Сумеречный янтарь

Поднимались молитвы к своду Покровской церкви, а месте с ними — Солнце златоглавое, но хладное, за росписными стенами по небу просторному. Белые камни едва виднелись в приглушенном янтарном свете. Казалось, к святым пробрался утренний туман из-за чего все тушевалось, сливалось в единый охровый оттенок священных лик. И несмотря на наружный ветер, что свистел хлестко, елейники оставались неподвижными. Пахло ладаном и теплом дома. Федор перекрестился и поклонился вслед за другими. В грубых от сабли пальцах прокручивалась свеча, а из-за дыхания дрожал огонек. Совсем недавно черные кудри кольцами вились за плечами, теперь же лежали спокойно, да буйно. Одним из самых верных опричников был, а потому поближе к царю стоял. Великий государь, сухопарый, с величием в плечах и бороде колючей, держал в руках богослужебное Писание в драгоценном, золотом окладе. Недавно он с Малютой в колокола звонил, сейчас уж не сыскать в теле былой бодрости — лишь тоску у кануна. И вновь все размылилось, будто в вальсильковые глаза капля воды попала... Жаркая грудь разболелась при виде небольшой потертой иконы, что стороной обходилась царем и опричниками. Свечи перед святыми Петром и Февронией совсем уж в огарки превратились, восковые станы покосились, как ненужные заборы. Царь устало взмахнул рукой, и ряды опричников дрогнули. Федор со вздохом опустил стрельчатые реницы. Ретивое сердце. Дурное, горячее, со всех краев обоженное. Истомленное. Зачем же так стучит неистово, будто в погоне Федор, а не в месте небесном? Он подошел к святым поближе, не осмеливаясь смотреть в опечаленные нарисованные глаза. — Чего забыл здесь, Басманов? — пробормотал рядом голос совершенно басовитый и низкий. Костром запылали волосы Малюты, когда голова тяжелая наклонилась. — Тут ставят лишь за семейное счастье да спасение от сплетен и измен. Привычная бесовская жестокость и алчность улетучилсь с лица Федора, сделавшись неожиданно растерявшимся, но таким же непокорно-гордым. — Авось невесту себе сыщу пока в Александровской слободе службу несу. Малюта, как глумливо окликали его, имел настоящее имя, да только не используется оно ничьими устами, будто проклято али некрасиво. Мужчина был высок, с широкой спиной и ладными, сильными руками палача. Имел он рядом с собой особый, равнодушно-холодный запах тления, принесенный из темниц государевых. В опричном черном кафтане Малюта казался не таким исполинским, как в шубе боярской. — Дай Бог, дай Бог, Басманов. Тебя бы в узде держать до самой смерти, а то напорешься однажды на собственную остроту. Губы Федора искривились. Он почесал горло, оставив воск на кадыке, и нерешительно шагнул к кандило. Рука задрожала, стоило только каплеобразному пламени согреть ладонь. Он закрыл глаза. Нахмурился. В темноте вспыхнул образ девицы, что из не людского наверняка рода. Злато-русая коса, что через плечо пшеницей легла на небольшую грудь. Прекрасный стан в бардовом кафтане из парчи с меховой опушкой, на подоле и манжетах — кружево золотистое. А на талии знакомый зеленый кушак, рядом с которым часто подвязывала она склянки и зелья различные... Что-то встрепетнулось в животе, кожа на щеках чуть впалых запылала. — За Агнию, — прошептал Федор сладкое имя. — За любовь мою к ней, согласие и нежность между нами... Федор снял шапку меховую, встряхнул головою. Выдалось время свободное, когда царь нуждался в уединении и покое. Из конюшен холоп вывел буланого коня с белыми бесформенными пятнышками у храпа. Умные черные глазки засверкали, костлявые запястья начали сгинаться быстрее. Конь шел рысцой. Федор гладил его холку, постукивал пальцами по жестким волосам. Иногда конь нагибал