сентиментальность

Кавех сидит в библиотеке, ёрзая на месте, как проклятый самим Архонтом (хотя он мало мог представить обстоятельства, по которым мог вызвать гнев Малой властительницы Кусанали). Это зрелище уже было привычным для Аль-Хайтама, вызывающим лёгкую улыбку, вместо привычного раздражения от подобных действий. Парень то и дело менял позу, то подгибал ноги по себя, то садился, будто лодочкой, перекладывал книги и чертежи, накручивал и поправлял волосы в явной попытке привести мысли в порядок, снимал заколки, подолгу крутил их в руках, словно они могли привести его к долгожданному ответу. В то время как седовласый сидел с ровной осанкой и аккуратно сложенной стопкой явно какого-то важного материала поодаль, занимая невероятно маленький кусочек огромного стола, за которым они расположились. Впервые за долгое время Кавеху всё казалось не таким. Лекции безучастно проходили мимо него, а не в сквозь, пропитывая вдохновением, как это было обычно. Ребята говорили о сущих мелочах, а не о грандиозных проектах, которые старательно готовили. Голоса в библиотеке звучали громче любого крика, заставляя как можно быстрее скинуть вещи со стола в сумку, сказать что-то нелепое соавтору своей работы и спешно покинуть помещение. Выйдя на улицу, студент действительно расслабился и выдохнул с облегчением, услышав тихий стрекот сверчков и увидев блеск далёких звёзд. Он неторопливо направился к своей излюбленной беседке – слишком далёкой от пустых разговоров и достаточно близкой для того, чтобы быстро вернуться в корпус. Мягкий свет лампы успокаивает растерянные алые глаза, лёгким сиянием разрывая ночную мглу, и Кавех с грустью подмечает, что хотел бы не только увидеть этот блеск, но и почувствовать его тепло. Хотел бы избавиться от своих мыслей и сентиментальности, которая сейчас не приносила привычного вдохновения, а лишь разбивала сердце на мелкие кусочки, заставляя выпускать из рук такой необходимый в работе карандаш. Хотел бы перестать чувствовать то, что никогда не сможет обрести в полной мере. И он ненавидел себя за излишнюю эмоциональность, которая теперь раздражает не только окружающих, но и самого студента, разъедая разум болезненными мыслями. - Кавех, всё хорошо? – Аль-Хайтам подходит совсем беззвучно, точно скользя по вымощенным каменными плитами дорожкам. Седовласый, не услышав какого-либо протеста, подошёл ближе, опускаясь поодаль друга. Ещё влажные глаза архитектора лишь бегают от предмета к предмету, рассматривают причудливые капли на рукавах своей формы, которыми несколько мгновений назад вытирал разгорячённые щёки, в нежелании отталкивать и не в силах подобрать нужные слова, чтобы хоть как-то оправдать своё состояние. - Ты можешь рассказать мне, ты же знаешь. – на светлом лице появляется мягкая и успокаивающая улыбка. Он знает. И свет действительно касается его. Хайтам легонько дотрагивается к изрисованной, кажется, уже полностью пропитавшейся углём, кожи, медлит пару мгновений и нежно касается тонких губ, оставляя на них «детский», но долгий поцелуй, будто рассчитывая время, перед тем как его оттолкнут и ударят. Но Кавех этого не делает. Наоборот, он притягивает парня ближе, позволяя поцеловать по-настоящему. - Ты дорог для меня. – в губы произносит Аль-Хайтам, впервые полностью отбросив рациональное зерно. – И я не хочу, чтобы тебе было плохо. – звучит совсем по-детски, но настолько искренне, что Кавех лишь приближается, крепко обнимая. - Спасибо тебе. – вдыхая лёгкий запах кофе, что вечно клубился вокруг Хайтама, произносит студент и обнимает, кажется, до хруста костей. И к Бездне всё, если сейчас они оба нашли своё место.