еще разговаривает по телефону снаружи, это кажется почти интимным. Даже домашним, когда они передают друг другу все, что нужно, не говоря ни слова.       Это заставляет Шиына хотеть большего. Больше ужинов в ресторанах и наслаждения уединением темного угла. Больше вечеров у Шиына, только они вдвоем. В конце концов, Шиын так и не приготовил ничего для Сухо. Он хочет больше того, что ощущается почти как свидание.       И было бы легко сделать это таковым. Протянуть руку. Поднести большой палец к уголку рта Сухо, чтобы стереть соус, запачкавший его нижнюю губу. Задержаться, превратив жест в ласку, поглаживая пальцами резкую линию челюсти.       Может быть, его должно напугать, как легко будет пересечь черту — ту, вокруг которой они ходят на цыпочках уже некоторое время.       Но Сухо слишком похож на дом, чтобы Шиын не осознавал, что в конце концов они окажутся здесь. Это вопрос времени, думает он. Время, когда он сомневался, что Сухо не ответит ему взаимностью, давно прошло.       Он не знает, любовь ли это. Все, что он знает — это то, что Сухо заставляет его чувствовать себя в безопасности — роскошь, которую Шиын считал непозволительной.       С Сухо так легко потерять бдительность. Не просчитывать все, не притворяться холодным и сильным, потому что Сухо не ждет этого.       Шиын все еще думает, что Сухо заслуживает лучшего, чем он. Но он начинает понимать, что тот не хочет лучшего. Он хочет кривых улыбок и несовершенств.       Словно почувствовав его мысли, глаза Сухо смягчаются, когда он смотрит на Шиына.       — Мы должны делать это чаще, — выдыхает Шиын.       — Тусоваться с твоими друзьями? — Сухо спрашивает, хотя эта группа теперь принадлежит ему так же, как и Шиыну.       — Нет. Ты и я.       Мягкая улыбка, расцветающая на лице Сухо, лишает Шиына дыхания, заставляя его сердце колотиться, когда Сухо отвечает:       — С удовольствием.       Дверь открывается со звоном, но Шиын не оборачивается.       Джунтэ садится в кресло, его волосы взъерошены ветром, и только тогда Шиын отводит взгляд. Он отодвигает кусок мяса на гриле и поворачивается к нему.       — Все в порядке? — спрашивает он Джунтэ.       — Ей нужна была помощь с кое–чем, — объясняет Джунтэ. — Все хорошо.       — Давай же, еда остывает, — говорит Сухо.       Шиын улыбается.       Да, все хорошо.       

      

      

4. Спальня Сухо

      — Съешь еще, Шиын-а.       Бабушка Сухо протягивает ему еще одну тарелку, и Шиын обменивается с Сухо удивленным взглядом, уже с полным ртом.       В гостиной царит божественный запах: его бабушка готовит так же вкусно, как всегда. Это школьный вечер, и Шиын знает, что разумнее было бы пойти домой сразу. Но он сдался без всякого давления, согласившись через несколько секунд после того, как Сухо предложил ему зайти.       Прошло три месяца с тех пор, как Сухо вышел из комы. Врачи сказали, что любые неврологические повреждения уже проявились бы, и, за исключением единичных головных болей, мозг Сухо совершенно здоров — небольшое чудо.       Его тело тоже становится сильнее, и выносливость растет с каждым днем. Возможность ходить на большие расстояния позволила Сухо начать посещать подготовительные занятия во второй половине дня. Он готовится к экзамену в конце лета, который позволит ему перейти сразу в последний класс, а не тратить еще один год.       Он и Сухо видятся почти каждый день, и наблюдение за его успехами снимает напряжение, от которого Шиын до сих пор не научился избавляться. Он хорошо спит по ночам, больше не паникует, когда не слышит Сухо, и у него давно не было кошмаров.       Возможно, это объясняет, почему прошлой ночью кошмар так сильно на него повлиял.       Он помнит, как проснулся испуганным, весь в поту. С именем Сухо на губах и металлическим привкусом во рту — кровью — он вылез из кровати, отчаянно пытаясь отдышаться. Трясясь и прислоняясь к стене, чтобы не упасть, он добирался до ванной, прежде его стошнит ужином.       Во сне Шиын позволил матери отправить его учиться за границу. Состояние Сухо ухудшилось, пока он был в отъезде, и поскольку он больше не навещал его, медсестра так и не позвонила ему той ночью.       Сухо умер ночью, один, в холодной, стерильной больничной палате.       