Тавтология

      Сонджэ улыбается — грязно обнажает передние зубы, скрывая за скрежетом все рвущиеся вскрики и мелкие стоны: показатели минутной слабости. Его челюсть болит от постоянного давления, но Шиын наглая проблема, позволяющая себе слишком много (если Сонджэ разрешает ему это, то только взамен на удовольствие позже — не факт, что он не сорвется сейчас и в момент поменяет их местами, вжав ослабевшего Шиына в ледяной пол).       Это не было привычкой, случайной случайностью (умник бы упомянул про тавтологию, но слишком пыхтит над попытками выдоить своего недавнего любовника). Шиын сам написал, выбрал время, оставив на совесть Сонджэ только место — он, никогда не заморачиваясь, дал остановиться в боулинге. Прелести публичного секса для их извращенных душ и все в этом духе, ничего нового.       Сонджэ вообще плевать: Шиын даже не похож на девчонку, разве что плаксивая шавка с неразрешенными проблемами в дохуя умной башке, и он сдается и выбирает самого мерзотного из своего окружения для скорого перепиха — Сонджэ удивлен, как ему не страшно оставаться с ним один на один после подставы с телефоном. Или ему снова плевать, подпитывая желанием потушить свои грязные фантазии о влажные щеки плаксы.       — Устал? — хриплый смех отходит от обшарпанных стен, но едва долетает до ушей Шиына, полностью утонувшего в процессе.       Его движения вверх-вниз замедлились, а руки на шее Сонджэ уже не сжимают — теперь не составит труда перехватить инициативу и трахнуть Шиына не ванилькой, а до уродливых криков во весь голос и заглушенных просьб быть мягче (если только сука не любит забываться под сильными руками плохих парней, пряча свои очаровательные наклонности от мягких ухажеров).       Гордость бьет больно. Гордость единственное, что удерживает на дрожащих конечностях и вынуждает продолжать медленные толчки. Гордость...       — Сдавайся, — нахальная ухмылка остается гнойной раной в подсознании, пробивается сквозными дырами в сердце. Сонджэ видит его слабости. Не нежничает, не обнимает: в противовес оставляет синяки на бледной коже и лижет кровь с дрожащих губ.       Шиыну стыдно. Ему никогда не было стыдно за свои странности, за свои проступки, за свои резкие решения — его щеки пылают под пристальным взглядом Сонджэ, нагло бьющимся с важными глазами самого Шиына. Он на грани пошлого хныканья, и это может стать его личным концом.       Шиын думает (как всегда) много. Изучает, прогнозирует, строит теории вероятности — блять, он был уверен в подобном исходе их встречи (изначально нацеленной на секс), но ему не хотелось сдаваться так скоро. В его мыслях был вариант разрешить себе отпуститься уже после, когда он натянет брюки и бесшумно выскользнет на улицу, не сказав и слово Сонджэ (в этом нет смысла), но вот он, снова слабый от пары слов и нелепых издевательств. Руки Сонджэ слишком... ага.       Он даже не может уйти (не может позволить себе уйти). Он готовился к этой встрече так, будто на настоящее свидание с цветами и дорогим вином — он растягивал себе пальцами на потрепанной кровати, ненавидя саму идею позволить Сонджэ вести.       Шиын пришел сам и оседлал без лишних прелюдий (если только успешные попытки Сонджэ устроить между ними слюнявое месиво не считаются за одно из них) — Шиын жалеет о том, что позволил себе расколоться перед кем-то, вроде Сонджэ. Шиын теряется в мыслях, опять, опять, и замирает сверху в нелепом отчаянии, забываясь в своих навязчивых идеях.       Сонджэ перехватывает его под руки и с силой валит на спину, отрицая нежность. Входит резко, грубо, сразу на всю длину — так, что из Шиына вырываются жадные рыдания, но сученыш приходит в себя и больше не может думать о чем-то другом, очаровательно сжимаясь вокруг пустоты, когда Сонджэ дразнится у входа.       — Дай мне быть сверху, — разочаровано срывается с потрескавшихся губ, образуя невинной просьбой зубастую улыбку на чужом лице. Только Шиын давится, не успевая вставить парочку слов после: Сонджэ вбивается до основания, распространяясь громким хлюпаньем по неживому помещению.       — На что ты надеялся, набирая мой номер? — они соприкасаются кончиками носов, но это не может быть романтичным: Сонджэ оставляет мокрый след от языка на щеке, пока его сердце отбивает больше сотни ударов в минуту. Шиын кошкой выгибает навстречу, будто не готов вырвать от липкости слюны на лице, — О чем ты думал, заходя сюда? — губы в губы, на подсознательном уровне (кончиками дрожащих пальцев, легко скользящим по шее) умоляя чувствовать больше приевшейся ненависти, — Разве я мог позволить тебе насмехаться надо мной.       — Я привел нас к этому, — желание звучать серьезно обрывается высоким стоном на конце: Шиын краснеет кончиками ушей, надеясь вычеркнуть этот момент из памяти, — Так дай мне закончить начатое, — и мелко брыкается, создавая собственный кошмар. Головка упирается в простату, перед глазами расплываются черные пятна.       Шиын начинает думать, что Сонджэ позволит ему забраться на колени и продолжать использовать себя для их общего удовольствия — Сонджэ остается неподвижным внутри, особенно удовлетворенный видом разваленного Шиына под ним. Пока, в конце концов, не срывается.       — Почему тебе нужно повторять дважды? Стоило мне один раз упомянуть, что мне не быть хорошим парнем, как ты принимаешь это за намек. Почему я должен поднимать эту тему еще раз: я не стану милым и податливым, особенно когда ты не даешь мне никаких выгод взамен, — Шиын корчится от нудных монологов и яростно елозит по полу, в эгоистичных попытках догнать удовольствие, — Ну, ну. Остынь.       Сонджэ не двигается, сжигая любые попытки казаться крутым — смотрит пристально, изучает все невидимые реакции и довольствуется тем, что становится первым у Шиына (он уверен в этом, ему льстит).       — Заткнись.       — Не будь таким избалованным. Принимай, что я даю тебе, — пальцы скользят под просторную футболку, оставляя след сильными щипками на чувствительных сосках, — Я не твой нежный парень, готовый достать солнце по одному слезливому взгляду. Твои глазки на меня не действуют. Ты знаешь это. Принимай.       — Замолчи, — собственное дыхание подстраивается под чужое, оставляя пространство в темной тишине секунда через секунду, — Замолчи, пока я не ушел отсюда.       Шиын пытается оставаться ледышкой: от одного косвенного упоминания Сухо мурашки разгоняют круги по телу. Он ненавидит это — он ненавидит Сонджэ, если говорить коротко (и ненавидит то, как сильно его слова отражаются на нем: подонок с силой жмет по больному, вынуждая ныть от собственной жалости).       Сонджэ замолкает. Действительно слушается, но смеется над отчаянием Шиына и вбивается с силой. Превращает Шиына в хныкающий клубочек под ним, пока вечно холодной рукой обводит длину и забывается в мелких всхлипах-стонах снизу. Он наверняка знает, что Шиын не уйдет. По крайней мере, он не позволит. Если это последний шанс унизить строптивую сволочь и засунуть его гордость в вечно нуждающуюся задницу, Сонджэ воспользуется этим в полной мере, не сильно интересуясь причинами Шиына пойти на такое (конечно, он знает — это очевидно для каждого, кто общался с ним единожды).       — Мне просто интересно, — у Сонджэ снова чешется язык, и он не может отказать себе в возможности ослабить это чувство, — Из всех ты выбрал меня, почему?       Шиын замирает. Дергается под глубокими толчками, тяжело дышит, смотрит прямо — думает. Знает ответ. Думает над тем, есть ли смысл говорить об этом.       — Ты не откажешь мне.       Это что-то вторичное. Размышляя о том, каковы шансы стать ближе к Сухо, Шиын пришел к провалу: его чувства нельзя прочесть в учебнике по физике или понять, просмотрев одну лекцию на ноутбуке. Он видит себя со стороны — свою жалкую преданность и невозможность держать все эмоции внутри, и это происходит с ним впервые. Сухо выглядит куда более сдержано, и он точно любит. Любит сильно, сильно, сильно, но не так — по крайней мере это выводы Шиына, и ему хочется закрыть больную голову от этих мыслей хотя бы на жалкие мгновения, разрушаясь под чужой жестокостью и небрежностью. Поэтому он выбрал Сонджэ. Поэтому он писал, звонил, бежал за ним — это жалко, и он путается, ведь теперь его одержимость Сонджэ становится похожей на одержимость Сухо. Неправильно. Грязно.       — Конечно.       Сонджэ видит правду. Он проницательный.       После он молчит, почему-то впервые эмпатичный.       Дальше сознание туманится: Шиын чувствует мерзкую липкость у себя на животе, когда кончает первым от незамысловатых движений Сонджэ по его возбуждению. Ощущает себя почти неживым, когда толчки замедляются и к безобразию на его теле добавляется чужая сперма, каплями оседая на белой футболке. Они оба одетые (не считая спущенных джинс) и тяжело дышат на расстоянии ладони, не соприкасаясь — может, это что-то о доверии, обходящем стороной.       — Прикольно.       — Неплохо.       Основная суть (Шиын мог снова упомянуть тавтологию, но слишком разбит прямо сейчас): две уставшие души слились воедино на мелкие минуты, чтобы задушить друг друга в конце. Сонджэ образуется неприступным хулиганом, а Шиын уйдет грызть себя виной и чувством собственной жалости — неплохой исход для секса на один раз, учитывая все обстоятельства и глупые чувства Шиына к Сухо (и Сонджэ, слова, действия, поведение которого плотно приедаются в голове).       — Мне пора, — срывается последняя фраза с губ Шиына. Он застегивает ремень и хватает забытый рюкзак в углу, — Спасибо.       Если «спасибо» не доходит до слуха Сонджэ, это даже не плохо.       — Конечно.       И вот, они возвращаются назад (правильнее будет упустить «назад», чтобы избежать избыточности; можно заменить на «возвращаются в начало», что было бы более логичным, но) — Сонджэ не уверен, придет ли Шиын к нему снова. Шиын не уверен, сможет ли опуститься до низа, переосмыслив все внезапные чувства. Шиын не уверен, сможет ли смотреть Сухо в глаза. Шиын не уверен, сможет ли перестать мечтать о ладонях Сонджэ на его талии, рассматривая новые гематомы в зеркале ванной.

«Тавтология (от греч. tauto — то же самое,

logos — слово) — риторическая фигура,

представляющая собой необоснованное

повторение одних и тех же (или

однокоренных) или близких по смыслу

слов»