Сегодня - хороший день (для меня, не для этого парня)

Субару облажался. Час назад, когда пролил сок себе на штаны. Вчера, когда случайно нагрубил важному дворянину. О, четыре — погоди сколько это теперь? два? — дня назад было лучше всего — он умер, хрен пойми от чего, с него вполне бы сталось неудачно перевернуться во сне и задушить себя подушкой ради разнообразия. Ну, то есть, да, умирать — полный отстой, но хотя бы раз можно умереть НЕ потому что близится какой-то очередной глобальный кризис с убийцами, или культистами, или монстрами, или собственными союзниками, или… «Хватит,» — Субару с силой хлопает себя по щекам. (Можно собой гордиться — первым утром он, проснувшись в своей кровати и осознав, что находится во «вчера», всего лишь неспешно и спокойно располосовал себе руки) Он замирает, когда осознает, что только что сделал. Бить себя по лицу — удивительно глупое решение, когда твои руки в свежей крови. Не хватает футболки с надписью «я серийный убийца» и тревожной музыкальной темы с «та-да-да-дам». Его сердце пропускает один такой та-дам, когда он слышит щелчок дверной ручки, а сразу за ним — скрип двери, и бешено начинает стучать где-то в горле, когда он понимает, что открыла её Эмилия. — Субару, ты… здесь? — Голос — перезвон колокольчиков — падает на полуслове. Она смотрит на него, перепачканного кровью, и её глаза расширяются очень мило, почти как в моменты, когда Субару дразнится особенно подлым образом. После этого она обычно говорит «Субару! Ты подлющий!» таким смешным тоном, немного сердито, но не обижаясь, и дразнится в ответ, но намного более невинно, потому что Эмилия-тан — чистейший ангел. Субару всё равно в шоке, потому что кто вообще научил её таким словам? Никто так не говорит! Тем временем Рам шлёпает его шваброй по заднице, «хватит прохлаждаться, Барусу, я такая ленивая, что не могу сделать без тебя ничего», потому что её скрытая на глубине пару сотен километров дере-сторона завидует их хорошим отношениям, и Субару говорит, что вообще-то, он больше не дворецкий, а потому мыть за неё коридоры теперь не обязан, и… Эмилия подошла удивительно незаметно. Субару это понял, когда моргнул, и обнаружил, что она держит его перепачканные дрожащие руки в своих, нежных и надёжных. Немного холодных, идеальных белых ладонях с изящными пальцами. Чёрт, Эмилия-тан, зачем, ты же испачкаешься, ах, действительно, настоящий-! — Всё в порядке, Субару, — она говорит это тихо, нежно, с немыслимой осторожностью, как если бы пыталась подозвать пугливого котёнка, что довольно неестественно, потому что, чёрт, нет никакого «в порядке», когда она так испачкалась, и… Так же осторожно, она прижимает тыльную, чистую сторону ладони ему к губам. Потому что он, очевидно, всё это время говорил вслух. Как неловко. Лажать, наверное, его призвание. Естественный талант, сразу после готовки майонеза; врождённая стихия, как у покемонов. … «Субачу, удар лажи!» … «Вот чёрт, ты и тут облажался, вернись в покебол!» Эмилия-тан бы хорошо смотрелась в кепке тренера. Субару пришлось бы постараться, чтобы она взяла его в свою команду. Хотя, он мог бы быть… кем-то вроде Мяута? Важный член команды, но не сражается, преимущественно комедийный персонаж. Субяут. — Субару… Что, им с Феррисом пришлось бы вступить в союз?! Ни за что! Его верность только для Эмилии-тан! О, Эмилия-тан в форме команды Ракета?! Нет, это слишком сильный удар!.. — Дыши, хорошо? Вдох… Субару шумно вдыхает. Глубоко, как показывает Эмилия. — Как на радиогимнастике, помнишь? Выдох… Субару делает выдох. Она сажает его на диван, и они, держась за руки, дышат вместе. Субару не смог бы сказать, сколько прошло времени, но они остаются вот так до тех пор, пока его сердце не вернется к обычному ритму. Когда это происходит, он возвращает себе ладони. Кровь на них уже подсохла и потемнела, став из алой ближе к коричневой. Стыдливо переведя взгляд, Субару обнаружил, что руки Эмилии только немного чище. Он открывает рот, чтобы, наверное, попросить прощения, но Эмилия качает головой прежде, чем он успевает хоть что-то сказать, несколько искр кружатся у нее на пальцах, и она создает в ладонях немного льда, который начинает быстро плавиться. Субару почти облегченно вздыхает, когда она достаёт из кармана платья платок. Эмилия оттирает кровь только с кончиков пальцев, а