Бабушка Сухо, охваченная горем, не позвонила. Шиын узнал о смерти Сухо несколько месяцев спустя. Мысль о том, что холодное, гниющее тело самого важного человека в его жизни будет лежать под землей, а Шиын не сможет попрощаться, разбила его вдребезги.       Ему потребовалось полчаса, прежде чем он почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы вернуться в постель.       Шиын не говорит об этом Сухо. Но ему нравится представлять, что каким-то образом он знает. Что он пригласил Шиына пойти с ним домой, потому что понял, что ему нужно держать его рядом.       Ужин проходит тихо, и вскоре Шиын оказывается перед раковиной, помогая Сухо мыть посуду. Тот моет ее и передает Шиыну сушиться, на заднем плане слышен слабый звук телевизора. И вот он снова, этот домашний уют, которого жаждет Шиын.       Он не говорит Сухо, что не хочет ничего, кроме как стирать и платить налоги вместе с ним. Вместо этого он проверяет свой телефон и откладывает кухонную тряпку.       — Мне пора идти, — говорит он.       Он не хочет, но чем дольше он там остается, тем сложнее ему будет просыпаться.       Он боится снова вернуться в свою холодную постель, в пустой дом. Его мать больше не приходит домой по ночам, не видя необходимости продолжать пытаться наладить отношения с Шиыном теперь, когда дела у него идут лучше.       Это не должно причинять боль — и это не так, на самом деле. Это просто оставляет горький привкус во рту, когда он мельком видел, что могло бы быть. Жизнь, в которой его родители пытались.       Он и его мать почти не разговаривали, когда она была дома, большую часть времени они ссорились. Но ссориться — это хорошо, не так ли? Ссориться — значит заботиться достаточно, чтобы нарушить тишину, подпитывать свой гнев, проявляя интерес к человеку вместо простых формальных любезностей. Или, по крайней мере, так его научили отношения его родителей.       Сухо научил его лучшему.       Любовь может быть тихой и нежной. Это Сухо спрашивает, ел ли Шиын сегодня, всегда имея закуски в кармане на случай, если он не ел. Это его нежная рука на пояснице, когда они обнимаются на прощание. Это ночи, проведенные по телефону, засыпая вместе. Это лелеяние несовершенства Шиына, забота и доброта.       Любовь может быть и громкой. Это Сухо громко смеется, когда Шиын говорит что-то не такое уж смешное. Это он заказывает для Шиына, когда они с друзьями, а Шиын отлучается в туалет. (Он никогда не ошибается.) Это он выкрикивает имя Шиына, чтобы тот мог посмотреть на него, когда Сухо забивает мяч.       Сухо научил Шиына, что он важен, и что то, что он хочет сказать — важно.       Он любит Шиына так, как будто Шиына никогда не любили, но, может быть, это потому, что его вообще никогда не любили.       — Или ты можешь остаться.       Шиын удивленно поворачивается к Сухо, ресницы трепещут на его щеках.       — Я имею в виду, уже поздно, — говорит Сухо более застенчиво, нервно потирая шею. — И нам придется спать в одной кровати, но это нормально.       Граница становится все размытее, они переступают еще одну черту. Это будет не первая ночь, которую они проведут вместе, в конце концов, Шиын много раз спал в больнице, но всегда на безопасном расстоянии: Сухо в своей кровати, а Шиын на стуле или на диване.       — Я могу спать на полу, — говорит Шиын.       Шиын не предлагает пойти домой. Он знает, что никогда не уйдет, не тогда, когда спать здесь означает просыпаться рядом с Сухо утром.       — Ты хочешь? — шепчет Сухо, неосознанно приближаясь к Шиыну.       Пауза, а затем Шиын произносит:       — Нет.       Сухо что-то напевает и вытирает руки тряпкой, глядя куда угодно, только не на Шиына. Его фальшивая беспечность терпит неудачу, когда он встречается взглядом с ним — губы выдают его улыбкой, которую он не может сдержать, а кончики ушей краснеют.       — Я пойду скажу хальмони, что ты остаешься, — мило бормочет он, смущенно наклонив голову.       Шиын наблюдает, как он выходит из открытой кухни. Сухо кладет руку на плечо бабушки, разговаривая с ней тихим голосом. Она бросает взгляд на Шиына и дарит ему теплую, ласковую улыбку. Шиын нерешительно улыбается в ответ — он никогда не умел получать заботу от взрослых.       Сухо указывает на дверь своей спальни, ожидая, что Шиын последует за ним.       