Жемчуг

      Небо мерцает сквозь разбитые окна. Со стен осыпаются остатки лепнины. Хруст мелких камешков под ногами, чуть справа в стороне.       - Вот живёшь ты... Жизнь бьёт тебя, бьёт..., - говорить тяжело, собственный голос слышится слабым и тонким как у ребёнка.       Шаги прекратились. Стоит, слушает. Вернулся.       Вижу его. Стоит совсем близко. Грязный, потрёпанный, серьёзно ранен, а умирать всё равно мне.       Больше ничего не могу, только говорить. Слова даются с трудом.       - ...бьёт... А ты всё не умираешь....       Сел рядом. Лицо удивлённое. Небо за его спиной, совсем близко и кажется бархатным экраном, закрывающим окно снаружи. Протягиваю тяжёлую как свинец руку, чтобы коснуться неба. Не дотягиваюсь. Рука падает, он ловит её и почему-то прижимает к губам.       - Говори, - тянет к себе на колени, осторожно поддерживает голову. - Не молчи, говори.       -...А потом понимаешь, что ты бессмертный... Но зачем оно тебе, бессмертие?       Закрываю глаза. Чувствую, как его губы касаются лба. Самый лучший противник из всех. Честный. Искренний.       У него тёплые руки, но холода слишком много.       - Эй, женщина! Не молчи! Говори!       Слабость. Холод ушёл, затаился и не тревожит.       Сонливость. Туман вокруг.       Покрывало из мягкого меха. Где-то в необозримой дали потрескивает огонь.       Из тумана выныривает он. Целый и невредимый. Глаза беспокойные.       Садится рядом, поправляет подушку.       - Как ты?       Не могу ответить. Слабость.       - Вижу, что лучше. Дня через два сможешь встать.       Зачем?       - Не бойся. Как только поправишься, я отпущу тебя.       Зачем?       - Видишь ли..., - отводит глаза. - Люди ко мне приходили разные. Кто-то распустил слух, что я сижу на горе сокровищ. Все несли возвышенную чушь о моих злодеяниях и всем были нужны мои деньги, которых у меня отродясь не было, - гневно фыркает. - Теперь вокруг замка бандитов больше, чем волков!       Верно, бандиты. Наглые, хорошо вооружённые, бесстрашные. На редкость глупые бандиты.       - Извини, - гладит рукой мех. - Я устал от них. Мне нужно было обезглавить твою шайку. Одного я не учёл, - поднимает глаза. - Что придётся сцепиться с тобой. Мои ребята погибли от его рук. Он давит вооружённых людей как клопов. Почему я?       - Никто кроме тебя не говорил мне таких слов, - снова отворачивается. - Я не мог позволить тебе умереть.       Ссутулился. Молчит.       - Колдунье, которая тебя спасла, я отдал всё, что у меня было. Всю свою силу, - усмехается. - Когда встанешь на ноги, сможешь меня добить.       Оборачивается.       - Плачешь, что ли? - В глазах почти испуг. - Что с тобой?       Знала бы я, что со мной. Слезы текут сами. Повернуться к нему спиной не получается.       Отворачиваюсь.       - Что я такого сказал? - Судя по голосу, нервничает.       Меня оставили. Бросили как кусок мяса, чтобы отвлечь преследующего зверя. Никто не остановил меня, когда я сама вызвалась выйти против него. Теперь у меня ничего нет.             Страшно ли мне? Зачем он меня оставил в живых? Зачем заплатил за меня такую огромную цену?       Смотрю на подушки. Вижу свои волосы, аккуратно разложенные по ним. В волосах тускло поблёскивают белые бусины. Словно жемчуг.       - Хорошо, побудь пока одна. Успокойся, - встаёт.       Расстроен.       Ушёл.       Меня трудно напугать и невозможно обидеть. Я не могу понять, что происходит.       Тепло. Хочется спать. Слишком много сил потрачено на слёзы и размышления.       Бусины. Они словно светятся изнутри - нежно и слабо, как солнце сквозь тучи.                   Осторожно беру двумя пальцами матовый шарик. Жемчужина. Настоящая. Немного неправильной формы, с лёгкими разводами перламутра. Мне нравится речной жемчуг. Он более искренний в своей неправильности, чем идеальный морской. Он не чернеет и не распадается в моих руках.       Голова кружится, но уже можно сесть и осмотреться.       Комната огромная, мне не доводилось видеть таких. Нет возможности посмотреть в потолок, но понятно, что он очень высоко. В камин, кажется, можно въехать на телеге.             