голову, чтобы отщипнуть с куста травы или высокомерно фыркнуть на мух, что летали у ноздрей. Он выехал из Александровой крепости и отправился к имениям бояр и крестьян, заглядывая в каждый двор. Ему нравилось смотреть на козлят, что, еще даже не встав на копытца, пытались забодать сестер и братьев. На траве поблескивала роса, а там, где еще голубою дымкой царствовала ночь, меркла тусклая луна. Федор отвлеченно подумал о том, что его тень становилась все длиннее, а спину начинало все явственнее греть солнце. Он потянул поводья на себя, и конь остановился рядом с частоколом забора. Федор вытянул шею, с любопытством оглянул баню и амбар. Конь нетерпеливо брыкался, хвостом хлестал себя по ногами. Федор мягко уговаривал его еще постоять, подождать. Но на крыльце так никто и не явился, как и поблизости к терему боярскому. Попытался разглядеть что-нибудь в окнах, но те закрыты ставнями узорчатыми. Плечи поникли, но затем Федор их вздернул, подняв подбородок. Слегка ударив коня по бокам, он вернулся домой, не оборачиваясь. Приглашение на ужин пришло в полдень от Никиты Романовича Захарьина. Сенная девка неграмотно поведала об этом и стыдливо поклонилась. Раболепие крылось в ее действиях, отчего Федора своротило. Когда он приказал ей достать самые лучшие одежды, девка некоторое время изучала его простецким взглядом, прежде чем робко улыбнуться. Федору Басманову хотелось, чтобы ведьма любовалась им весь вечер, мечтала прикоснуться к рукам и вздыхала от восхищения. И желание росло с каждым мгновением, когда на плечи девка накинула епанчу заморскую, царем подаренную, багровую, с золотыми лепестками да цветами вышитую и чернобуркою у ворота украшенную. Когда Федор продевал в ухо серьгу серебряную, то виднелся кафтан на янтарных запонках. Девка помогла с жемчужным ожерельем и ушла в сени плести платки. Федор в последний взгляд взглянул на себя через зеркальце. Всяк и эдак крутил, чтобы поправить волосы, пока в дверях не отразился конюх. — Ну? Что там? — Да вот, ключник Никиты Захарьина просится вас сопровождать, боярин. Федор взмахнул рукой и облизнул губы. — Пусть. Ступай и скажи, что скоро спущусь. Странный зуд прошелся по венам, и Федор почесал предплечье. Ничего особенного в этой встрече не было. И важного тоже. Всего лишь очередной ужин, где Никита Романович попытался замолвить словцо за своими незамужними дочерями и о собственном богатстве. Недавно князь Мстиславский посещал терем Никиты Романовича и все говорил про славную дочку боярскую, словно та из мазуни. Во время поездки Федор насвистывал что-то незатейливое, чем вызывал недовольное бормотание ключника. Лаяли собаки во дворах, охали крестьянки при виде него. Выводили пастись скот, некоторые крестьяне возвращались с работ, заморенные и гнетущие. Пролетали мимо комары, закрывали бутоны цветы. Когда ключник покинул его, уехав на базар и указав дорогу, Федор насмешливо сузил глаза и облокотился на забор с привычного места. На небольшой поляне, если выйти по рабатке из сада, перед крыльцом расчертили палкою четырехгранник дети. Внутри него полнощекая румяная девица завязала глаза ведьме платком и начала раскручивать так, что коса взметалась, как листок на буйном ветру. Захихикали маленькие детки Никиты Романовича, сжимая в руках тростинки. Ведьма закачалась и раскинула руки, будто бы зовя в объятия. Она вздернула нос, видимо, чтоб подглядеть немножко и рот приоткрыла в улыбке. Та румяная девица, что платок завязывала, с озорным воем под рукой промчала, дернув за косу. Ведьма охнула и покачнулась. Азарт лишь загорелся в ней, и задвигалась она шустрей. Девица что попроще внешне и кротче провела тростинкой по руке и убежала в угол. Детки