потом, вместо того, чтобы очистить собственные руки, берет его лицо в одну, и мокрый платок — в другую. Субару только и может, что удивлённо пикнуть, когда холодная ткань прижимается к щеке, и Эмилия начинает оттирать её от крови. Субару сглатывает. Потому что Эмилия, сосредоточенная и настойчивая, нежна и осторожна. — Субару, — Эмилия продолжает мягко оттирать его кожу, лишь чуть надавливая, когда, наверное, подсохшие участки сопротивляются, — Что нам делать с трупом? Субару, честно говоря, не знает, что им делать с трупом. Ещё тёплый дворецкий валяется прямо за диваном и пропитывает кровью наверняка дорогой ковёр. — В детективном фильме его бы, наверное, спрятали, — рассеянно говорит он, чтобы не оставлять Эмилию в неловком молчании. Эмилия не спрашивает, что такое фильм. Наверное, Субару уже объяснял. На несколько секунд повисает молчание. Идеальную тишину нарушает только звук трения платка о кожу, но ненадолго, потому что Эмилия довольно быстро заканчивает. Она еще немного вертит его лицо, чтобы убедиться, что ничего не пропустила. Не то чтобы Субару был против, он позволил бы Эмилии держать своё сердце, если бы это когда-нибудь ей понадобилось, только зачем ангелу сердце? Тем более такое… Такое что? Маленькая внутренняя самоненависть. Снова здесь, бессменная подруга в голове Субару, успокойся. …Такое… чувствительное? Нейтральное слово, подходит, почему бы и нет. Это чувствительное, слабое сердце действительно в опасности, когда Эмилия-тан вот так нежно держит его за подбородок. Можно подумать, это сцена поцелуя в романтическом фанфике или вроде того. — …Я могу его заморозить и разбить на о-о-очень маленькие кусочки? — предлагает она, с застенчивым выражением лица, вокруг которого могла бы витать цветочная рамка из седзе-манги. То, что она говорит, в сочетании с тем, как она говорит, вызывает в Субару смутное чувство чего-то неправильного, но этот вариант звучит даже нормально, когда он вспоминает, что она говорит о трупе. Очень хорошо. С точки зрения эффективности, не морали, но у Субару действительно нет психических сил на то, чтобы убиваться и по своей почти-что-смерти, и по чужой. Типа, мужик заслужил. Чего он вообще ожидал, кидаясь на человека с ножом? Что Субару такой «да, кончно, заколи меня, по мне что, не видно, что у меня фетиш на острые предметы»? Поудобнее встать, может, чтобы ты точно попал. Явно не профессионал, раз уж Субару это… пережил. Он это пережил, блять, — Субару сглатывает и быстро моргает, чтобы ненароком не заплакать. Из всего того дерьма, что с ним происходило, он хотя бы не узнает, каково умирать от перерезанного горла. Кто вообще целится в шею? Только извращенцы! Вампиры, например: Эдвард уж точно был извращенцем. …Подождите, разве это не делает Субару Беллой? — Ты ранен? — Эмилия перехватывает его запястье, когда он неосознанно тянется к шее, и отводит руку в сторону. Она прижимается ближе, чтобы посмотреть самостоятельно. — …Зачем спрашивать, если ты всё равно уже сама смотришь? — Субару немного отворачивается, потому что Эмилия так близко, беззастенчиво рассматривающая его горло, это, опять же, не очень хорошо для сердц-Ах! Внезапный холод маны обжигает, заставляя его вздрогнуть. — У тебя… порез, — говорит она, и что-то в её голосе звучит странно. То, что было нежным спокойствием, никуда не пропало, но конец фразы звучит надтреснуто-холодно. Субару сглатывает. До этого он не чувствовал, но когда Эмилия концентрирует ману — да, немного ниже угла челюсти он чувствует лёгкое пощипывание. Только благодаря натренированным горьким опытом инстинктам Субару увернулся вовремя, ровно настолько успешно, чтобы клинок не задел ничего глубже кожи. Опасно, но какой-то рядовой убийца — это не Охотница за кишками. Мужик, тебе следовало спросить у неё совета и носить два ножа на такой случай. Субару делает короткий вдох, и прежде, чем успевает передумать, смотрит на тело, от которого всё это время отводил взгляд. Дворецкий, который провожал Субару в гостевую комнату в его первый день здесь, в особняке очень-важного-барона, это совершенно обычный мужчина средних лет. Тот единственный клинок, маленький изящный кинжал, что у него был, теперь торчит у него же под ребром. Во рту пересыхает. — Не надо, — просит Эмилия. Её пальцы мягко давят Субару на челюсть, и