20 поцелуев

Я никогда не считала себя романтичной. Хотя бы потому, что первый поцелуй у меня случился не под закат и не под дождём, а в душной школьной раздевалке, где пахло «Живанши» и булочками из столовки. Её звали Вика. Мы сидели за одной партой, она всё время грызла колпачек от ручки и таскала мои наушники. Я влюбилась в неё, когда она впервые сказала: «У тебя ресницы длиннее, чем у моей мамы». Она была моей первой. Первой любовью, первой девушкой, первым всем. А потом её родители развелись, отец увёз её в другую страну, и мы остались с глупыми переписками, удалёнными фотографиями и пустотой. С тех пор я решила: двадцать поцелуев. Это мой лимит. На одну девушку. Если после двадцатого мне всё ещё хочется остаться — я ухожу. Меняю маршрут, заведение, иногда даже город. Потому что дальше — это уже не игра. Вторая была Ася. Светлая, как утренний хлеб. С веснушками на плечах и привычкой рисовать ручкой на салфетках. Мы познакомились на квартирнике, я пела в микрофон от караоке, она смотрела так, будто я читаю ей мысли. Первый поцелуй случился почти сразу. На кухне. Под лампой, которую кто-то заклеил красной тканью, будто на сцене. Она поцеловала меня, не спросив. А я не сопротивлялась. С Асей было тепло. Пальцы, запах лосьона с ромашкой, утренний чай в постели. Я позволила себе десять поцелуев за три дня. Она смеялась: — Считаешь? Я кивала. — А если я украду двадцать первый? Я ушла на семнадцатом. С чемоданом, ночью, не оставив записки. Потому что чувствовала — вот-вот увязну. А я себе пообещала: не влюбляться. Не позволять никому повторить Вику. Третья была Юля. Слишком красивая, чтобы быть реальной. Та, на кого в баре оборачиваются даже официанты. Тёмные локоны до поясницы, татуировка на ключице и голос, будто она только что проснулась после сладкого сна. Я увидела её в зеркале женского туалета — мы обе поправляли макияж. Она первой заговорила: — У тебя губы дрожат. Волнуешься? — Всегда, когда вижу красивых женщин, — ответила я. Она рассмеялась, уже знала, чем это закончится. С Юлей было как в клипе: громкая музыка, чужие вечеринки, поцелуи в лифте, на лестничной клетке, в такси. Мы не спали вместе — и это только подогревало. Всё тянулось на адреналине. Поцелуи были острые. Вкус джина, губная помада, затылок в её ладонях. Счёт шёл медленно — каждый выстрадан, каждый как сцена из фильма. На восемнадцатом она сказала: — Я тебя жду. Всегда. Даже когда ты не пишешь. А я всё испортила. Специально. Отозвалась на поцелуй другой. Девятнадцатый отдала не Юле. Просто, чтобы быстрее добраться до двадцатого. И потом исчезла. Иногда мне кажется, что я не бегу от женщин, я бегу от себя. Словно двадцать поцелуев — это не лимит, а спасательный круг. Я придумала эту цифру, чтобы иметь границу. Чтобы не привязываться. Чтобы самой себе доказать: я управляю чувствами, а не они мной. Но после каждой пустота. Похоже, что вырезали кусочек, и он не зарастает. Я никогда не плачу. Никогда не звоню. Не перечитываю переписки. Только иногда, глубокой ночью, пальцы тянутся пересчитать — а точно ли двадцать? А вдруг было девятнадцать? Нет, не ошиблась. Всегда ухожу вовремя.

Четвёртая была Влада. Совсем не мой тип. Спортивные штаны, голос с хрипотцой, бесстыдно короткие ногти и взгляд, как у охотницы на львов. Я вообще-то пришла в бар за девушкой с косичками и пирсингом в носу — но ушла с Владой. — Что ты на меня уставилась, жертва? — спросила она. — Я просто думаю, сколько с тобой будет поцелуев, — сказала я. — Девятнадцать, — хмыкнула Влада. — Двадцатый — мой. С ней всё было иначе. Не было романтики, не было кофе утром. Только клубы, такси, холодные стены и бешеная химия. Я не успевала считать. Десять — за вечер. Тринадцать — в туалете. Пятнадцать — в подъезде. Девятнадцать — у лифта. И вдруг — пусто. — Всё? — спросила она. — Всё, — ответила я. А потом она взяла меня за руку и сказала: — А если я не отпущу? Я уехала в другой город. Пятая была Катя. Она продавала винил на блошином рынке. Стояла в кожаной куртке, крутила пластинку между пальцами, и мне стало интересно, как она улыбается. Так просто. Без всего этого «драматизма женщин, переживших себя». Я подошла. — У тебя «Лана Дель Рей» в оригинале? — Только если поцелуешь. Это был самый быстрый первый. Мы поцеловались прямо между прилавками, под чьё-то «ты купишь это или нет?!» сзади. Катя пахла пыльным деревом, как старая библиотека, в которой хранят секреты вместо книг. С ней я вдруг замедлилась. Мы сидели в её квартире — пятьдесят оттенков зелёного: плед, чашки, шторы, даже кот. Она читала мне вслух что-то французское, а я делала вид, что понимаю. Поцелуи были редкими, как награды. Но в каждый она вкладывала что-то неуловимое. На шестнадцатом я начала паниковать. Катя заметила. — Что случилось? — Я… ничего. Просто не люблю числа. Она не давила. Просто продолжала быть. Она ничего не требовала. И именно поэтому с ней хотелось остаться. На девятнадцатом я задержалась дольше обычного. Час. Потом