Это не первый раз, когда Шиын оказывается в его комнате, но он никогда не собирался провести там ночь. То ощущение в ресторане, снова и снова — хождение на цыпочках по черте, которую, каким-то образом, становится все легче и легче пересечь.       Комната Сухо маленькая, но уютная. Письменный стол стоит под большим окном, заваленным учебниками. Стены покрыты японскими постерами — с фильмами, которые Шиын никогда не смотрел, — а на полке несколько трофеев. Кровать не заправлена, а шерстяное одеяло, которое ему купил Шиын, разбросано на простынях. На тумбочке стоит фотография, которая никогда не перестанет опечаливать Шиына.       Они сделали ее на шестнадцатый день рождения Сухо, как раз перед тем, как Ёни ушла, чтобы встретиться с Бомсоком. Шиын помнит ее восторженные визги, когда она устанавливала таймер, как она старалась вовремя попасть в кадр.       На снимке Сухо небрежно обнимает Шиын за плечи, тепло улыбаясь ему. Ёни смотрит на них двоих, держа воздушный шар. А Шиын — он помнит, как был унижен, когда фотография проявилась — смотрит на Сухо со смущающе мягким выражением лица.       Его охватывает волна ностальгии. Кажется, что этот момент был целую жизнь назад. Может быть, так оно и было — в конце года им обоим исполнится по восемнадцать.       Ёни исчезла вскоре после комы Сухо, не попрощавшись. Шиын так и не узнал почему. Она извинилась перед бабушкой Сухо, собрала вещи, и через несколько часов ее телефон перестал работать. Вот и все.       Когда Бомсока и Ёни больше нет, иногда кажется, что Сухо и Шиын — последние, кто остался.       — Вот, можешь принять душ первым.       Шиын отворачивается от фотографии и видит, что Сухо протягивает ему футболку и спортивные штаны. Он слегка краснеет при мысли о том, что наденет одежду Сухо.       Их пальцы соприкасаются, когда он берет их, и Шиын направляется в ванную.       Горячая вода успокаивает его, и вскоре он начинает засыпать. Надев одежду Сухо, он подавляет зевок и использует полотенце, чтобы высушить волосы, как может.       Когда он возвращается, комната Сухо холодная по сравнению с душной ванной, и его пробирает дрожь.       — Иди под одеяло, если тебе холодно, Шиынни, — ласково выкрикивает Сухо из дверного проема, явно забавляясь тем, насколько сонным тот выглядит. — Я вернусь через несколько минут.       Шиын медленно моргает, наблюдая, как он уходит, затем поворачивается к кровати. Она едва достаточно большая для двоих, а это значит, что они, вероятно, в конечном итоге каким-то образом соприкоснутся ночью. Эта мысль посылает рой нервных спазмов в его живот.       Он заползает под одеяло, тепло кровати мгновенно его притянуло. Простыни пахнут Сухо. Окинув взглядом закрытую дверь, Шиын зарывается лицом в подушки и глубоко, жалостно вдыхает.       Он не помнит, как заснул. Только слабый прогиб матраса рядом с ним и нежный поцелуй, который Сухо отпечатал на его волосах, прежде чем все исчезло.       Шиын медленно просыпается, чувствуя себя более отдохнувшим, чем когда-либо за долгое время. Он окутан комфортным теплом и инстинктивно прижимается ближе к источнику. Руки сжимаются вокруг него — одна покоится на пояснице, другая на плечах, удерживая его на месте.       Шиын тихо выдыхает на грудь Сухо. Где-то ночью они, должно быть, погрузились друг в друга, ища тепла. Теперь он устроился между руками Сухо, уткнувшись лицом в его шею, их ноги переплетены под одеялом. Когда теплое дыхание касается его волос, сердце Шиына болезненно сжимается. Это самая безопасная ситуация, которую он когда-либо чувствовал.       Просыпаться таким образом, без охраны в объятиях Сухо, кажется более интимным, чем все, к чему он себя готовил. Это молчаливое признание: я доверяю тебе себя. Пожалуйста, позаботься обо мне. И крепкие объятия Сухо — достаточный ответ.       Не задумываясь, Шиын прижимается ближе. Сухо довольно мычит. Каждый подъем и падение его груди напротив груди Шиына заставляет его живот трепетать, их тела складываются вместе, как кусочки пазла.       Дыхание Сухо меняется — становится поверхностнее, медленнее — и рука на плечах Шиына скользит вверх, пальцы слегка касаются затылка.       — Шиынни… — бормочет он, голос грубый и теплый от сна.       Шиын напрягается, совсем немного, на мгновение боясь, что Сухо отстранится. Но вместо этого Сухо прижимается носом к волосам Шиына и делает вдох.       — Который час?       Шиын пожимает плечами, зевая и потягиваясь, руки безвольно падают на матрас. Затем он снова погружается в грудь Сухо, впитывая тепло.       — Йа, Шиын-а, — игриво стонет Сухо, — не будь таким милым, а то я никогда тебя не отпущу.       Шиын улыбается в рубашку. Медленно — почти осторожно — он откидывается назад ровно настолько, чтобы посмотреть на него. Вблизи он может видеть всё: трепет ресниц Сухо, то, как его губы раздвигаются при прерывистом вдохе, когда их глаза встречаются, ямочки, которые появляются, когда выражение его лица смягчается.       Не задумываясь, Шиын поднимает руку к лицу, нежно проводя пальцами по скуле Сухо.       На лице Сухо расцветает улыбка, полная привязанности.       Затем он, кажется, понимает, насколько они близки — слишком близко. Его улыбка гаснет, глаза ненадолго опускаются на губы Шиына.       И на один головокружительный момент у Шиына перехватывает дыхание в предвкушении. Он осторожно обхватывает щеку Сухо, и тот слегка наклоняет голову, резко вздыхая у рта Шиына, его хватка на талии становится крепче.       Сухо смотрит в его глаза, пристально и внимательно.       Чего бы он ни нашел, этого достаточно, и он наклоняется и целует уголок губ Шиына.       Шиын чувствует, что он горит. Его сердце колотится, отчаянно желая большего.       Сухо начинает отстраняться, но рука Шиына скользит по его затылку, притягивая его ближе и...       Стук в дверь заставляет их отстраниться.       Сухо вздыхает, как будто покидать кровать — покидать его — самое трудное, что он когда-либо делал. Он наклоняется и снова целует Шиына, на этот раз в щеку, прежде чем неохотно отпустить.       Он садится на край кровати, все еще наполовину изумленный, и бросает последний взгляд на Шиына. Его выражение лица настолько открыто ласково, что у Шиына перехватывает дыхание.       Затем он встает и направляется к двери.       Шиын снова погружается в матрас, подавляя разочарованный стон.       Его разум снова и снова прокручивает это в голове: ощущение губ Сухо в уголке его рта — теплое, мягкое, настоящее. Он улыбается как идиот.       — Дурачок.       Шиын вздрагивает, совершенно не заметив возвращения Сухо. Он поднимает взгляд: рубашка Сухо измята, прядь волос неряшливо падает на лоб, а его улыбка раздражающе самодовольна.       Шиын хватает подушку и бросает ее в него.       Сухо уворачивается со смехом и протягивает руку.       — Вставай, хальмони приготовила нам завтрак.                     

5. Пляж

      Сухо очнулся уже пять месяцев назад — достаточно долго, чтобы увидеть начало лета.       За исключением Сухо, все они официально закончили среднюю школу после изнурительных недель подготовки к выпускным экзаменам. Они сдали, каждый из них — Шиын с блеском, что никого не удивило — и теперь они просто ждут ответа из колледжей, в которые они подали документы.       Чтобы отпраздновать, Сухо повел Шиына в популярный ресторан, заявив, что это было сделано для того, чтобы отметить его академические успехи. Но Шиын почти уверен, что это было связано не столько с оценками, сколько с тем, что Сухо дулся на протяжении недель из-за того, как сильно он по нему скучал.       Шиын пытался — на самом деле — заниматься вместе с Сухо, но одного взгляда на него было достаточно, чтобы он растерялся и отвлекся. Воспоминание о том, как губы Сухо касались его кожи, преследовало его, заставляя задуматься, как они будут ощущаться, полностью прижатыми к его собственным. Шиын не мог позволить себе отвлекаться. Не тогда, когда он едва мог сделать базовые математические расчеты в комнате с Сухо.       Поэтому он призвал на помощь всю свою с трудом заработанную самодисциплину и заявил: никакого Сухо, пока не закончатся экзамены.       Он почти сразу же пожалел об этом, ужасно скучая по нему, несмотря на их постоянные переписки и видеозвонки.       В конце концов, именно Хумин предложил двухдневную поездку, чтобы отпраздновать поступление в колледж. Джунтэ упомянул, что хочет пойти на пляж, и они наконец остановились на острове Муидо.       Около полудня они сели на автобус из Сеула в международный аэропорт Инчхон. Сухо провел большую часть часовой поездки, дремля на плече Шиына, к большому удовольствию их друзей, особенно Хёнтака, который все время многозначительно шевелил бровями.       