он, повинуясь, отворачивается, — пожалуйста, смотри на меня. Субару не собирался его убивать. Если бы Эмилия попросила рассказать… Те несколько движений, в моменте казавшихся вечностью, Субару даже не успел осознать. Только услышать шорох. Как развевание лёгкой ткани, соприкосновение подошвы с мягким ковром, шелест листьев комнатного цветка перед открытым окном. Шорох, который легко списать на любой бытовой звук. Точно такой же он уже слышал когда-то, так бесконечно давно, в свой самый лучший и худший день, первый из четырёх первых. Шорох в одинокой комнате — вот и всё, что издала Эльза перед тем, как вскрыть ему брюхо. В секунду его окончания Субару бросился в сторону так резко, что впечатался спиной в стену. Лезвие скользнуло по шее почти игриво, мимолётной щекоткой, а дальше — только бурлящее нежелание умирать. В обивке мебели должны были остаться следы от ударов, два или три, которыми дворецкий тщетно преследовал ускользнувшего Субару прежде, чем… — Он ранил тебя? Субару не сдержал горькой усмешки. — Только я его. Субару нанёс всего два удара. На втором клинок остался там, в мясе, скользнув по ребру, и убийца упал, головой прямо на угол стола. Умирая, он хрипел и дёргался в судорогах. Субару чувствовал их, сотрясающих тело, пока прижимал руками оставленную им же самим рану; горло как сдавило, и через несколько минут, когда Субару смог выдавить из себя хотя бы звук, человек уже не дышал. Субару не знал, зачем. Зачем этот человек напал на него, зачем Субару вонзил нож ему в тело. И не хотел бы. Вся эта история… чертовски сильно напоминала ему кое-что, что он хотел бы забыть, однако он не мог не думать. Был ли я… подозрителен? …Может, этот человек был чьим-то братом. Мужем, отцом, внуком, племянником, достойным членом общества. Лунатиком. Запутавшимся, защищающим особняк; больным, не в своем уме, а теперь… Субару отшатывается от Эмилии и хватает со стола вазу. Его рвёт кислотой и яблочным соком, и в этом очень мало приятного, но он, вроде как, сам виноват. Последняя смерть его… немного встревожила, поэтому, просто на всякий случай, он не ел в этом особняке ничего подозрительного. То есть, вообще ничего кроме пары печеньев тут и там. Может, у него был инсульт. А может, ночью было землетрясение, и на него обвалился потолок. Или, боже с его удачей это могло быть пищевое отравление. Возможно, это немного радикально, но со всем этим «попробуй разобраться, умер ты по тупой причине, или где-то рядом враги, намеренные тебя убить» у него действительно не было времени проверять. Хотя его друзья были в порядке, это означало примерно ничего: желудки Гарфиэля и Эмилии могли бы, без шуток, растворять камни, а Беатрис вообще есть не нужно. И, боже, Субару не настолько плохой друг, чтобы проверять на Отто. На самом деле, Субару очень хороший друг, потому что на всякий случай он ещё и не спал. Типа, в комнате у Отто. Последний, проснувшись и увидев Субару у своей кровати, очень немужественно закричал, и у Субару прибавилась шишка; в довесок, странно отреагировал, когда Субару очень попросил его не есть то, что выглядит подозрительно. Ну, окей, как насчёт немного понимания к парню, выросшему на маминой домашней еде? Может, когда-нибудь и его перестанет мутить от разговоров Фредерики и Гарфа про поедание мяса сырым. Его снова рвёт — больше вдогонку к первому приступу, а не потому что он так сильно травмирован пищевыми привычками своей фракции. Такой мерзкий процесс странно успокаивает лихорадочно скачущие мысли, хотя, может, дело в прохладной руке Эмилии, которая гладит его по спине. — Всё в порядке, ты в безопасности, — разбирает он слова, которые до этого воспринимались белым шумом, и тут же все чувства отступают перед жаром, которым пылают его уши. Когда ты уже рыдал на коленях девушки своей мечты, несколько раз перед ней опозорился и был пойман на убийстве, казалось бы, уже нечего стыдиться, но, серьезно. Субару сплёвывает горечь. В горле отвратительно першит, с носа течёт, а ещё у него окровавленные руки и пятно яблочного сока на брючине. Один из десяти-, ах, один с половиной. Полбалла за то, что Эмилия всё ещё гладит его по спине. Он мог бы добавить балл целиком, но, опять же, она это делает только потому, что его вырвало у нее на глазах. Закончив с этой неприятной сценой, Субару открывает рот, чтобы пошутить, хоть