Окно, похожее на ворота, мелко переплетённое и забранное разноцветными стёклышками.       Закрываю глаза, пытаясь унять головокружение. Чтобы встать, нужно взять себя в руки.       Нет, не такая уж она и огромная, эта комната. Большая, но не целый зал. Камин немаленький, но не размером с овин. Угли уже прогорели, от пепла веет теплом.       Спускаю ноги на пол, в пушистую шкуру.       Встаю. Шатает. Надо хотя бы подойти к зеркалу, посмотреть на себя.       Пытаюсь отойти от постели. Тяну за собой платье. Длинное, тяжёлое. Ещё немного и я снова начну плакать.       Вот оно, зеркало в массивной резной раме.       Слёзы снова текут. Не до них. Пытаюсь натянуть платье на голые плечи. Бесполезно.       Покрой не тот.       В уютной тёплой комнате я стою на огромной мохнатой шкуре и тихо плачу, размазывая по щекам слёзы. На мне роскошное платье из тёмно-бордового муслина, в моих волосах нити речного жемчуга.       Зачем?       Что со мной?       Колени дрожат, силы кончились. Опускаюсь на пол. Слишком устала.       Шаги.       - Куда ты собралась, глупое существо? Вставай, - берёт за плечи, пытаясь поднять.       Пытаюсь освободиться, его руки жгут кожу сильнее заклинаний.       - Если тебе что-то нужно, говори сразу. Сама всё равно ничего не найдёшь, - спокоен, немного удивлён.       - П... пусти, - нет, не вырваться.       Останавливается.       - Так, понятно.       Хватает за плечи уже крепче и тащит к двери. Не успеваю за ним, ноги заплетаются, он почти волочёт меня. Открывает дверь локтем, вытаскивает меня в коридор, ставит словно статую.       - Давай, уходи.       Легонько толкает в полуголую спину.       Делаю два неуверенных шага. Голова кружится, подол платья мешает идти. Пытаюсь схватиться за стену, чтобы не упасть, но стена далеко и я всё-таки падаю.       Подхватил. Понёс назад.       - Ну что? Далеко ушла? - В голосе усталость.       Сказать нечего. Закрываю глаза, чтобы унять головокружение. Чтобы не видеть его так близко.       Сажает на постель, подхватывает под колени, заставляя лечь.       - Даже если ты выберешься из замка, лес не одолеешь, - укрывает ноги подолом.       Так и есть. Он прав. Я ничего не могу. Два шага отнимают больше сил, чем пешее путешествие через всю страну.       - Перестань реветь. Сама ещё не устала?       Устала. Но не могу успокоиться. Слишком тяжело быть беспомощной, слишком сложно признать, что действительно хочется жить. И самое страшное: здесь и сейчас хорошо, просто, спокойно.       Морщится, трёт лицо ладонями.       - Слушай, я тебя очень прошу, прекрати.       Бесцеремонно вытирает слезы платком как полотенцем. Это так неожиданно, что плакать уже не хочется.       - Ну наконец-то, - ворчит. - Я думал, платка не хватит, придётся штору с окна снять.       Картинно выжимает платок, суёт мне в руку.       - Дальше сама. Никогда не понимал, чем хороши плачущие девицы. Утешать их чертовски утомительное занятие.       Кошусь на него, шмыгаю в насквозь мокрый платок. Железная воля. Любой на его месте уже разозлился бы и влепил затрещину.       Встаёт, тычет кочергой в пепел в камине.       - Ожидал любых трудностей, когда обменял свою силу на твою жизнь, - оборачивается, криво улыбается. - Только не таких. Как тебя вообще в разбойники взяли, такую плаксу?       Ответить, как всегда, нечего. Голова кружится всё сильнее. Рядом, на подушке снова жемчуг в волосах.       Грохот, возня, сердитое шипение. Не могу повернуться на шум.       - Совсем обленился, забыл, когда в последний раз разводил огонь руками...       Чувствую, что он совсем рядом. Кончики пальцев на голой шее - холодные.       - Плохо...       Уже ничего не вижу.       Рядом эхом отдаются два голоса. Мужской и женский.       - Я предупреждала, что будет кризис. Зачем выпустил её из постели?       - Она сама вылезла. Хотела бежать.       - Ах, бежать! - Женщина сердито смеётся. - Уползти, что ли?       - Видимо. Ей из-за этого хуже? - Встревожен.       - Нет. Отчасти в её состоянии ты сам виноват...       - Это был честный бой, не надо так на меня смотреть!       - ...а потом я ради тебя пошла против законов мироздания, вернула девчонку, ты за это заплатил бешеную цену. И всё зря, - женщина раздражена.       - Умрёт?       - Умрёт.       Пауза.       Умру, значит... Хорошо. Не будет больше ни жемчуга в волосах, ни его рук на моей коже.       - И что, совсем ничего нельзя сделать? - Голос тихий. Кажется, подрагивает.       - Почему ты так в неё вцепился? Только из-за того, что она тебе сказала?       Молчание.       - Хорошо, - женщина тяжко вздыхает. - У нас есть ещё немного времени, попробую что-нибудь придумать. Гарантий не даю, мы с тобой и так дел наворотили.       Стук открывающегося окна, шуршание... Одежды? Перьев?       Шаги.       Садится рядом. Холодная рука на лбу. Теперь понятно: не он замёрз, у меня лихорадка.       - Тебе идёт это платье. Тебе идёт жемчуг, - голос грустный.       Зачем?       - Ты нравишься мне. Когда ты уйдёшь, я буду вспоминать тебя.       Холодная рука на щеке.       - Не вздумай бежать раньше времени, - невесело усмехается. - Я слишком дорого за тебя заплатил, чтобы так просто отпустить.       Холодная мокрая ткань скользит по лицу, шее, груди. Становится немного легче дышать. Где-то недалеко плещется вода.       - Скажи что-нибудь, горе.       Нечего сказать. От этого хочется плакать ещё сильнее, но слёз нет. Кончились. Темнота обступает и наваливается - жаркая, удушающая, наполненная холодными всполохами, скользящими по телу.       Снова смерть. Снова холодный поцелуй в лоб.       Что-то жжёт внутри, боль протянула щупальца по всему телу и заставляет вздрагивать.       Тьма разрывается и клочьями разлетается в стороны. Треск рвущегося платья. Его лицо, бледное, перекошенное. Окровавленная рука, вцепившаяся в моё тело. Он вырывает мне сердце. Этим всё должно было кончиться. Крик женщины - той, чья одежда шуршала перьями.       А потом тишина.       Однажды мой род был проклят за трусость и предательство. Мои предки обрели способность видеть демонов, преследующих людей и приводящих их к несчастьям.                   Проклятым не верили, а когда несчастья случались, называли их вестниками беды и изгоняли. Одни уходили сами, чтобы не быть убитыми, другие учились молчать, чтобы не быть изгнанными. Проклятие поражало не всех, "избранного" человека всегда можно было опознать: в его руках разрушался жемчуг. Морской. Речной оставался невредимым. Чем быстрее распадались жемчужины, тем ближе время, когда проявится способность видеть злых духов. Чем старше становился человек, тем больше нечисти он видел вокруг. Конец был всегда один: проклятые сходили с ума и лишали себя жизни. Поколение за поколением род трусов и предателей жил в страхе, изводил сам себя и иссяк, завершившись на последнем носителе проклятья. На мне. Так сказала старая цыганка, у которой я хотела учиться гадать. Она отказалась быть моей наставницей, сказав, что нельзя давать безумцу даже самую простую магию. К тому времени жемчуг в моих руках темнел. Теперь он рассыпается.       Вся жизнь прошла мимо. У меня не было детства, потому что я росла на улице и постоянно голодала. У меня не было юности, потому что я была занята выживанием. У меня не должно быть будущего, потому что я член разбойничьей шайки, по которой плачет виселица. Последним нашим делом стала попытка ограбить замок со зловещей историей.       Байки говорили о злобном колдуне, стерегущем заполненные драгоценностями подземелья, ужасном монстре в человечьем обличье, который уничтожал целые обозы и приобщал состояние убитых им купцов к своим богатствам. Мы, глупая, но отчаянная банда, решили убить колдуна и ограбить его замок. Уцелели лишь те, кто спасся бегством - примерно половина. Позорно бежали, оставив раненых на поле боя. Я кричала и бранилась больше всех, я вынудила вернуться за теми, кто наверняка выжил, я осталась прикрывать отступление как единственная, кто владел магией. Никто из вооружённых мужчин не поделился со мной даже ножом, ни один не попытался остановить меня или встать на моё место. Где сейчас все те, кого я спасла ценой своей жизни? Успели они бежать или погибли все до единого?       