чувствовать, если не сгоришь

Среди множества вещей, которые мир не должен знать о Сяо, есть и тот факт, что он тактильный человек. Физические прикосновения — это не то, что он очень легко получает или дарит другим, как бы сильно того ни желал. Невзирая на то, что ему чертовски хочется, он не дает себе этого. Люди не ожидают, что он тактильный человек, и поэтому, несмотря на то, как сильно жаждет, чтобы поверх его руки легла чужая или обняла за плечи, он не знает, как об этом попросить. Не знает, как сказать другим, когда они притягивают друг друга в объятия или держатся за руки и размахивают ими во время прогулки, что он тоже хотел бы в этом поучаствовать. Он уже к этому привык: стоять на некомфортном расстоянии и наблюдать, как они наслаждаются долгожданным теплом друг друга, смакуя его так, что ему никогда не стать частью этого и не понять по-настоящему. Иногда ему кажется, что так даже лучше, ведь прикосновения — одна из самых опасных вещей в мире, которые он не должен желать. Именно прикосновения — то самое орудие, которое уничтожило его дух, а вместе с ним и многих других. Безжалостное прикосновение клинка, жестокое прикосновение цепи — они убили его. Однажды они сделают это снова. Даже перерождение может оказаться недостаточно милосердным, чтобы освободить его от этих воспоминаний, ставших частью его разбитой души, однако он жаждет другого прикосновения, которое научит его, что это не совсем плохо. Он не заслуживает жаждать этого так, как жаждет, но ничего не может с собой поделать. И он старается не просить, он не знает, как это сделать, но хотелось бы, чтобы кто-нибудь попросил его. Ох, то, как задерживаются пальцы Гань Юй, когда она перевязывает веревки на теле Шэнь Хэ; то, как Юнь Цзинь после эмоционального выступления опускает подбородок в изгиб шеи Синь Янь, отдаваясь ее нежной любви; то, как Ху Тао обхватывает Сян Лин за талию, когда та утром режет овощи, и играет с кисточкой у нее на поясе; и даже то, как ладони Нин Гуан медленно сжимают ткань в кулак, когда она притягивает Бэй Доу ближе. Со временем становится все хуже, и он все чаще наблюдает за тем, как все остальные, кажется, комфортно себя чувствуют, прикасаясь друг к другу, обнимая друг друга, потираясь кожей о кожу. Словно все, кроме него, родились со знаниями о том, как просить прикосновения, как при них чувствовать себя комфортно, как заслужить их, а он единственный не получил этих знаний. Вместо этого застрял в вечном тактильном голоде. К концу очередного столетия он так и не перестает желать. И, к своему огорчению, узнает, что никогда не наступит время, когда ему не захочется доверия, приходящего с прикосновениями, или заботы, любви и нежности, возникающих при ласковом поглаживании щек. Сяо хочет этого. Так сильно хочет, что когда кто-то прикасается к нему, пусть даже ненадолго, его кожа словно воспламеняется. Это начинается с щекотки, а затем разгорается огонь и сжигает каждый сантиметр его тела, пока его целиком не накрывает желание большего. Он хочет обнимать и быть обнятым. Хочет прижаться к кому-то, уткнуться лицом в его шею и волосы и запомнить его запах. Хочет, хочет и хочет, даже если знает, что не может ничего из этого получить. Он жаждет этого так же сильно, как и всего остального, чего когда-либо хотел. Жаждет этого, как легкие воздуха, как будто это потребность. Жаждет этого, как цинсинь света, как будто это необходимость. Жаждет этого, как бабочки нектара, как растения дождя, как горы, и долины, и ветер — все в мире существует для чего-то, для кого-то другого. Он думает о Венти, о том, как тот прикасается к нему и не прикасается. Иногда Венти сидит с подтянутыми к груди ногами и медленно наклоняется, пока его голова не падает на плечо Сяо, однако он отстраняется, прежде чем его успевают попросить остаться. Иногда они идут, и между ними есть какое-то расстояние, которое им обоим хочется сократить, тем не менее Сяо смотрит на их руки, гадает, не слишком ли мозолистые его собственные, и не решается потянуться к тому, что ему не принадлежит. Иногда Венти склоняется к его лицу, когда пьян, потому что ему нравится дразнить такой близостью, которую невозможно игнорировать, и Сяо думает притянуть его глупое лицо для поцелуя. Иногда Венти сидит на ветке дерева, болтая ногами и покачиваясь на ветру, и Сяо думает: «Дай мне поймать тебя, и я никогда тебя не отпущу». Его мысли чаще всего остаются невысказанными. Это причиняет ему боль, он знает, но не останавливается. Не знает, как остановиться. Поэтому ждет и надеется, что кто-нибудь заметит, как он смотрит, мучается и не желает ничего, кроме приходящего с искренними объятиями утешения и «Все будет хорошо, потому что я здесь» и «Ты не один, ведь я все время буду рядом». Он терпимо справляется со своей неспособностью выражать свои мысли. Он помнит каждый случай, когда они с Венти чуть не соприкасались — множество раз, когда их руки слегка дотрагивались друг до друга, и он напрягался; множество раз, когда они сталкивались плечами, когда бежали, гуляли или лежали, и ему хотелось выбраться из этого момента; множество раз, когда они прижимались друг к другу спинами, когда были вдвоем против всего мира, и он чувствовал предательское тепло в животе. Он может хотеть прикосновений так же сильно, как и всего остального, но не может набраться смелости, чтобы признать, что хочет, чтобы к нему прикасались. И не собирается пытаться.

