Противоречие выборов

***

      «Ну, как на вкус популярность?» — спросил он тогда. В тишине голос его казался откровеннее, не спрятанным за самоуверенностью и злостью — маска безразличия спала, оставив его оголенным до костей, — они крошились под пальцами, потому что каменное изваяние оказалось совсем не каменным, не прочным щитом, не иллюзией безопасности перед собственными чувствами. Исаги обернулся, подправив в последний раз узел галстука, и чужой взгляд переместился на его шею, дернувшийся кадык и плотно прилегающий воротник рубашки. Может, он даже видел блестящую кожу от испарины из-за вспыхнувшего жара и мурашки от проникновенного голоса. Он слишком был внимательным до него, вылавливал любой повод, чтобы потом издеваться и изводить, — почему же сейчас молчал, впитывал и не спешил с тем, чтобы в очередной раз разорвать его сердце с удовольствием садиста? «Полагаю, это лучше, чем вкус отчаяния и поражения перед самим собой, да, Кайзер?» — слова вырывались, не давали и намека на перемирие вне поля. Перемирия не нужно было. Хотелось другого, то, в чем не признавались самые преданные враги, искренние соперники и с тем же — верные любовники; сокровенное, за гранью нормальности. Кайзер хмыкнул, но теперь без извечной злобы. Он сделал шаг в комнату, за его спиной закрылась дверь, отрезав их от привычного мира, от остальных блюлоковцев, которые сейчас готовились перед выездом к фанатам. Йоичи сделал шаг назад, рукой уперся об тумбочку рядом с его кроватью. «Можешь даже не принимать предложение Бастарда. Меня там не будет, мне придется долго ждать тебя в Ре Але», — Михаэль откинул волосы, а Исаги даже не заметил, как тот оказался так близко, что он почувствовал запах ментолового геля для душа и древесного парфюма, от возмущения он раскрыл рот и нахмурил брови. «Почему ты считаешь, что я играю ради тебя?» «Может, не ради, но — чтобы играть со мной». «Кайзер...» Уверенность Кайзера поражала, когда недавно он сидел на коленях на траве и сокрушался о том, что ему было весело. Какой он придерживался логики? Но он точно любил усложнять себе и всем вокруг жизнь — потому что не умел по-другому. Исаги ничего о нем не знал, но чувствовал — все сложнее, тяжелее, все, что осталось за кадром, в прошлом, Кайзером охраняемо и сокрыто не просто так. Он позволил себе показать слабость — один единственный раз, почувствовав легкость и счастье, играя с Йоичи в футбол. Это непозволительно, тогда что он делал тут? «...хватит играть со мной. Сейчас не время. Мне нужно...» «Йоичи, ты такой тугодум... Я буквально...» (Признался тебе. Жду тебя. Хочу тебя. Отдал себя тебе), — осталось несказанным, растворяясь между ними об их невидимые стены друг перед другом. Исаги не давил, не вытягивал, не видел смысла и будущего — ошибка. Кайзер не продолжал, потому что принимать не хотелось, боялся быть слабым; боялся осознать, что уже привязался, что хочет большего. Они ведь разные. Во всем. Он не достоин Исаги, а Исаги достоин лучшего. Каково быть худшим вариантом? — Кайзер знал, но отвечать не собирался, позволяя этому давить, утянуть себя на дно. У него много причин для жалости к себе и ненависти к другим, и это — еще одно оправдание для такого слабака, как он. «Это, скорее всего, последняя наша встреча в ближайшее время. Что скажешь?» Кайзер пытался. Подбирался, шаг за шагом. Мягко коснулся запястья, следя за эмоциями на лице Йоичи, за тем, как взгляд его опустился, как рука дернулась, но не вырвалась из хватки. Это давление мягкое, но точное, оно намекало, но прямо выбирало болевые точки. «А что ты хочешь услышать? Ты отказался от моего предложения хотя бы... не грызть друг другу глотки». «Это ску-учно, — певуче протянул Кайзер, сделав еще одну попытку, потому что говорить прямо никто из них не умеет; рывок перед неизбежным, когда силы еще есть, но отчаяние уже подкрадывается и затапливает мысли. — Разве не в этом страсть? И кто называет клоуном своего лучшего соперника?» Исаги оперся об тумбочку и от давления встал на носочки, а после и вовсе подтянулся на нее. Кайзер почувствовал невероятное удовольствие, хватаясь ладонями за бедра, за ткань брюк, и чувствуя, что тот хоть и задрожал, но не оттолкнул, позволяя раздвинуть их и устроиться между. «Ты называл», — фыркнул Йоичи, вскинув голову и ловя теплое дыхание совсем