задорно кликали ведьму, но та словно волчица какая начала ступать все тише и тверже... Совсем не видит ничего и машет руками, чтоб поймать. Рядом вновь решилась озорница бойкая на рывок. Она стянула обувь, откинула за черту и на цыпочках, босая, подошла с боку, видимо, захотев пощекотать и быстренько удрать. Выпад! И девица оказалась в объятиях ведьмы, чтобы крепко держала и не отпускала. — Настасья! — вскричала ведьма и скрючила пальцы на ребрах боярской дочери. Настасьины ноги подкосилась, и та завизжала под общих хохот, начала в шутку отбиваться. Детки побросали тростинки и присоединились к ведьме, пока их сестра задыхалась от смеха. Ведьма отошла от них, покачивая головой, сняла платок с глаз, улыбнулась, из-за чего стали виднеться блестящие из-за слюны зубы. Тихая милость, врожденная гордость, которую не скроешь даже под мешком. — Федор Басманов? Федор от испуга отпрянул, занозу от деревянного забора вогнал в ладонь. Снизу вверх на него недоуменно смотрел молодой парнишка с миловидным бесхитростным лицом и пушистыми светлыми бровями. Зеленые глаза потемнели не то от гнева, не то от страха. — Алексей, — холодно кивнул Федор. — Я приглашен на ужин, так что не считай за вора. — Никто в воровстве тебя не обвиняет, — заметил Алексей. И как бы сурово он не пытался звучать, голос его был ласков и спокоен. Алексей убрал поперечную балку с ворот и пустил Федора во двор. — Просто за девицами незамужними наблюдать так долго срамно. Язвительность так и ярилась на языке, но он заставил себя молчать. Федор потихоньку убирал маленькие, совсем тонкие щепки на епанче. Украдкой посмотрел в сторону девиц. Те замерли, приосанилась. Настасья в спешке надевала обувку, а ведьма... Федор глупо ухмыльнулся, стоило их взглядам схлестнуться, точно саблям на недавно прошедшей битве. Федор спешился, не обращая внимания на сумрачного Алексея, который пламенной тенью зашел в дом. — Здравствуйте, здравствуйте, — Федор склонял перед каждой голову и терпеливо подождал, пока особо приставучий ребенок перестанет гладить его по епанче. — Никита Романович дома ожидает? — Да, милостивый государь, — кивнула Настасья, застенчиво вжимая голову в плечи. — Вы-то нас простите за такой прием, загулялись, день прекрасен, и как-то выветрился ваш приезд. Агния, добрая знахарка, подсоби, пожалуйста, проводи гостя, пока мы тут приберемся. Ведьма, до этого молчавшая, сварливо, едва ли не злобно, нахмурилась. Румянец заалел на скулах. Когда Настасья получила положительный ответ, ведьма погримасничала за ее спиной и призывно махнула рукой. Федор шустро нагнал ее на первом этаже, где всегда в боярских домах находилась поварня и спальня портомоек. Остановил, схватив за плечи, и развернул к себе. Теперь он мог вдоволь посмотреть на пышные рукава и желтенький сарафан, расшитый цветами на подоле и подвязанный зеленым кушаком. Ведьма ощерилась, вытянулась во весь высокий для девицы рост. — Не одиноко тебе без украшений, а, ведьма? — вдруг спросил Федор, ухмыляясь пуще прежнего. Заноза больно кольнулась. — Или плохо перину Никите Захарьину согреваешь, что не одаривает никак? Чужой зрачок расширился. — Опять на прежнее указываешь? Разве забыл новые ядовитые словечки припасти для меня во время езды? Федор откинул волосы назад, наклоняя голову. — И действительно позабыл, — пробормотал он, прежде чем снисходительно сказать: — Совсем уж все позабыл, заглядевшись на то, как ты, словно скоморох, боярских дочерей развлекаешь. Стало быть, и меня хочешь так же обнять, как Настасью? Он шагнул. Встал поближе. Ведьма уперла руки в бока. Не отступала чертовка. Закатный пленительный свет пал на ее шею без цепочки с крестиком. — А нечего