Оттуда они сели на местный автобус до паромного терминала Чамчинару, затратив еще полчаса, а затем за пять минут плыли на пароме до Муидо.       План был прост: провести день на пляже, а затем остаться на ночь в дешевом гостевом доме, который они забронировали недалеко от пляжа Силми.       Шиын не любит пляж.       Там много песка (в чем, по словам Сухо, буквально вся суть), а море соленое (опять же, по-видимому, тоже вся суть). Он бы предпочел пойти в бассейн, а не возвращаться домой с песком повсюду и ломкими от соли волосами.       Но наблюдать, как Сухо ахает от удивления, когда он ступает на паром, слышать, как Джунтэ возбужденно болтает, таща за собой надувной круг, и видеть, как Хумин и Хёнтак уже препираются из-за мяча, — ну. Это того стоит.       Они идут вдоль береговой линии, утопая ногами в мокром песке, пока пляж не изгибается внутрь и не открывает скрытую бухту — тихий, укромный уголок мира.       Хумин и Сухо, которые настояли на том, чтобы нести все сумки, временно бросают их, спеша сбросить обувь и погрузить ноги в песок.       Хумин спотыкается о собственный ботинок, почти падая вперед, и Хёнтак хватает его за воротник как раз вовремя, смех сотрясает его плечи. Джунтэ и Сухо хихикают, хрипя, и даже Шиын не может сдержать ухмылку, которая растягивает его губы, когда Хумин драматично падает в ответ.       Выбрав место, они выгружают сумки и разворачивают пляжные полотенца. У Джунтэ белое полотенце с ярко-желтыми утками по всему полотну, и он краснеет, когда его дразнят, нерешительно ударяя Сухо в отместку без особого энтузиазма.       Когда они наконец устраиваются, то раскладывают полотенца и раздеваются до плавок. Шиын поворачивается к морю, активно избегая золотистой полоски кожи справа, пока Сухо снимает рубашку.       Сухо снова тренируется — видимо, больше, чем раньше — и это заметно. Его плечи стали шире, талия все еще тонкая, грудь крепче. Между тем, Шиын по-прежнему склоняется к тощей стороне, так и не позаботившись о том, чтобы нарастить мышцы.       Он говорит себе — наглая ложь — что только научное любопытство заставляет его оглядываться, когда Сухо поднимает руки и слегка напрягает их. То, что он пытался выдать за зависть в течение в общей сложности трех секунд, определенно является чем-то более необходимым, что заставляет желудок Шиына скручиваться.       Это потребность провести рукой по груди Сухо, запомнить изгиб его ребер и линию бедер, просто на всякий случай. Он хочет исследовать тело Сухо, как карту, запоминая каждый изгиб и плоскость наизусть.       Иногда Шиын думает, что, если бы его пятнадцатилетний я увидел, сколько эмоций он сейчас испытывает — большинство из них связаны с подростковыми гормонами — у него бы случился инсульт.       Они стоят вместе некоторое время, лицом к морю. Они впятером против всего мира, и Шиын не может не чувствовать прилив тихой гордости. Они все прошли через многое — больше, чем кто-либо из них может сказать вслух — и все же, вот они. Вместе.       Он не уверен, как будет выглядеть будущее. Выдержит ли их дружба расстояние, разные города, новые жизни. Но это забота для другого дня. Прямо сейчас они здесь, и они все еще есть у него. Этого достаточно.       Шиын опускается на полотенце, ткань слегка царапает кожу ног. Он наблюдает, как Хёнтак осторожно идет к морю, окуная только пальцы ног в воду, прежде чем зашипеть и отступить, тряся ногой.       — Ледяная. Думаю, я подожду, пока...       Он не успевает закончить. Хумин бросается к нему и без предупреждения подхватывает его, перебрасывая через плечо, как мешок с рисом. Хёнтак вскрикивает в знак протеста, размахивая руками.       — Кто последний окунется — проигравший! — кричит Хумин, театрально поворачиваясь к группе с все еще свисающим Хёнтаком.       Он с торжеством бежит по пляжу, а Джунтэ смеется и бежит за ними.       Шиын поворачивается к Сухо, приподняв бровь в молчаливом вопросе, удивляясь, почему он не бежит за остальными.       — Я легко обгораю, — говорит Сухо, смущенно пожимая плечами, указывая на бутылочку солнцезащитного крема, все еще находящуюся в руке Шиына.       