le printemps (весна)

      Май. Плюс семнадцать. Кабинет биологии. Монотонный голос преподавателя.       Иван Пущин записывает в тетрадь его слова, щурясь от яркого солнца, светящего, как назло, прямо в глаза, и изредка косится на своего соседа по парте.       У Александра Пушкина нет с собой даже тетради по биологии, а лишь листочек в клеточку, в углу которого мелко-мелко выведено «06.05», а ниже, намного более размашисто – «А.П. + И.П.». А больше – ничего, но и не надо. Пущин потом обязательно даст ему переписать конспект.       Пушкин и на листок не обращает внимания, а лежит с закрытыми глазами на сложенных руках, прячась за учебником на подставке – и, ввиду низкого роста, преподавателю действительно не видно даже кудрявой макушки.       Пущину бы хотелось наплевать на все и завалиться спать с ним. В обнимку, желательно, с какими-нибудь милыми словами перед тем, как заснуть. Но нельзя, ему – нельзя. Да и перед учителем совестно.       Потому что Пущин единственный, кто здесь работает. В классе и так практически никого нет, так как эти даты – промежуточные между майскими праздниками, и все нормальные люди сейчас отдыхают. Поэтому они с Пушкиным и вдвоем - все мальчики в их компании (Костя Данзас, Вильгельм Кюхельбекер, Иван Малиновский и Антон Дельвиг) тоже разъехались кто куда и теперь лишь присылают им язвительные стикеры в телеграме.       А так, и немногие остальные в классе занимаются своими делами: Наташа Гончарова и Лиза Воронцова тихо читают вслух что-то с телефона, видимо, фанфик (до Пущина как-то долетела фраза: «Объектом ее влюбленности были девушки…» – и больше он не вслушивался), Коля Романов и Саша Бенкендорф рубятся в какую-то мобильную игру, и даже такой же, как и сам Пущин, отличник Модест Корф погрузился в свою книгу, забыв о лежащей перед ним тетради. Разумеется, в конце учебного года нет абсолютно никакого настроения вникать в материал и уж тем более записывать его. Хочется лета, каникул и свободы.       Наконец раздается спасительный звонок, и все облегченно выдыхают. Выдержать еще один, последний урок, и можно идти домой.       Пущин встает с места, начиная собирать вещи, и замечает, что Пушкин остался в таком же положении. «Заснул, что ли, правда?» – удивляется Пущин и не удерживается от улыбки. Смотрит на одноклассников – те уже вышли из кабинета, смотрит на преподавателя – тот уже сидит, уткнувшись в какие-то бумаги. Так что Пущин наклоняется и невесомо касается губами щеки Пушкина, чтобы разбудить.       Тот медленно продирает глаза, потягиваясь, и улыбается в ответ, увидев Пущина. – Доброе утро, – ерничает он. – И тебе, Саш. Идем, сейчас геометрия, а потом, может, в кино сходим? – Геометрия, – презрительно повторяет Пушкин. Они выходят из класса и направляются вниз по лестнице. Однако между пролетами Пушкин замирает у окна и кивает на улицу. – Красиво. – Красиво, – соглашается Пущин. – Хочется туда, скажи? – Ага.       Пушкин придвигается ближе к нему, обнимая за талию, и заговорщицки смотрит в глаза. – А давай уйдем?       Пущин качает головой. – Как уйдем? А урок как же? Геоме… – Да ты в сто раз лучше, чем Пилецкий, эту геометрию тупую знаешь, – закатывает глаза Пушкин. – Так что лучше ты объясни мне новую тему, и тогда, особенно учитывая, что это произойдет в гораздо более приятной обстановке, шанс, что результат будет положительным, намного вероятнее.       Пушкин прав – учитель, о котором он говорит, всего лишь заменяет настоящего учителя геометрии, находящегося сейчас в отпуске. Оттого и уровень понимания этого предмета у учеников и учениц их класса в последнее время немного снизился. Впрочем, в случае Пушкина – куда уж еще ниже. – Неправильно это, Саш, – вздыхает Пущин, хотя он, на деле, уже согласен на предложение. Пушкин, разумеется, это понимает и расплывается в улыбке. – Неправильно – это тратить время на учебу, когда мы молоды и влюблены! – восклицает он. Это становится решающим аргументом, и они идут дальше вниз, но не в класс, а к выходу… где, как назло, стоит Пилецкий. Однако стоит спиной.       Пушкин произносит «тихо» одними губами, после чего они медленно-медленно двигаются к двери, пролезают под турникетом… – Молодые люди! – Бежим! – Пушкин хватает Пущина за руку, крепко сжимая, и они быстро, как заправские спортсмены, вылетают из здания школы. Пушкин на секунду задерживается, чтобы взять свободной рукой свой скейтборд, после чего они ускоряются ещё сильнее, хотя за ними, естественно, нет никакой погони. Просто бежать – это весело.       Наконец, отдалившись от школы на приличное расстояние, они замирают, восстанавливая дыхание – и все еще держатся за руки. – Завтра нам конец, – замечает Пущин. – Завтра - это так нескоро… – отзывается Пушкин. – Лучше, братик, жить здесь и сейчас. А сейчас – поехали.       Он встает на скейт, сдвигаясь к самому краю, чтобы дать место Пущину. Тот располагается сзади, обнимает его со спины, прижимаясь головой к плечу.       Ветер развевает волосы, – темные кудрявые и прямые рыжие –забирается под ткань школьной рубашки, и благодаря нему забывается жаркая погода. В воздухе витает сладковатый аромат цветущих повсюду деревьев и цветов, в частности – сирени.       