Счастье продается в стеклянных банках

      Метафорой собственная смерть — идеал всему живому. Покуда педантично завершенная могила, некогда пустырь, цвела самыми красивыми белыми цветами. И покуда личная бытность имела особый диаметр: руки безоружные, чистые, как море Уэдделла, как радиационная стерилизация, вели по сладким бутонам и натирали чумой душевной их морфологию.              В дни поминовения нельзя не прийти с цветочным букетом. Харрис кривится от липкого нравоучения, закостеневшего на мысленных вернисажах; завешанных траурной вуалью — цена бывших откровений — нефтяное витилиго сердца-мертвеца. Pathologia. «Живые похороны» души-бессмертницы. Оттого авантажно скрашивает губы лестным идеалом и конструирует полярность — уходит с кладбища с лилиями. Но сохлыми, ибо эти модельные конечности цветы не терпят.              Лилиями — целомудренным. Лилиями — не Джону Дейви Харрису, именовавшего в психологической энциклопедии тело «инструментом», ехидно маркировав ходульный догмат святой печатью, и назначившего адресатом церковь.              Он выкручивает жухлые лепестки из цветоложа и затирает каблуком желтовато-коричневую труху в каменную плитку: малюя aestheticam поверх complexūs perfectionis. Щурится на финальном — единице до нулевого счета, неподдельно пышущего жизнью; и зажимает пальцами в центре, выдавливая воздух из межклетников. Театр абсурда. Под дистальными фалангами лепесток бесцветный. Будто отражение талому льду... Иначе говоря, принцип реализации живых систем.              Череп завещает психогенную боль. Выше уровня коньячных глаз мелькнула голубянка, обделенная грацией, тем — ошибка естественного отбора, тем — бабочка-революционер.              Быть может, это Glaucopsyche argali.              Быть может, это гибель. Гибель, продающаяся в стеклянных банках.              — Не все лилии красивы, Лололошка, — удрученно выдыхает Джон, склонив голову книзу. Разглядывает голубоватую, мерцающую пыль, остаток визуализации, забившуюся между нитками белых перчаток. Оттряхивает. — Ах, да, забыл… Нет ни одной причины именовать тебя ценителем прекрасного.              — Джон…              — Разве мои слова не правдивы?              Харриса ведет от блаженства; причиной — изобилие горечи. Расщедриться на восторженно-хозяйские аплодисменты под единоличный сахарный хохот, охмеляясь чужим нейронным шумом — трепыханием надумать контратаку. Затяжно скользит лодыжкой вверх по голени, вытягивая стопу в балетной манере, и деловито вскидывает ногу на ногу. Губы берет живая, не менее искусственная, улыбка, зацветшей личной модностью к тщеславию. Локоть уместился на спинке стула, щека же припала в ладонь, чтобы задушить откровенную, вязкую негу.              Комнатка, греющаяся рядом свечей, мало чем похожа на отблеск давешнего музейного комплекса: высокое зеркало, обрамленное ажурной лепниной, заделалось центром, откуда вьется плесень. Та, гадко цветущая пушистыми клубками и бесцветной паутинкой. Та, нажравшаяся мертвящими растворами, точно органической подкормкой. «Через одну четверть от часа… Вернее, киаф. Пройдусь-ка огнем», — теснится в мысленные вереницы сценария. — «По тому, кто развел здесь сырость».              — …Как можно забыть такую банальность? Неужели не хватило интеллекта повторить собственный вывод?              — Шаблонно.              — Твою хрупкую душевную организацию, Джон, сбивает даже шаблонность.              — Больно уж шаблонно, — звучание, равноценное безумству, не теряет легкости. — Не годен ты на большее, тривиальный-неполноценный-убогий Лололошка.              Только вот глаза — бессмертная мерзлота — мерцание фосфора Хитторфа в атомных ядрах реактивного брома; самобытно проложили гирлянду из сухих лилий к личнодушевной трещине. Заскрипели на разбитом отражении, колеблясь между уродливыми мимическими заломами; сбежали вниз по неисчисляемым колонкам, выделанной корректной, программы «Summus triumphus»: именитый спектакль, петляющий большее за абсолютность и плерому, назвался ренегатом — плетистой-жалкой отдушиной.              Харрис обессиленно жмурится. Цветы сохнут в его руках.              

2P + 3Br₂ → 2PBr₃

      

      

Сырость.

      

      

PBr₃ + 3H₂O → H₃PO₃ + 3HBr ↑

      

      

Вдох-выдох.

      

      Легкий прищур, будто тень, следует за чернильной каплей. Перо, зажатое дистальными фалангами, неотрывно царапает отсыревший пергамент:              

Combustio mucosae tractus respiratorii superioris.

      

      

Oedema pulmonum.

      

      

MORS.

      

      Впрочем, забывает это, маркируя «на открытый срок» в нижнем углу, под симптоматикой. Джон поджимает губы и с легким дрожанием руки перечеркивает «Recipe: Aёrosoli Salbutamoli 15 ml», рядом вписывая банальное-шаблонное-примитивное «трахнешь меня?». Когда траурная вуаль, намертво завешивающая мысленные вернисажи и вереницы, пузырится, стекает чумой душевной и омывает собственные ноги, а запах бродящего спирта делается пышнее, он стягивает очки. Casus, lapsus, labes…              …Casus — случай, происшествие, падение.              …Lapsus — ошибка, описка, промах.              …Labes — пятно, позор, гибель.              — К тебе, Джон Дейви Харрис, лишь неприлично нежные планы, — Лололошка выхватывает перо, цветом lilium candidi, мимолетно царапая поверх строк кривое «да», потому как, ему несвойственно тянуть с решением. — Залезу в твою душу… — бесцеремонно, но не менее робко, опрокидывает чужое тело на крепкий стол. — …И спальню.              — Коснуться, да даже мимоходом бросить взгляд на мою душу, никому не светит.              — Обещаешь?              Он, тяжело дыша, соскальзывает на пах Лололошки, и тот, пьяно улыбаясь, лезет огрубевшими руками под белые перчатки, сердечно переплетая их пальцы. Этот жест, именно, внутривенная инъекция философского камня, оживляет до жалобного хныканья и сырости в коньячных глазах. Волосы спадают Джону на лоб и липко мокнут; он широко размыкает пересохшие губы для нечленораздельного «Лололошка», бывшим не просто именем — необходимостью сыскать утешение.              — Ты говорил… Не все лилии красивы?              — Мои. Они отвратительны.              — Не знаю, про какие лилии ты говоришь, Джон, — Лололошка ведет языком по чужой обнаженной ладони, упиваясь сахарной дрожью и чередой обрывистых всхлипов. — Но цветов красивее твоих я не видел.              Дейви, по второму имени, проклинает этого, олицетворяющего синдром главного героя, Лололошку и эту разведенную сырость, гадко централизующуюся во взгляде — разбитой бессмертной мерзлоте — слабом мерцании фосфора Хитторфа в атомных ядрах реактивного брома; которая открыто течет по щекам вниз.              На уровне коньячных глаз мелькнули мириады голубянок, обделенных грацией, тем — ошибки естественного отбора, тем — бабочки-революционеры... И тем — утешение.       Лилии... Его лилилии, запорошенные голубоватой, мерцающей пылью, живые в его руках.       Да, очевидно, это Glaucopsyche argali.              И нет, это счастье. Счастье, продающееся в стеклянных банках.