Боль возвращается - страшная, рвущая, заставляющая свернуться в комок.       Кровавая пелена перед глазами рассеивается.       В камине холодный пепел, по комнате в беспорядке разбросаны бинты, бутылочки из-под лекарств, какие-то обрывки ткани и бумаги. Сквозь цветные стёкла окон струится матовый свет луны.       Мне легче. Действительно легче. Уже можно подняться без боязни упасть, головокружение почти исчезло.       Спотыкаясь об подол, бросаюсь к зеркалу. Платье разорвано на груди, ниже ключиц сеть выпуклых плотных шрамов, свивающихся в рисунок, похожий на контур распустившейся розы. Боли нет, хотя шрамы подёргиваются как черви, я вижу и чувствую их под кожей.       Что это?       Кое-как завязываю обрывки платья узлом, чтобы оно не упало с плеч.       Вокруг кровь, много крови. На платье, на постели, на полу. Следы ведут за дверь. Идти тяжело, но я уже могу ходить без посторонней помощи. Цепочка бордово-коричневых пятен тянется через коридор на лестницу. Ступеньки низкие и широкие, по ним легко идти.       Внизу шум. Знакомый женский голос.       Вот они. Оба. Он лежит у огромного камина. Одетая в чёрное женщина с пёстрыми косами, украшенными вороньими перьями, хлопочет над ним и бранится. Пламя беснуется, пляшет, отражаясь в кровавых лужах вокруг них, красит обоих в рыжий.       Ближе.       Женщина затягивает на его плече ремень. У него нет руки - от локтя и ниже.       - Быстро ты, - сопит от натуги, тянет ремень, даже не подняла головы. - Давай помогай.       Босиком, путаясь в подоле, прямо по разноцветным лужам, пахнущим кровью и травами.       - Кочергу возьми, проверь, всё ли прогорело. Если что подозрительное найдёшь, раздолби в пыль.       В пламени среди поленьев... рука? Что-то дрожит и рвётся на ней, шипит под ударами кочерги.       - Всё?       - Всё.       Некогда спрашивать, пугаться, удивляться. Женщина в перьях отдаёт чёткие приказы, они понятны и легко выполняются. Прижечь рану. Залить густой тёмной жидкостью из подобранной с полу фляжки. Ослабить жгут.       - Я с вами с ума сойду, - недовольна. - Вот это дай ему, пусть выпьет.       - Не пьёт.       - Ага, сознание потерял, дай ему по щекам пару раз.       Из поцарапанного мутного флакона разит тухлятиной. Никто в здравом уме не станет даже принюхиваться, не то что пить.       - Вот эта штука... Её точно надо выпить? Она важная?       - Помереть всё равно не помрёт, - морщится. - Но с эликсиром ему полегчает гораздо быстрее. По крайней мере, боль утихнет.       Шрамы на груди противно дёргает.       До чего мерзкий декокт!       Залпом полный рот зелья, стараясь не заглотить ни капли и не вдохнуть вонь из флакона, хватить за подбородок...       Пей!       Тусклые неживые глаза широко раскрываются, в них появляется удивление на грани ужаса, но мне не до этого. Кажется, что кашель вот-вот разорвёт пополам и меня, и его.       Сквозь выступившие слёзы вижу женщину с перьями в волосах       Она смотрит на меня. Её лицо похоже на каменную маску, лишь правая бровь медленно ползёт вверх, выдавая изумление.       - Однако, - голос сухой, как у монахини, заставшей воспитанницу за покраской волос.       - Ну и дрянь, - дыхание восстановилось, пытаюсь вытереть рот рукавом, чтобы не чувствовать на губах мерзкий привкус.       - Это самый романтичный момент в моей жизни, - стонет раненый.       - Одни проблемы от тебя, - женщина раздражённо сгребает разбросанные бутылочки и ссыпает их в окованный сундучок. - Без посторонней помощи даже сопли вытереть не можешь,       - Зато я отлично умею вытирать их другим, - бледный, губы серые, но уже пытается улыбаться.       Колдунья фыркает.       - Нет на тебе теперь проклятья, - шуршат вороньи перья. - Всё, что осталось, здесь, - сухой палец указывает на шрамы. - Только метка. В первый раз я вырвала тебя у смерти, но не учла проклятья. Во второй раз смерть вырвали из тебя вместе с этой злой волей.       