Мальчики добираются до парка, куда и направлялись. Там ветер еще мягче, растительность еще приятнее, но главное – там тихо. Никаких машин и даже никаких людей – видимо, они предпочли другую локацию для… для чего-то там.       Пущин и Пушкин располагаются под раскидистой яблоней. Пушкин сидит, опираясь о ствол спиной, а Пущин полулежит наполовину на земле, наполовину – на нем, покоя голову на груди. Пушкин с нежностью гладит его рыжие волосы, которые переливаются золотистым отблеском в прорывающихся сквозь крону дерева лучах. – У тебя солнце в волосах, – говорит он, улыбаясь. Пущин улыбается тоже. – Комплименты не помогут тебе избежать геометрии. – Какой ты жестокий, я ведь от чистого сердца. – Знаю я твое чистое сердце, – Пущин поднимает голову. – Опять сейчас предложишь сделать что-нибудь глупое, а я не смогу тебе отказать, и в итоге мы так и не позанимаемся. Как всегда. – Как всегда… – рассеянно повторяет Пушкин и вдруг выпрямляется с оживлением. – А давай я тебя один прикольный трюк научу на скейте делать!       Пущин смеется, качая головой. – Издеваешься, Саш? – Нет, я серьезно! – Ты же знаешь, я боюсь, – меняется в лице Пущин, бросая взгляд на скейтборд. – Да это, по сути, даже не трюк, просто встать на доску… но круто будет.       Пушкин берет его за руку. – Не упадешь, не переживай. Я, если что, поймаю. Обещаю. – Ну… хорошо… – Пущин со вздохом отодвигается. – Но потом – геометрия. – Обещаю, – вновь говорит Пушкин, хотя в этот раз без особого энтузиазма.       Он поднимается с земли, берет скейт и кладет себе на ноги колесами вверх. После чего подпрыгивает - доска переворачивается в воздухе - и приземляется на нее. – Видишь? И все! Ничего страшного. – Да, и вправду, – вынужден признать Пущин. Хоть на скейтборде Пушкин катается только неделю, он, Пущин, все равно был уверен, что тот сейчас совершит трюк олимпиадного масштаба.       А тут – всего лишь самое начальное развитие “способностей” доски.       Пущин тоже встает, переворачивает скейт себе на ноги и… не двигается. Ему все равно страшно. Родители в свое время так запугали его переломами и сотрясениями мозга, которые, по их словам, обязательно получают при катании на скейте, роликах, самокатах и прочих “колесах”, что Пущин до сих пор не понимает, как он соглашается и просто ездить на нем.       Наверное, только потому, что рядом с ним всегда Саша. – Давай! – говорит тот, на секунду сжимая его руку. – Я здесь…       Пущин прыгает и даже встает на доску, но равновесие не сохраняет. Подается вперед, на Пушкина – он поспешно хватает его за талию, чтобы тот не упал, но и сам не удерживается на ногах, и они падают на землю.       Их лица с одинаково испуганными выражениями оказываются совсем близко друг к другу, и глаза встречаются. Сердце Пущина, которое секунду назад готово было остановиться, сейчас начинает колотиться со скоростью света.       Пушкин судорожно вздыхает и улыбается. – Я же говорил – поймаю. – Дурак…       Пущин хочет облегченно уронить ему голову на плечо, однако Пушкин неожиданно и для него, и для самого себя перехватывает это движение и целует его в губы.       Впервые.       Отстранившись, они оба слишком удивлены, чтобы что-то сказать, и лишь недоверчиво улыбаются друг другу.       Сильный порыв ветра срывает с яблони белоснежные лепестки, засыпая ими мальчиков. На прямых и гладких волосах Пущина не остается ни одного, зато кудрявая голова Пушкина покрывается полностью. Первый прыскает со смеху: – У меня в волосах – солнце, а у тебя, Саша, целый снегопад. – Завидуешь? – Пушкин убирает одну руку с талии Пущина, отряхивая голову. – Чему? – Тому, что я круче, – безапелляционно отрезает Пушкин. Пущин прыскает вновь и встает. Они возвращаются на свое предыдущее место, к стволу яблони. Но теперь садятся оба, оставаясь на одном уровне… ну, почти. Пущин повыше всего-то на одиннадцать сантиметров (ровно, мерились от скуки буквально позавчера).       Смотрят друг другу в глаза, будто уже не выучили наизусть. И один, и второй не решается податься вперед и вновь соединить губы, боясь… чего-то боясь. Они, конечно, встречаются уже месяц, но как-то страшно это – целоваться…       Раздается звук уведомления – Пушкин лезет в карман за телефоном, чтобы проверить. «Из-за отсутствия учеников на последнем уроке геометрии сегодня, 06.05.20.. изучение темы перенесено на следующую неделю. А прогульщиков ждет разговор – М.С.Пилецкий» – На следующую неделю… братик, так ведь это математик уже вернется и все нормально объяснит, а значит, сегодня не занимаемся! – радостно восклицает Пушкин. – Нафиг Пилецкого! Нафиг геометрию! Нафиг школу! – Последнее – лишнее, – улыбается Пущин. – Да это же подарок судьбы, значит, мы сейчас потратим время не на занудство, а на что-то поинте…       Пущин целует его, прерывая…       Вновь колотится сердце. Вновь соединяются руки. Вновь ветер роняет на них лепестки.       И никакой учебы сейчас – только весна, молодость и влюбленность.