***

Желание прикосновений — неотъемлемая часть повседневной жизни Сяо. Когда он с Венти на крыше постоялого двора «Ваншу», смотрит через плечо на то, как луна освещает его лицо, и задается вопросом: желает ли тот чего-нибудь так сильно? Он смотрит на их руки, находящиеся всего в сантиметрах друг от друга, и думает, так ли уж будет плохо, если их пальцы переплетутся? Но он знает и знает с абсолютной уверенностью, что если Венти посмотрит на него такого, с отражением луны в глазах и зудящим у горла сердцем, они все потеряют. Именно поэтому, когда их прикосновения перестают быть такими эпизодическими, его накрывает неуверенность. Сяо пытается выдержать это. Большую часть времени все идет нормально, и он считает, что у него получается, потому что большинство людей не пытаются давить, когда дело касается его. Но он чувствует. Когда они спят рядом друг с другом. Когда просыпаются рядом друг с другом. Когда лежат на траве и Венти сворачивается калачиком. Когда они успешно заканчивают бой и испытывают неловкое напряжение, стоит им взглянуть друг на друга, ибо не могут обняться или дать друг другу пять, поэтому улыбаются. Когда погода солнечная и Венти приглашает его на танец. Он не в порядке. И вряд ли когда-нибудь будет, если дело касается Венти.

***

Они лежат на его кровати, когда пересекается очередная граница. Темно, время ближе к утру, чем к ночи, а они не спят. С недавних пор они часто это делают: лежат рядом друг с другом и никогда не спят. Это становится проблемой, потому что они встают утром так, будто не провели ночь в размышлениях о том, как сильно им хочется прикоснуться друг к другу, и притворяются. Они поспят днем, рискуя всю неделю чувствовать ужасную вялость, тем не менее ночью все равно будут лежать рядом, зная, что не уснут. А по утрам, открыв глаз, они смотрят друг на друга с отчаянным желанием убежать от всего, что прямо здесь, рядом, и делают вид, что это не так. Правда, сегодняшняя ночь не похожа на большинство ночей. Венти опять начинает подходить к черте. Начинает тянуться и напрягается, когда Сяо отодвигается. Начинает задерживаться на минутку дольше, проверяя границы. Начинает опускать руки туда, где, как он знает, они при малейшем движении могут соприкоснуться. Проводит по стене между ними, ища трещины, чтобы вырезать проход в форме своего сердца. Он не отводит взгляд, даже когда Сяо отворачивается, даже если не глядит в ответ, потому что его вполне устраивает просто смотреть. Они лежат на очень маленькой, очень тесной кровати постоялого двора, и Сяо талией чувствует толчок локтем. С тех пор как они легли в постель, он пялится в потолок, осознавая, что между ними небольшое расстояние, которое никак не хочет сокращаться. Краем глаза он замечает Венти, который, стараясь не слишком ерзать, тоже лежит на спине. Сяо слышит ровный ритм глубокого дыхания Венти, и этот звук говорит ему, что тот вот-вот погрузится в сон. Он благодарен ему за это, поскольку думает, что если глаза Венти не будут буравить его, тоже сможет уснуть. Застыв на кровати, он ждет, пока не уловит звуки посапывания. Ждет, что Венти перевернется на бок и отвернется от него, но этого не происходит. Вместо этого Венти зевает, а затем поворачивается к нему лицом. Он пересекает одну черту. Он придвигается ближе, сокращая расстояние между ними. Потом еще одну. Эти несколько сантиметров вскоре превращаются в ничто, и Сяо сталкивается с незнакомым ощущением тепла другого человека, прижатого к его собственному. А после нее еще одну. Сяо подавляет отчаянный возглас, когда рука обхватывает его тело, заставая врасплох. Он сжимает по бокам кулаки, и тот самый жар, который он пытался убить холодной водой, разгорается из того же пепла, что остался при его тушении. Он не понимает, слишком это или недостаточно, впрочем, лежа в объятиях Венти, думает, что может либо прямо сейчас умереть, либо жить вечно. Он перестает чувствовать свои легкие, только боль в солнечном сплетении, которую никак не может объяснить. Он не чувствует ни рук, ни ног, ничего, кроме непреодолимой потребности в прикосновениях, приходящей с огнем, который больше невозможно укротить. Сяо закрывает глаза и испускает дрожащий вздох, ощущая, как теплое дыхание Венти щекочет его ключицы, а пальцы ведут опасную игру, чересчур близко расположившись у его пояса. Он хочет снова бороться, продолжать