рядом с губами. Он заметил за собой, что стал глубже дышать, что губы приоткрылись, словно он хотел выпить его дыхание. Перед ним только пара незабудок, только глаза, глубокие и жадные, они изучали и впитывали, и Исаги ощущал себя голым, незащищенным, но, на удивление, доверчиво открытым. Бледное лицо, точеные углы, острые стрелки и яркий рот. Розы с шипами, но нежные и нуждающиеся в заботе. Он весь был тонкий, но резкий, он был красивым, мягким на вид, но обманчивым, его легко сломать и об него с легкостью режешься. Он весь — противоречие во всем, вмещает в себе невозможное, то, что обычно не бывает в одном человеке. «И ты», — Михаэль наклонился совсем чуть-чуть, но все равно они столкнулись носами, их кончиками. Исаги обхватил края тумбочки пальцами, чтобы не вцепиться в Кайзера. «И я тебя...» ...тебя? Что? Йоичи порезов и ожогов не страшился, и, отпустив тумбочку, потянулся к лицу, потянулся к скулам, и, нет, совсем не больно, а даже приятно касаться мягкой, нежной кожи, теплой; касаться так интимно, будто между ними что-то было, а не только непринятие и несказанность. Кайзер ластился к ладоням, облизал вдруг ставшим сухими губы и в том отчаянии захватил его в капкан — поцеловал неожиданно, Исаги ждал этого, но не думал, что это произойдет. Но горячие губы на нем, голубые глаза с длинными ресницами следили за реакцией, а он мог только прикрыть веки и поцеловать в ответ. У него было не много времени, их где-то там ждал автобус, но он не останавливал, дал поддевать пуговицы рубашки и расстегнуть ее. Кайзер оставил галстук, только откинул за спину, распахнул рубашку и огладил его грудь, пересчитал ребра и лихорадочные вдохи. Он не отстранялся, целовал сперва неумело, неловко, пробуя на вкус, а после целовал грубо, глубоко, пил его воздух, прикусывал губы и толкался языком. Исаги опустил руки на его талию, потянул на себя, заставив прижаться. Михаэль твердый, несдвигаемый, и в нем находилась опора, поддержка — так не должно. Они должны быть отделимы друг от друга, иначе их ждет катастрофа. Они — несовместимы, и искать друг в друге поддержку было главной, их общей ошибкой — почему это делает их ближе? Одна ошибка, одни заблуждения и иллюзии — одни во всем мире, похожие-непохожие, одинаковые, отталкивающие и колкие. Несмотря на это, Исаги давил на него, чтобы он тоже нашел в нем потребность. Чтобы не мог без него. Эгоистично, жестко, зависимо. Чтобы хватался за него, искал взгляд, ощущал присутствие и нуждался. Даже, когда они разлетятся по разным странам. А он мог. Без него. Исаги не стал для него миром, он понимает это до сих пор, даже если тогда — он был его центром. Был причиной возбуждения, душевных метаний и непониманий. Разломом между привычным и неизведанным. В итоге — ничего. Совершенно. Кайзер целовал с присущей ему жестокостью, терзал его также, как терзался сам, хотел, чтобы Исаги страдал вместе с ним; он цеплялся за него, как утопающий в своих муках и страхах, и Йоичи позволял, молчаливо и сокрушенно, давал хвататься за руки, плечи и губы, давал притягивать за затылок, сжимать волосы в кулак, бояться отпустить, но — бояться стать одним целым. Бояться так сильно, что сердце разрывало грудь и стучало в ушах вместе с шумом крови; чтобы каждой клеткой тела он был встревожен и чувствовал — еще чуть-чуть и в спину воткнут ножи. Он охнул, когда его приподняли за бедра, заставив обхватить лодыжками талию, и задохнулся вдохом, когда спиной упал на кровать. Михаэль нависнул над ним, пылающе смотрел на него и кусал губы. Боролся. «Остановись, пока не поздно. Ты же знаешь, что потом будет хуже», — Исаги не хотел этого говорить, но нужно было. Вернуть их на землю обратно, напомнить, привести в чувства. «Хватит думать о будущем», — Кайзер опустился к его шее, Йоичи задрожал и сжал его плечи, словно вот-вот оттолкнет, но голову откинул, чтобы было удобнее зарыться носом, провести языком и оставить след клыками. «Ты говоришь это мне? Пока борешься с прошлым?». Зубы сомкнулись на кадыке, оттянули нежную кожу и болезненно прикусили. Исаги зашипел, столкнулся с голубыми, плотоядными глазами, довольными от своей проделки, что больно не одному ему. Кайзер любил делать больно другим — на боль ему в прошлом; видеть исказившие отчаянием лица и испытывать настоящее желание уничтожить. Но Исаги был