на меня глядеть, коли даже смеха ради! — она улыбнулась задумчиво. — Али совсем разум потерял от того, что я не в мужском кафтане? Федор ответил более низко и тихо, чем обычно: — В девичьем тебе и вправду лучше. — Агния! Ах, и Федор уже здесь! Они вздрогнули. Плечи ведьмы расслабились, лицо стало лучезарным, словно озаренным. Никита Захарьин спустился по лестнице, тяжело ступая. Ухоженная темная борода покачивалась в такт шагов, черные глаза сверкали, словно ограненный камень. Ведьма приветственно кивнула, а потом, злорадно усмехнувшись Федора, пошла в женскую часть терема. Он смотрел ей вслед и сжимал от злости зубы, негодуя на жар в груди. — Рановато ты, Федор, да ничего — сейчас ужин подадим, тебя отпотчуем. Проходи в трапезную, не боись, как родные мы все же, бояре оба. Сенная девка сняла с Федора одежды, а Никита Захарьин отошел и позвал жену, Евдокию. Федор сел на лавку, скучающе теребя украшения. В тереме боярина расписные стены и позолоченные иконы. Стопы приятно теплили ковры. Жена Никиты Романовича обладала по-монашески не манящей красотой: ее лицо, хоть круглое и светлое, казалось замкнуто-мрачным; лоб еще уже казался из-за платка. Пахло от нее мылом терпким грецким, а сама была Никите Романовичу по плечо. Федор неосознанно подумал о том, что доченьки унаследовали от матери лощеность и скромность, а душой пошли в отца. Постепенно в трапезную заходили все больше девиц, а из щелей деревянного окна ветер начал явственней сквозить плечи. Евдокия села подле хозяйского стула и по-рабски молитвенно посмотрела на икону. От нее разило не нежностью, а какой-то укротимостью, покладистостью. Послышалась громкая поступь и чьи-то бормотания. В проеме появилась ведьма с упрямо нахмуренными бровями. Никита Захарьин наклонил голову и что-то терпеливо пояснял, пока та буравила взглядом Евдокию. Наконец, она вздохнула и, на удивление Федора, подсела к нему по правую руку. — Что, ведьма, ревностно видеть меня в окружении незамужних? — тихо фыркнул Федор, наклоняешь к ней. — А вообще тебе стоит отсесть не только потому что ты мне противна, но и потому что здесь ужасное место: поддувает. Ведьма насмешливо-тревожно покосилась в сторону молящейся Евдокии. — Мне бы не простили. Они общались шепотом. — А что такое? — У нас с Евдокией довольно холодные отношения, — сказала ведьма, поглаживая кончик косы. Федор хрипло рассмеялся, чем заслужил удивленный взгляд входящей Настасьи. — Само собой! Две государыни в одном государстве не уживаются. Ведьма криво улыбнулась и поприветствовала Аннушку. Федор, чувствуя некую окрыленность и легкость, вновь наклонился к ведьме. Странно это было, но хотелось еще поговорить. — Что ты, ведьма, так молчалива? Неужели не скажешь, как спала, как знахарская служба идет? Несколько холопов укрыли стол скатертью и занесли в трапезную угощения: жаренную дичь, блины и всякие пирожки, несколько рыб. В погребе послышался звук открывания хмеля. Вместе с едою и Никита Захарьин пожаловал, уселся за стол. Ведьма принялась прокручивать достакан с искривленными губами. — Ничем моя жизнь от твоей не отличается, только ты царю служишь, а я — боярину. Так что сплю как спиться, а служба всегда чуть надоедает. — Как скромно молвишь. Неужели порадовать меня нечем? Новостями какими? — Да что мы все обо мне, — махнула рукой ведьма. — Уж лучше б... И она замолчала, вдруг перехватив взгляд Евдокии. Одна смотрела презрительно, другая — опечаленно. — Не стоит вам, милостивый государь, разговаривать с безбожницей, — угрюмо сказала Евдокия. — Всем известно, что подобные ей узколобы и неугодны Богу... — Матушка! — резко сказала Настасья и негодующе потерла щеки. — Агния прекрасна, и