жить, как прежде... а потом чувствует аромат яблок в волосах Венти, переплетающийся со слабым запахом цветов на его собственных, и думает сдаться. Он уже давно не сдавался. Но почему-то это меньше походит на сдачу и больше на- Венти вновь шевелится и на этот раз обвивает пальцами изгиб талии Сяо. Сяо заглушает стон, отворачивая голову, совершенно смущенный тем, как идеально ложится ладонь Венти, словно последний кусочек мозаики, которая долгое время ждала завершения. Венти придвигается ближе, как будто и так недостаточно близко, и прижимается своим телом к нему так плотно, что в темноте их можно ошибочно принять за одного человека. Сяо чувствует жар в основании шеи, а на лбу собирается пот. Это не плохое чувство. Не совсем. Возможно, потому, что он к этому не привык. Больше, чем не привык к прикосновениям Венти, он не привык принимать их, признавать, что ему тоже позволено тосковать. Он всю жизнь сражался за что-то, за кого-то, и то, что с ним так нежно обращается тот, кто видел, как он купается в крови, заставляет задуматься о том, что он не так уж и сломлен. Это ошеломляет, потому что никогда еще не было такого момента, когда ему казалось, что весь мир находится у него в руках. Он может рассыпаться под прикосновениями проворных пальцев Венти и превратиться в воздух, которым тот дышит, или даже что-то гораздо хуже. Он все еще напряжен под непривычным для него весом, боится слишком быстро вздохнуть, слишком сильно шевельнуться или вырвать их с Венти из этого мечтательного момента. Он не хочет все испортить. Он хочет, чтобы это осталось, чтобы Венти остался, однако внезапно осознает, как быстро бьется его сердце, как в венах струится адреналин, и паникует. — Венти, — выдыхает он, глубоко ужасаясь тому, во что они превратились за считанные секунды. Его глаза закрыты, а в их уголках скопились слезы. Он не испытывает дискомфорта — нет, ни в коем случае. Хотя ему страшно, и он не знает, что с ним будет, если они еще дольше останутся в такой позе. Он слышит гул и с дрожащим дыханием повторяет: — Венти. Венти просыпается, если вообще спал. Он слегка шевелится, не собираясь отстраняться, пока не замечает неровное дыхание Сяо. Опираясь на локти, он приподнимается, и сонное выражение его лица сменяется озабоченным. — Сяо, — зовет он тонким от усталости голосом. Теперь он переживает, потому что до него наконец дошло, что размытая граница — это все же граница, и он зашел слишком далеко. Он отодвигается, отступает. — Сяо-, — опять зовет он, а затем останавливает себя. — Я сделал тебе больно? — Нет, — прикрывая рукой влажные от слез глаза, шепчет Сяо. — Не сделал. Слегка дезориентированный, Венти садится, выпрямив спину и согнув ноги. Он трет глаза и все же не отводит их от Сяо, как будто ищет причину, почему его все время недостаточно. — Тогда почему? Он не решается сказать больше. — Мы не можем этого делать, — признается Сяо, отворачивая голову, дабы избежать зрительного контакта. Он все еще чувствует огонь, оставивший после себя шлейф желания. Он боится, но понятия не имеет, чего именно, ведь рядом Венти, который не убежит, если он испустит неровный вздох или случайно толкнет его во сне. Однако он борется с несуществующими демонами, и это разрушает все, что у него сейчас есть. — Мы не можем, — уже мягче повторяет он, хотя теперь это больше похоже на мольбу к самому себе. Венти не отвечает. Он не издает ни звука. Сяо глядит на него, потому что на мгновение молчание пугает его. В своей жизни он мало чего боялся, так же как и не был склонен к чувствам. Но, похоже, с Венти он не так неуязвим, как хотелось бы. Его взгляд смягчается, когда он видит, с какой неподвижностью Венти хмурится на свои руки, а его губы сжаты, словно он сдерживает слова. Взгляд Сяо мечется между его изнуренными глазами, потом мозолями на бледных ладонях, потом возвращается к тускло освещенному лицу. Его рука на матрасе расслабляется, и он чувствует смертельное желание потянуться к Венти и сцеловать хмурость с его лица, однако каждый мускул в теле удерживает его от того, чтобы сократить разрыв, который дальше будет только увеличиваться. Он хочет обнять Венти, очень хочет, тем не менее не может заставить себя протянуть руку через пропасть, пересечение которой причинит им обоим только боль. — Ты когда-нибудь скажешь мне, почему? — Венти подавляет всхлип. В его голосе