особенным. Это он заставил Михаэля ползать в его ногах, хвататься за него и скулить побитой собакой. Перед волей Йоичи он был слаб. Перед ним он был тем еще слабаком. «Если ты честно ответишь, что между нами, то мы продолжим», — Йоичи знал, что это конец. Он точно знал, что Кайзер не ответит, неважно почему: сам не имел понятия или не хотел признавать. Поэтому, когда его оттолкнули, Кайзер не сопротивлялся. Натянул ухмылку на обскусанные губы и коснулся их подушечками пальцев, точно поцелуи Исаги были благословением небес. Ну, может, так и есть, потому что с того раза Исаги больше никого не целовал, и тот поцелуй был для него первым. Но это глупо, как и вспоминать это спустя год. Два года. Вспоминать, как он тогда застегнул обратно рубашку под взглядом Кайзера, накинул пиджак и... Больше ничего. Просто позволил повиснуть между ними молчанию и нерешенному вопросу. Исаги вздыхает и складывает форму в спортивную сумку. В номере отеля прохладно, а на улице во всю печет солнце. Им повезло, ведь июнь в Мадриде только разгоняется и дает привыкнуть к предстоящей летней жаре июля. На телефон приходит уведомление — это сообщение от Ноа в общем чате бастардов. Пора собираться на стадион. Закинув на плечо лямку сумки, он выходит из номера. Уже не было той злости и даже ненависти к Ноэлю. Но и не было больше фанатизма. Скорее всего, Исаги так быстро смирился из-за осознания, что Ноа использовал его для того, чтобы сделать сильнее Кайзера. Остальное не важно. Их отношения, конечно, стали ближе, Йоичи все еще восхищается умениями Ноэля, а Ноэль увидел в нем сильного соперника и верного товарища, ну и, может, совсем капельку в нем проснулось что-то отцовское. По крайней мере, Ноа чаще спрашивает мнение именно у него, заботится, помогает в разминках, зовет на индивидуальные тренировки и ужины — выделяет. Они добираются до стадиона быстро, и Йоичи отстает от своей команды. Он не может не сделать этого. Сколько лет он еще будет делать вид, что ему все равно? Сколько лет еще он будет думать об этом, но настойчиво пытаясь выгнать образ из головы? Он ловит Кайзера перед входом в стадион. Он почти не изменился, только коротко отстриг волосы, избавившись от синих локонов. Ему очень шло, мощная открытая шея с яркими розами приковывает взгляд, и Исаги думает, что ничего красивее в жизни не видел. Может, он просто соскучился. Может, черты Михаэля стали еще острее, он повзрослел, и движется вперед со стальной осанкой — по головам, не видя прошлого, и только Йоичи застрял и не может сдвинуться с места, придавленный воспоминаниями о том дне. — Фото? Только быстро, — по привычке кидает Кайзер на английском, даже не поворачиваясь к нему. Но когда ничего не происходит, а руку не отпускают, он раздраженно цокает и оборачивается, чтобы начать тираду о драгоценности времени, но так и застывает. Несс застывает рядом с ним, готовый уже спросить все ли в порядке. Он смотрит на Исаги, но в его глазах не было вражды, а только смирение и даже что-то родное. Алексис кивает ему, а получив это же в ответ, он уходит, уводя за собой остальных. — Ты все также не научился уважать своих фанатов, — Исаги разжимает пальцы, но на этот раз Кайзер сам хватает его за запястье. — А ты мой фанат? — он разглядывает его во все глаза, впитывает изменения в его лице, прическе, во взгляде. Вроде, прошло не много, всего-то два года, но они стали будто другими людьми, а их связывали общие воспоминания. Не факт, что общие чувства. — Учитывая, что ты все время в моих мыслях, то, наверное, да, — легкомысленно пожимает плечами Йоичи. Михаэль словно игнорирует: — Что ты... вообще тут делаешь? — У меня как бы матч. Он хочет надуться от обиды, выпалить: «Ты что, даже не следил за мной за все это время? И только я один как идиот искал о тебе статьи и интервью с тобой?!»; хочет толкнуть, может, даже врезать в лицо, но понимает: не имеет на это права. Они друг другу были никем. Ни больше, ни меньше. Исаги вырывает руку из чужой хватки и делает шаг назад, когда Кайзер делает шаг вперед. Навеивает воспоминания... Между ними ничего не поменялось. — Йоичи, — голос слабый, неверящий, — после матча... — Выкладывайся сегодня на полную, я хочу праздновать достойную победу. После матча, — ставит точку Йоичи. А когда уходит, ощущает на себе эти проклятые голубые глаза.