я уверена, что милостивому государю самому виднее с кем общаться! Ведьма растеряно оперлась головой на руку. Казалась, Евдокия начнет огрызаться, но она смиренно молчала. — Не стоит, дорогая Настасья, — тихо сказала ведьма. Пальцы Федора сжались на колене. — Слишком много ссор из-за меня. Настасья уперто вздернула нос, но замолчала. Аннушка засопела. — Матушка права, Настасья, — переливисто сказал Никита Захарьин, чей взгляд бегал по потолку. Федор сам едва ли осознавал как крепко держит зубы сомкнутыми. Ведьма едва заметно откинулась назад и чутка повернулась к Федору. — Сам же меня уговаривал сесть вместе с вами, — ее голос был сухим и будто бы потухшим. — Говорил, мол, так станет крепчать связь с его родом... В дверях появился боярский сын Алексей. — Птицы низко летают, — сказал он. — К дождю. Никита Захарьин переглянулся с дочерями и ведьмой. Алексей сел рядом с Настасьей и опечаленно-тихо заговорил с ней. — Агния, как думаешь, обгоним по времени дождь? — спросил боярин. Ведьма уперлась в него взглядом и через время отричательно покачала головой. — Что ж... Федор, не против у нас переждать или уходишь? Федор ухмыльнулся. — У вас останусь, что же я, просто так улицы проезжал ради вас? Расскажите чем заняты были. — Настасье жениха подбираем, — быстро сказал Никита Захарьин с любовью передав дочке ложку. — Она ж у нас девица простецкая, румяная да крепкая — сон любого благородного мужа. Вышивает прекрасно, ведет беседу ладно, готовит еще лучше, а сватов все дождаться не можем. Настасья зарделась, сверкающие глаза прищурились, голова шустренько закачалась в согласии. Ведьма бесцветно заметила: — Действительно хорошая девица, Федор. Федор повел бровью, и ехидно заметил: — А ты что, хуже? — Не хуже тебя. Захотелось от смеха поцеловать ведьму крепко, да от такого желания Федор вздрогнул. Когда последняя тарелка была поставлена перед ведьмой, Никита Захарьин объявил о начале ужина. Ведьма отчего-то откладывала запеченные кусочки репы в сторону, а остальное съедала очень медленно, будто ее воротило или была в слишком погружена в думы. Федор изредка поглядывал на нее и дивился тому, как скромно она себя вела. В одночасье ему подумалось, что они точно так же могли сидеть в его дома, трапезничать после службы и иногда переговариваться о том да о этом, только уже без рода Никиты Романовича. И пахло бы так же вкусно, и тепло бы было в доме, особенно после того, как зайдешь внутрь трескучей зимой... От этих мыслей что-то внутри сжалось. — Поела, как воробей, — сказал Федор, вздохнув. И тоже, как и ведьма, прижался спиной к стене. Они соприкасались плечами. — Как будто нечисть какая в воздухе засела, — сказала ведьма. — Тяжелая такая. Род боярский начал трапезничать, иногда разговаривая вполголоса. Брали всего понемногу, маленьким детишкам отдали орехи и корочку от пирога. Настасья и Алексей ели быстро, запивать предпочитали молоком, а не клюквенным морсом. Федор кивнул. — Думал, у Никиты Романовича все довольно просто в семье, а тут такие разлады. Интересно, была бы ты в другом месте, они бы точно так же друг за друга цеплялись, как псы дворовые? — Как бы Макошь не пряла, не могу ответить. Смотри. Ведьма указала пальцем на предплечье, где была высечена руна. — Эта руна свидетельствует о клятве, которой я давала наставнику и боярину. Я обязалась защищать и служить ему. Нарушу — умру. — И правильно. Колдуны всяким помышляют, а смерть — лихое запугивания. Каждый казни боится, будь он князем иль холопом. Ведьма повернула его ладонь кверху и поднесла к янтарным по-рысьи цепким глазам. Ее аккуратные пальцы вытащили занозу, бросили на пол. — Не смерти все бояться, а, очнувшись, увидеть