Значит, не сердце.       - Проклятье перекинулось на того, кто снимал его. Руку пришлось отрубить и сжечь, пока оно не захватило душу.       Значит, не померещилась та рука среди пылающих поленьев.       - И что теперь?       - Да ничего, - колдунья пожимает плечами. - Он бессмертный, рука восстановится, хотя по первости будет выглядеть неприятно. Сила тоже вернётся. Через год-другой. А вот тебя лишили смерти, учись жить без неё.       Вздрагиваю. Шрамы подёргиваются.       - Теперь ни жизнь, ни смерть тебя не касаются. Ты не можешь ни умереть, ни дать новую жизнь...       - Я готов за это ответить, - голос слабый, но твёрдый. - И за вас обеих тоже.       - Молчи, не зли меня, - женщина-ворона угрюма. - Мы оба виноваты. Оба дали слабину. Ты пожалел, я дала себя уговорить. Нет нам прощения.       Те, кто спас меня, виноваты. Вернули жизнь, отогнали смерть. Пошли против законов природы. Слишком многое теперь придётся переосмысливать.       Тяжёлое молчание. Колдунья перебирает флакончики с зельями. Он, кажется, спит - огонь выхватывает из полумрака только профиль с закрытыми глазами.       - Вы тут воркуйте, - она встаёт, прижимая к груди сундучок. - А я пойду отдохну от вас. Через пару дней загляну.       Резкий звук, точно встряхнули тяжёлое покрывало. В окно вылетает огромная чёрная ворона.       Я стою на кривой грязной улочке у открытого окна, прислонившись к стене корчмы и слушаю, что говорят те, кто восемь долгих лет был моей компанией.       Они жалеют меня. Как вещь, которую пришлось выкинуть. Вещь, которая могла бы ещё послужить, но оказалась не такой необходимой.       Мои пожитки уже поделили. Пьют на деньги, вырученные от продажи никому не пригодившегося. На словах справляют тризну по убитым в набеге товарищам. На самом деле им просто хочется пить и есть. Утром они уедут и забудут, как демонстративно скорбели над кружками дрянного пива. Жизнь пойдёт своим чередом. Скоро в банде будет пополнение.       Отворачиваюсь. Смотрю на руку. На руке кольцо. Сильный талисман, который должен уберечь от зла. Прощальный подарок.       Мне не нужны эти люди, как я не нужна им. Они смутятся, если обнаружат, что я жива, на это стоило бы посмотреть. Потом они точно убьют меня и бросят где-нибудь в лесу, чтобы спастись от своего же позора.       Тянет, ноет в груди. Болит прошлая жизнь, не вся отмерла ещё.       Вот он. Сидит в пустой оконной нише, греется на угасающем осеннем солнце. Рука на перевязи, в бинтах. Ещё не срослась и наверняка болит, это видно по опущенным подрагивающим углам губ.       - Кто здесь? - Глаз не открывает, голос усталый.       - Пришла должок вернуть, - стараюсь звучать бодро, но чувствую себя неловко.       Сползает с окна, подходит. Теперь особенно заметно, насколько он выше.       - Добивать? - Щурится.       - Забирай свою побрякушку, - вкладываю в здоровую руку кольцо.       Удивлён.       - Дай руку, - в голосе те же нотки, как тогда, когда он меня подобрал.       И надевает кольцо на палец.       И я начинаю плакать снова.       - Ооо, только не это! - На его лице отчаяние. - Опять!       Я стою и плачу, размазывая слёзы по щекам. Он стоит напротив меня, страдальчески закрыв лицо рукой.       - Прекрати реветь, - Голос тихий и настолько тоскливый, что нельзя не подчиниться.       - Зачем ты вернулась? Кончились деньги? Друзья прислали?       - Они похоронили меня и поделили мои вещи, - шмыгаю носом.       - Вот как... Этого следовало ожидать, - морщится.       - Ну я и подумала..., - сложно взять себя в руки, удержать голос от дрожи.       Прижимает к себе здоровой рукой, вздрагивает от боли, но не отпускает.       - Говори. Говори, не молчи.       Страшно пошевелиться - он слишком крепко обнимает меня и на повязке выступила кровь. Чувствую его дыхание в волосах.       Мы оба слишком дорого обошлись друг другу.       Поэтому мне больше некуда идти.       - Я остаюсь.