как-то сгладить эту повисшую отвратительно обстановку. Может быть, что-то вроде «ой, ну, не всё так плохо, хотя бы нет дождя» но замолкает, когда ловит взгляд Эмилии. Она смотрит не на него. На оставленные по комнате следы, на пятна крови тут и там, и взгляд её — Субару даже ёжится — очень холодный. …А, дело не во взгляде. — Эмилия-тан, — тихонько зовёт он, когда чувствует, как влажнеет в носу от холодного воздуха, — Ты диван замораживаешь. — …Ох, — она дёргается, моргает, и взгляд пропадает. Его сменяет другой, тревожный, когда она вновь смотрит на него, — Извини. Ты замёрз? Было бы ложью сказать, что нет, но Субару очень не хочется, чтобы Эмилия беспокоилась о нём ещё больше, чем уже, поэтому… — Забота Эмилии-тан сможет согреть меня даже в Антарктиде, — улыбается он, — Извиняться стоит мне. Учинил здесь такой… — Субару. Эмилия прерывает его резко, в непривычном выражении нахмурив свои прекрасные брови, и Субару почему-то вздрагивает. Она, к сожалению, этого не пропускает. Эмилия осекается, так и не договорив то, чего бы ни хотела сказать, мягко качает головой и возвращает себе одну его ладонь. — Пожалуйста, не… — она смотрит на него, открыто и грустно, и Субару понимает, что опять всё испортил, заставив её беспокоиться. На языке крутятся новые извинения, но Эмилия снова прерывается, качает головой, сжимая его руку сильнее, почти жёстко, но не болезненно. — Никто не тронет тебя, пока я рядом, — её голос тихий, но твёрдый, — Отдохни немного, хорошо? Позволь в этот раз разобраться мне. Субару теряется. Решимость Эмилии, её надёжная сила — то, в чём ему больше никогда не приходилось сомневаться, как и десятки, сотни раз до этого, заставляют трепетать что-то у него в груди. Маленьким, совсем крохотным уголочком мысли ему на секунду мерещится в этом что-то пугающее. Предупреждающее — как если бы за её спокойной маской скрывалось желание уничтожить того, кто посмеет помешать ей. …Какие глупости иногда приходят в голову. Тем не менее, Эмилия продолжает смотреть пронзительно и сильно, не моргая, и Субару не находит в себе решимости с ней поспорить. — Эм… Как скажешь? — он не знает, почему согласие превращается в вопрос, но Эмилии это, очевидно, неважно, потому что её лицо тут же словно расслабляется, улыбаясь, как и до этого, мягко, без следа того холода, что до сих пор остался в воздухе. Она встаёт с дивана, отпустив его руку, и Субару внутренне расслабляется — это, действительно, было то ещё испытание для сердца… Она поднимает его на руки. Удерживает по спиной и коленями, как какую-нибудь сказочную принцессу, без следа усилий. — Э-эмилия-тан! — пищит Субару, пряча лицо в ладонях, — Мы же уже говорили об этом… — Но так ведь удобнее, — парирует Эмилия так же, как и все предыдущие разы до этого, — Тебе, правда, не нравится? …Самую малость, может быть, капельку, немного… — Это уязвляет мою мужскую гордость, понимаешь? — Хм? Но, разве то, что я тебя держу делает тебя менее… Субару правда не хочет дослушивать этот аргумент. — Хорошо, хорошо, нравится! Делай, что хочешь! — он зажмуривается, и больше совсем не чувствует холода со всем этим горящим лицом. К счастью для его хрупкого душевного спокойствия, это длиться недолго. Всего лишь пару секунд — даже эта перепалка, к стыду Субару, длилась дольше — и Эмилия укладывает его на другой диван, напротив прошлого. Не замороженный, а потому куда более удобный. — Попробуй чуть-чуть поспать, — предлагает Эмилия, пальцами расчёсывая ему волосы, — Я буду здесь, и всё улажу. …Сейчас, когда адреналин больше не бушует в крови, а в прохладной комнате голос Эмилии такой мягкий и успокаивающий, предложение и правда, кажется очень заманчивым. — Надо… Отто сказать… — Субару борется с зевком, чтобы сказать это, но потом ногти Эмилии нежной царапкой проходятся ему по скальпу, и он жмурится от того, как это приятно. — Скажу, — соглашается Эмилия. — Он, наверное… придумает, как это всё решить… — бормочет он с закрытыми глазами. — Конечно, придумает. — И… скажи ему, чтобы не ел… — Ты ему уже сказал. — Ах, да?.. — Да. Голос Эмилии с каждой фразой становится всё более далёким, а диванная подушка под головой — всё более мягкой, и последняя фраза, которую Субару слышит… — Ты отлично справился. …Сон, который ему снится, он потом не помнит, но он, на удивление, явно не был плохим.