Малюту, а руки — в заточении оков, — ее веки опустились, на ресницах блеснул закатный солнечный луч. — Смерть быстротечная, безболезненная. Муки же иногда бывают вечными. Федор поддался к ней. — Почему говоришь так, как лисица с перебитыми лапами? Сама на плахе оказывалась когда-то? — Не твое дело, нелюдь. Ужин кончился. Пора мне спать, ведь утром тебя сопроводить надобно и к Белозару за советом пойти. Она, невзначай поведя плечом, вышла из трапезной. Собранная и мужественная, как воин. Никита Романович поговорил еще с Федором об опричнине да и о царствах татарских, посоветовался снисходительно, как с младшим братом, и отпустил в горницу, а сам остался сидеть, задумчиво крутя в руках ложки. Окна закрывались ставнями сенными девками, на чьи головы падали косые капли дождя. Федор мельком увидел ослизлое низкое небо и колыхающиеся редкие листья на ветках деревьев. Запахло сыростью. В косящатом окне, сквозь пластины из слюды, Федор разглядел царского сокольничего Алексея, который, будто в неясном порыве гнева, со злостью пришпорил лошадь и поскакал прочь, как от хвори — мелькнули лишь златом среди гнилого тумана волосы. Красный угол с божницей украшена рюшами. Федор перекрестился, поклонился и на ложе меховое сел, пребывая в смущенном расположении духа. Он поставил сапоги на оголенные дубовые половицы под ложем. Слышалось потрескивание и возня у печи, а когда подходило время начинать петь жаворонкам, то душное тепло распространилось, отчего захотелось раздеться полностью и не укрываться. Сон пришел быстро. Его разбудили холопы, когда только загорелось на горизонте солнце. Федор решил прогуляться перед службой, а не быть в чужом тереме. Помятое тело приятно холодил ветер, сапоги становились мокрыми от росы. У колодца, вылив из ведра воду в корыто, ведьма зачерпнула полные ладони и плеснула воду на лицо. Ее волосы были взлохмачены, выбивались из косы, из-за влаги липли паутинкой к вискам и скулам. Капли стекали ей по локтю, разрумянившееся щеки подставлены ветру, как и оголенные лодыжки. — Из под стирки корыто берешь и потом удивляешься, почему лицо криво? — громким шепотом спросил Федор, не жалея пугать. Ведьма глубоко вздохнула. Грудь поднялась. — Ступай за ворота. Я коня выведу. Федор поежился от ее недружелюбности. Отвернулся, скривился от боли и от того, что сердце начало казаться пустым. За воротами Федор со сжимающимся сердцем снял епанчу, завернул ее во вьюн, а сам остался в черном опричном кафтане. Когда конь подошел к нему, приластился, Федор прикрепил ко кнутовищу метлу. Конь захотел было встать на дыбы, но Федор успокоил его. По-монашески черный, он казался уже, не таким широкоплечим. Наконец появилась запыхавшаяся ведьма и испуганно уставилась на него. Ей словно хотелось остановиться и броситься в дом. Но она шла, тихо и будто бы скорбно, стараясь не притаптывая траву. Ведьма побледнела, на руках сильнее выделялись синие вены. — Возьми ам-мулет на удачу. Федор заледеневшими пальцами взял его и повесил на шею. Они стояли так недолго — странно поблекшая ведьма, и он — опричник в черном кафтане, государев пес. Она предпочла скрыться за забором раньше, чем он седлает коня. И только тогда Федор заметил, что она вышла к нему босой. Ласточки рассекали воздух. Небеса окрашивались в васильково-розоватый цвет, по ним плыли дымчатые облака-перья. Вскоре прозвонил царь и Малюта в колокол, и вновь он стоял перед иконами. Человек, опечаленный и погруженный в томное трепетание перед чем-то святым и одновременно неукротимым. — За Агнию прошу, помилуйте безбожницу, — прошептал он. И в пламени свечи он увидел лик ее, янтарный и озорной. И вместе с ней — землю московскую во прахе.