нет ни намека на присущий ему энтузиазм, а сам голос дрожит, как будто все крупицы надежды, за которые он цеплялся, выскользнули из его рук. Переполненный чувством вины, Сяо смотрит на фигуру перед собой, постепенно становящуюся менее человечной, наклоняющуюся вперед и утыкающуюся в ладони. — Ты когда-нибудь скажешь, почему продолжаешь убегать? Я причинил тебе боль? Я этого не хотел. Ох, ты никогда не сможешь причинить мне боль, — тихо думает Сяо, и вся его грудь словно разрывается, выставляя на всеобщее обозрение его кровоточащее бьющееся сердце. Он садится на кровати и протягивает руку из редкого порыва подержать Венти. Неважно за что, поэтому, едва касаясь, смыкает пальцы вокруг его голени. И тут его осеняет: это то, чего он боялся всю свою жизнь — ужасное-ужасное осознание того, что он слишком низко пал. — Нет, — хрипит он. — Не причинил. — Тогда почему? — Венти смотрит на него, такой поверженный, и Сяо понимает, что ему тоже больно. — Я так старался быть хорошим для тебя, но каждый раз, как подхожу на шаг ближе, ты отступаешь на три шага назад, и я-я никак не пойму почему. Ты можешь сказать мне, чтобы я перестал пытаться? — умоляет он, тоскуя не меньше Сяо. — Не знаю, — тусклым голосом отвечает Сяо. Он отводит взгляд. — Не то чтобы я… не хочу. Они встречаются взглядами, и на мгновение он чувствует себя обнаженным под пристальным взором Венти. Он подумывает отвернуться, даже проглотить слова и сделать вид, что они не были сказаны вслух, однако через мгновение оказывается прижатым к кровати. Его глаза на миг расширяются при виде Венти, лежащего на нем, опершись руками по обе стороны от его головы. На лицо Сяо падает чужая слеза и скатывается по щеке. — Тогда почему ты продолжаешь отталкивать меня? — приближаясь к его губам, спрашивает Венти. — Потому что, — нерешительно начинает Сяо. — Я никогда не умел просить. — Тогда могу я? — Венти дышит ему в губы. — Могу я прикоснуться к тебе? Сяо делает глубокий, успокаивающий вдох. В этом есть что-то интимное, искреннее, неизбежно возникающее после того, как расклеиваешься. Он смотрит в глаза Венти, темные от тоски и затуманенные сильным желанием разобрать его по кусочкам. Он боится, что станет с ним, если он согласится, ведь он уже разваливается в руках Венти. И тут он понимает, что погибель не входила в число его страхов, если она от рук любимого человека. Переплетая пальцы с пальцами Венти, он кивает, а на его губах появляется легкая улыбка. Когда пара губ прижимается поцелуем к его коже, он наклоняет голову в бок. Он неровно дышит, чувствуя, как вес чужого тела опускается на его собственное, и учащенное биение его сердца совпадает с биением другого. Приятное ощущение под кожей кажется исполнившейся молитвой, и в нем разгорается пламя желания. Утешение кроется в том, как его обнимают — как руки столь бережно исследуют его тело, как губы летают над его собственными в безмолвном выражении желания, нужды. И где-то посреди всей этой борьбы он наконец слышит свое имя. — Сяо, — звучит голос, что мягче крыльев кристальной бабочки. Он понимает — с легким щекотанием волос о лоб, с навеки запечатлевшемся на коже прикосновением и оазисом в виде эха одного-единственного имени в его голове — что ждал этого всю свою жизнь. Они смотрят друг другу в глаза, не желая ни на секунду отстраняться. Венти запускает руку под его топ, при этом дразняще проводя по его губам своими. Он с осторожностью исследует тело Сяо, пробегаясь пальцами по изгибу ребер, и его тяжелое дыхание обдает кожу. Погружаясь в неустойчивые движения любви, они сминают ладони друг друга. Сяо выдыхает, его тело слабо вздрагивает под этими руками, которые придают новый смысл каждой ниточке его души. Он отдается тянущим ощущениям и забывается, заново познавая то, что когда-то считал опасным. Я нашел его, — растворяясь в руках своего любимого, празднует он триумф. — Приятное прикосновение. Он проводит большим пальцем по щеке Венти и с глубочайшим обожанием просит: — Можно тебя обнять? Когда Венти улыбается ему, в его глазах мерцает целая вселенная, и Сяо понимает, что только с ним ему удается тосковать по чему-то прямо перед ним. Венти кивает, и Сяо сжимает челюсть в секундном раздумье — и все же, поглощенный искушением, притягивает его к себе для поцелуя. Ох, — тая от прикосновений Венти, вздыхает он. — Так вот каково это — гореть.