Шиын предлагает ее без слов. Сухо берет крем и начинает наносить на руки и ноги медленными, отработанными движениями. Шиын наблюдает за ним немного дольше, следя взглядом за движением его рук, пока лосьон пропадает с его кожи.       В конце концов, возможно, просто чтобы перестать пялиться, он протягивает руку и слегка касается ноги Сухо, говоря себе, что он просто пытается сделать это менее странным.       — Я могу помочь тебе. С твоей спиной, я имею в виду.       Это не звучит менее странно. Если на то пошло, это звучит еще хуже теперь, когда слова вырвались.       Сухо моргает, застигнутый врасплох. Его глаза слегка расширяются, а кончики ушей краснеют. Впервые он не чувствует себя уверенно, и его взгляд скользит по лицу Шиына, прежде чем он кивает и молча передает бутылку.       Затем он двигается, устраиваясь перед Шиыном, достаточно близко, чтобы его голая спина касалась ног Шиына.       Рот Шиына на мгновение пересыхает. Перед ним так много голой кожи, золотистой под солнечным светом, и абсурдно, как широкие плечи Сухо заставляют его чувствовать себя маленьким, как будто он мог бы согнуться в пространстве между лопатками Сухо и остаться там.       Он выдавливает солнцезащитный крем себе в руки и медленно растирает их, согревая лосьон, прежде чем положить обе ладони между лопаток Сухо. Его пальцы касаются основания шеи, и Сухо вздрагивает, резко вдыхая.       Шиын начинает двигать руками с намеренной медлительностью — скользя по твердым поверхностям шеи и плеч Сухо, затем вниз по изгибу его спины. Его движения длинные и неторопливые, более плавные, чем необходимо, он распределяет солнцезащитный крем с большей осторожностью, чем того требует задача.       Кожа Сухо теплая и упругая под его прикосновением, мышцы слегка напрягаются и подергиваются под его пальцами.       Его руки следуют за изгибом позвоночника Сухо, большой палец касается выемок его позвонков, и Шиын наблюдает, как дыхание Сухо слегка прерывается. Затем он опускается ниже, разглаживая солнцезащитный крем по пояснице Сухо, кончики его пальцев изгибаются вокруг его талии — и вот тогда мир, кажется, полностью замирает.       Он не слышит грохота волн или шелеста листьев. Есть только это: фигура Сухо под его ладонями, подъем и падение дыхания, звуки их дрожащего дыхания.       Тепло шевелится в животе Шиына, когда он позволяет своим пальцам скользить дальше, едва касаясь боков живота Сухо. Мышцы инстинктивно сокращаются, и Сухо издает сдавленный звук.       Осмелев, Шиын придвигается ближе, прижимая колени к спине Сухо. Теперь его руки решительнее скользят по твердой поверхности под пальцами, пока не обхватывают торс Сухо в свободном объятии сзади.       Он наклоняется, кладя голову на спину Сухо. Его теплое дыхание обдувает кожу Сухо, вызывая мурашки.       Сухо пахнет цитрусовым солнцезащитным кремом и ванильным шампунем — и под этим — чем-то, что просто является им. Знакомым. Настоящим.       Склонив голову между лопатками Сухо, Шиын затаил дыхание. В груди у него поднимается волна нежности, теплая и подавляющая, и он наклоняется вперед, чтобы нежно поцеловать нагретую солнцем кожу.       И вот оно — то странное, пульсирующее чувство, которое уже давно растет под ребрами. Оно горячее и тяжелое, прижимается к груди, и ощущается как дом. Это очень похоже на «Я люблю тебя».       «Вот оно, — думает Шиын. — Все, о чем я когда-либо мечтал».       Он мог бы умереть счастливым вот так: Сухо в его объятиях, волны тихо разбиваются вдалеке, солнечный свет разливает тепло по их коже. Он хотел бы заключить этот момент в бутылку и остаться в нем навсегда. Дальше не ждет ничего, что будет лучше, и было бы так легко отказаться от всего остального ради тихой, размеренной жизни у моря.       — Нам стоит пойти, — наконец говорит он.       — Почему? Я как бы надеялся, что мы останемся так навсегда, — легко отвечает Сухо.       Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя.       Шиын снова целует Сухо в затылок, прежде чем медленно отстранить его руки.       Они лениво встают, песок прилипает к их ногам, и Сухо одаривает его дерзкой улыбкой.       — Наперегонки с тобой к воде.       Он ухмыляется, уже наполовину повернувшись, его глаза светятся и смеются.       