***

      Глаза снятся ему в кошмарах. Растерянные, но холодные, — непробиваемый лед между ними. Они снятся во снах. Резкие и жестокие, но довольные. Ему снится проигрыш того дня — и это не проигрыш в матче. А Ноа, который придерживал его уставшего, когда они уходили с поля; а Несс, который, вместо Кайзера, попросил еще об одном шансе; а Кайзер, который не остановил, а просто позволил случиться. Исаги проваливается в сны-кошмары, просыпается каждый час, а за окном уже потемнело. Он распахивает глаза, когда в номер стучатся. От души хочется послать Ноэля или товарищей по команде, и когда Йоичи набирает воздуха и распахивает дверь, он сдувается, отшатываясь от прохода. — Ты не во время. — А ты сильно занят? — несмотря на свои слова, Кайзер входит и закрывает за собой дверь. — Что за привычка у тебя врываться в мою комнату? — от уязвимости Исаги злится, а когда Михаэль настигает его с уверенностью, он отталкивает, вырывается, злобно дышит и пихается, но тот не сдвигается, все же он был сильнее него. — Что тебе от меня надо?! Кажется, мы решили все еще тогда! Михаэль берет его лицо в ладони, крепко, что у Исаги сразу начинают болеть щеки. — Поцелуешь меня? — и не сводит взгляда, дикий, лихорадочный, Йоичи напрягается, от теплых пальцев становится жарко. — Ты слышишь себя?! — Я не сделаю с тобой то, что ты не хочешь. — Конечно, потому что я ударю тебя! Кайзер ласково улыбается: — Ты злишься на меня? Исаги опускает глаза на его губы, случайно. Точно. В полумраке номера они кажутся единственной ниточкой к реальности, а блеск в голубых радужках — мигом перед смертью. Он сдается. Поддается рукам, силы уходят, и Михаэль прижимает его к себе, так, что Исаги еле достает пола, он обвивает его, обнимает так крепко за плечи, зарывается носом в шею, а там тепло и пахнет кожей и чем-то привычным, любимым. — Останешься со мной? — спрашивает Кайзер. Не в одной стране. Не в одной команде. С ним. Йоичи прикрывает глаза, кончиком носа ведет по синей розе, гладит короткие светлые волоски на затылке и не спешит отвечать. Михаэль напряженно молчит, вслушивается в его дыхание. — Мне не хватит этих слов, — говорит, наконец, Исаги. — Я проиграл. И завтра улетаю. «Нет, это я проиграл. Перед тобой», — думает Кайзер и обнимает его крепче, только чтобы потом уложить на кровать и лечь рядом. Он хочет видеть лицо Исаги, бледное, но мягкое, его эмоции: настоящие, открытые слишком, даже наивные. — Я не хочу, чтобы ты прятался от меня. — А я хочу, чтобы ты был собой. Михаэль улыбается, пододвигается так, чтобы их лица были на одном уровне. Дыхание Йоичи щекочет его губы. — С тобой — это возможно. — Я не думаю о будущем, как ты и сказал тогда. — Йоичи кончиками пальцев касается уголка глаза, идеально ровная красная стрелка не стирается, а ресницы отдают тень, Кайзер не дергается, доверчиво смотрит и утопает в прикосновениях. — Не думаю, что будет завтра. Но дай мне уверенность, что твое прошлое было не зря. Твое детство. Ты в Бастардах. И я в твоем прошлом. И то, что между нами тогда было. Даже если мимолетно, и даже если потом тебе было плевать целых два года. Кайзер хмурится, берет его ладонь в свою и целует его костяшки. — Мне не было плевать. Йоичи поджимает губы — не верит, но глаз не отводит. Не отталкивает. — Я думал о тебе каждую минуту. Но знал: если я увижу тебя в новостях, соцсетях, на трансляциях, я точно не смогу жить спокойно, начну искать тебя и видеть во всех. Я боялся этого. Что сорвусь. Но знал, что время нас сведет снова. Само. Мы связаны, Йоичи, — Кайзер с отчаянием выдыхает в ладонь, будто эти слова даются тяжело, делают больно, но от этого никуда не деться. — И это крепче, чем твое недоверие ко мне. Он не отрицает. А Михаэль смирился, что тогда упустил самое важное, и сейчас ему придется добиваться заново. — Ну, поцелуешь? — шепчет он. Исаги отвечает простым: «Поцелую», и целует. И не замечает, как разнеженный ленивыми движениями губ и размеренным сердцебиением, засыпает на его груди.