ночь. Утро. Завтрак. Мы засмеялись одновременно. И я поняла: я в опасности. Двадцатый поцелуй случился в тишине. Без музыки, без фраз. Только её пальцы, цепляющие меня за пояс. Я вышла и закрыла дверь так тихо, надеялась, что она не услышит. Шестая была Сабина. Фотомодель. Или, как она сама говорила, «лицо с претензией». Мы познакомились на съёмке — я случайно забрела туда с подругой, а Сабина случайно решила, что я «жутко киногеничная» и позвала в кадр. — Ты кто по жизни? — спросила она, приклеивая ресницу перед зеркалом. — Тень твоего следующего поцелуя, — отозвалась я. Сабина была как ледяная вишня. Красивая, резкая, с оттенком роскоши и надменности. В ней не было тепла — но было что-то вызывающее, и меня это заводило. Мы играли в игру: кто дольше не позвонит. Кто первый соскользнёт с роли. Поцелуи были фотогеничны. Всегда в зеркалах, в витринах, на эскалаторе. Мы никогда не бывали вместе дольше, чем два часа. Два часа страсти, после которых Сабина исчезала, как вспышка камеры. На восемнадцатом я вздохнула с облегчением. На девятнадцатом она сказала: — Всё? — Завтра двадцатый. И ты — в архив. — Это была лучшая съёмка, — улыбнулась она. Седьмая была Алина. Блондинка, 25 лет, татуировки на пальцах и травяной чай в термосе. Я нашла её на йоге. Вернее, сначала я нашла йогу, потому что у меня спина хрустнула в трех местах после Сабины. А потом — её. Алина не улыбалась. Вообще. Сначала я думала — грубая. А потом заметила, как она поправляет коврик старушке, которая не может нагнуться. Всё без слов. Просто делает. И это подкупило. Я подошла к ней после занятия: — Слушай, а ты вообще умеешь целоваться? — А ты хочешь проверить прямо на коврике? Мы вышли из зала вместе. Первый поцелуй — у спортклуба, под дождём. Он был… чистым. Без послевкусия. Как глоток холодной воды после марафона. С Алиной всё было на минималках. Без лишних слов, без эмо-взрывов. Мы молчали. Чаще — касались. Её ладони были как зарядка для внутренней батарейки. На девятнадцатом она сказала: — Ты уйдёшь, да? Я кивнула. — А я не остановлю. Я знала. Именно поэтому мне и хотелось задержаться. Но ушла. В наушниках играло «Massive Attack», а внутри была тишина. Семь. Семь женщин. Сто сорок поцелуев. Если не сбилась. Каждая из них была другой. И в каждой — что-то одно перекликалось с Викой. Губы, запах, интонация, привычка прикасаться к плечу, когда смеются. Я будто всё это время пыталась собрать Вику обратно, по кусочкам. Но пазл не складывался. Никто не смотрел на меня так, как она. Никто не знал, когда я вру. Никто не успевал поймать руку в тот момент, когда я её уже хотела спрятать. Я вспоминаю, как мы лежали на полу в спортзале, после занятий. Все ушли, а мы остались. Она слушала музыку в одном наушнике, я — в другом. — А вдруг мы будем вместе всегда? — спросила Вика. — А вдруг? — ответила я, делая вид, что мне плевать. Но мне не было плевать. И вот, спустя одиннадцать лет, я всё ещё не даю себе остаться дольше двадцати поцелуев. Словно защищаю ту девочку в школьной форме, которая влюбилась впервые и не смогла сделать ничего, чтобы её удержать. Я пробовала забыть Вику через других. Через запах чужих простыней. Через звон чужих голосов. Через касания. Через секс. Через бегство. Но каждый раз после двадцатого поцелуя мне всё равно хочется повернуть налево, в старую школу, в наш класс, где пыль летит в луче света, и Вика снова поворачивается ко мне с её — Ну что, длинноресничка? И мне не 28, а 16. И я ещё верю, что можно остаться. Восьмая была Марьяна. Сорок три года. Художница. Разведёнка с дочерью-студенткой, которую обожает, но которая уже не пишет ей каждый день. Живёт на верхнем этаже дома без лифта, где пахнет краской, кофе и прошлым. Мы познакомились в галерее. Я пришла одна. Искала… не знаю что. Просто устала от баров, от новых женщин с одними и теми же фразами. Марьяна стояла у стены, где висел её автопортрет. И сказала, будто в пустоту: — Я рисую себя только тогда, когда хочу понять, с кем сплю. Я рассмеялась. И она повернулась. У неё были морщинки у глаз и серёжка с одной бусиной. Взгляд — как у взрослой женщины, которая всё про тебя знает, но не будет давить. Поцелуй был не сразу. Мы пили вино, говорили. О маме. О том, почему я не живу с кем-то. О том, зачем я всё считаю. Она слушала, не перебивая. А потом сказала: — Ты боишься любви так сильно, что выстроила её в ряды, как на кладбище. Я не ответила. Потому что попала. Поцелуи с ней были редкие, и от этого сильные. Один — за вечер. Один — утром, когда она мазала масло на хлеб. Один — в ванне, с пеной, которой больше на полу, чем в воде. С ней я не хотела считать. Но считала. Уже на четырнадцатом поняла: мне не хочется уходить. — Ты же уйдёшь, — сказала она. — Да, — ответила я. — Ты можешь не уходить, — мягко добавила Марьяна. Я смотрела на неё. Долго. Молчала. И всё равно ушла. Потому что правило. Внизу, на первом этаже, я впервые подумала: а я вообще знаю, как называется то, что я делаю?