Шиын бежит за ним, песок летит вокруг его лодыжек. И на этот раз он бежит не потому, что кто-то пострадал. Он бежит, потому что им дали второй шанс. Смех Сухо разносится над песком, и Шиын вспоминает, как хорошо быть живым.       Сухо все еще не бежит так быстро, как раньше — пока что — и Шиын намеренно замедляется, растягивая их игру в погоню как можно дольше. Сухо ведет его прямо в воду, и первая волна, которая ударяет ему по голеням, оказывается холоднее, чем он ожидал. Затем Сухо нападает на него, ловя на середине всплеска со всей изяществом угрозы, посылая воду повсюду.       И пока они смеются, промокшие, бездыханные и невесомые в прибое, Шиын снова думает: «Я люблю тебя».       Их друзья присоединяются, и вскоре они все бегут, гоняясь друг за другом в хаотичных кругах по берегу. Они спотыкаются, спотыкаются и падают — иногда намеренно — но всегда встают, вода блестит на их коже, а смех разливается в небо.       Шиын тяжело дышит, его ноги тяжелые от бега, но это приятно. Доказательство того, что он все еще здесь. Что он больше не один. Он жив — и его любят. Он тоже любит: Сухо, Джунтэ, Хёнтака и Хумина.       Жизнь больше не кажется серой. Она яркая и громкая, полная красок, движения и смеха. Каждое утро кажется чем-то, ради чего он хочет просыпаться, а не просто чем-то, что он хочет пережить.       Здесь, среди людей, которые поддерживали его и тащили вперед, он понимает, что все это: боль, страх, ожидание — стоило того. Он бы снова прошел через каждую секунду, если бы это означало попасть сюда. Получить их.       — Чего ты так улыбаешься, чудак? — кричит Хёнтак, останавливаясь посреди борьбы с Джунтэ на надувном круге.       — Я действительно счастлив быть здесь, — тихо говорит Шиын.       На мгновение все замирают — глядя на него широко раскрытыми глазами, ошеломленные в тишине редкой, беззащитной привязанностью.       Затем Сухо ухмыляется, вода капает с его волос, глаза сверкают.       — Йа, ты такой чудак, ты знаешь это?       И это — это прямо здесь — дом.                     

5+1 : Линия горизонта

      Гостевой дом скудно украшен, но Шиын не ожидал большего за ту цену, что они заплатили. Несколько мест теснятся вокруг небольшого обеденного стола, а пять футонов аккуратно сложены у стены — голой, за исключением одной картины с изображением моря.       Через открытую дверь Шиын слышит, как волны мягко плещутся о берег. Соленый, терпкий воздух проникает внутрь и цепляется за стены, наполняя комнату ароматом океана.       Ужин громкий и беспорядочный, каким может быть только совместная трапеза с близкими друзьями. Когда Сухо предлагает помыть посуду, Шиына поражают воспоминания о той ночи, когда он ночевал у него. Он задается вопросом, думает ли Сухо об этом тоже: хочет ли он поцеловать Шиына так же сильно, как Шиын жаждет поцеловать его.       Джунтэ принимает душ последним. Хумин и Хёнтак усаживаются на пол, беспорядочно разложив карты между собой. Они спрашивают Шиына, хочет ли он присоединиться, но его взгляд прикован к фигуре прямо за дверью.       Сухо прислонился к ограждению снаружи, закат раскрашивает его в золотые тона и мягкие тени. Он стоит к ним спиной, задумчивый, тихий. Может быть, ждет.       — Иди, — просто говорит Хумин.       Шиын отрывает взгляд от Сухо, чтобы взглянуть на него. И Хумин, и Хёнтак смотрят на него с открытым ободрением — никаких их обычных поддразниваний, просто тихая поддержка. Это всегда застает Шиына врасплох: насколько они добры, несмотря на весь этот шум.       Но как бы он их ни ценил, если кто-то прервет его и в этот раз, он точно кого-нибудь убьет.       — Просто для ясности: если вы нас прервете, я вас зарежу.       Хёнтак хихикает, а Хумин мычит, совершенно невозмутимо.       Шиын не ждет ответа. Он пересекает порог в два шага, закрывая за собой дверь.       Сухо оглядывается через плечо, мягкая улыбка расцветает на его лице, когда он видит Шиына.       Шиын присоединяется к нему у перил, положив локти на дерево и наклонившись так, что их плечи соприкасаются.       Солнце — расплавленная сфера оранжевого цвета — медленно опускается к горизонту, отбрасывая золотые ленты на бескрайнее море. Поднимается бриз, нежный и прохладный к его теплой коже.       — Шиын-а, — неуверенно шепчет Сухо.       Шиын поворачивает голову, встречаясь со светящимися, как угли в угасающем свете, глазами на фоне золотистой кожи.       «Я люблю тебя», — думает Шиын.       — Когда поступишь в колледж, ты... — Сухо колеблется. — Не забывай меня. Пожалуйста.       Эта мысль абсурдна. Даже смешна. Неужели Сухо действительно не знает, что весь мир Шиына вращается вокруг своей оси для него? Что он держит сердце Шиына, как будто оно всегда должно было принадлежать ему? Что Шиын доверяет ему больше, чем он когда-либо доверял себе?       Что Шиын любит его?       — Я не забуду, — выдыхает Шиын. — Ты мой лучший друг.       Его голос тихий, почти поглощенный ночью.       Взгляд Сухо смягчается. Его плечи расслабляются, когда он поворачивается к горизонту, где море и небо растворились друг в друге в дымке цвета. Между ними больше нет границы — только свет и вода, размытые и прекрасные.       — Гей, — говорит Сухо, нерешительно шутя, надлом в голосе выдает его.       Шиын разражается смехом — искренним, удивленным смехом, который пронизывает все его тело и сотрясает его плечи. Он не может сдержаться.       Вероятно, он впервые так смеялся, но на самом деле — после всего, что они пережили, после всего, что они есть, это та черта, которую проводит Сухо?       Улыбка Сухо гаснет, его челюсть отвисает, когда он смотрит на Шиына с чем-то вроде благоговения — полностью уничтоженный видом его смеха.       Шиын все еще хихикает, когда теплые руки обхватывают его лицо и притягивают к себе. Смех замирает у него в горле, когда Сухо наклоняется вперед, чтобы запечатлеть поцелуй на его губах, который высасывает весь воздух из легких Шиына.       Губы Сухо мягкие и теплые, и тихий звук вырывается из горла Сухо, когда Шиын инстинктивно наклоняется к нему, желая большего.       Это первый поцелуй Шиына — вначале он немного неуклюже пытается подстроиться под ритм Сухо, но вскоре находит давление, которое заставляет Сухо трепетно вздыхать. Он быстро учится — так было всегда. Он понимает, как раздвинуть губы Сухо достаточно — нежно, потом смело — и Сухо задыхается у его рта, звук электризует.       Шиын прижимает руку к спине Сухо, медленно скользя вниз, пока его ладонь не упирается в ее талию. Затем он толкает, притягивая его ближе, пока их бедра не встречаются, и поцелуй углубляется, становясь более беспорядочным, более голодным. Они делят дыхание между поцелуями, рты открыты, слишком увлечены друг другом, чтобы заботиться о чем-либо еще.       Когда язык Сухо скользит по его нижней губе, Шиын раскрывает губы, и — это как проглотить солнце.       Жар заливает его грудь, колени почти подкашиваются, и он едва замечает, что Сухо отводит их назад, пока его спина не упирается в деревянную стену гостевого дома. Сухо прижимается ближе, одна рука все еще обхватывает щеку Шиына, другая опирается на его бедро, пальцы погружаются под подол его рубашки, касаясь голой кожи.       Пальцы Шиына запутываются в волосах Сухо, обвивая затылок. Он нежно тянет, ровно настолько, чтобы откинуть голову Сухо назад, и целует острый край его челюсти. Другой следует у основания его горла, затем дразнящее прикосновение зубов к точке пульса Сухо.       Сухо задыхается от хныканья, и Шиын отстраняется, затаив дыхание.       Он забыл о присутствии остальных: их отделяет одна стена. И он действительно угрожал, если они помешают, но теперь они недостаточно боятся его.       Поэтому он сдерживает себя. Совсем чуть-чуть.       Сухо снова целует его, на этот раз медленнее. Мягче. Последний поцелуй — долгий и теплый, его губы немного припухли, а дыхание прерывается. Затем он нежно касается щеки Шиына и прижимает их лбы друг к другу       Шиын улыбается, как влюбленный дурак, которым он и является, совершенно беспомощный.       В конце концов, Сухо отпускает его, и они съезжают вниз, чтобы сесть рядом, спиной к стене. Небо над ними теперь чернильно-черное, усеянное звездами.       И тут глаза Сухо расширяются, когда он замечает что-то высоко над собой.       — Смотри, падающая звезда, — говорит он, и голос выдает его благоговение. — Загадай желание, Шиынни! Вах, это действительно красиво.       Шиын не смотрит на небо. Он смотрит на Сухо: его волосы взъерошены, губы припухли от поцелуя, глаза сияют от радости — и улыбается.       — Да, — тихо говорит он. — Действительно красиво.