В том гробу твоя невеста

Пьюр Ванилла не понимал, что он здесь делает. Пьюр Ванилла не понимал, откуда взялась эта ослепительная белизна, окружавшая его. Вокруг были лилии. Хрупким белым ковром они устилали все вокруг, источая запах настолько сильный, сладкий и тяжёлый, что голова начинала кружиться не только от мгновенно обрушивающеся слабости, но и из-за него, противно липнувшего к коже маслянистой маской. Цветы похрустывали под ногами, когда целитель шел вперёд. Цветы обвивали длинный стеклянный ящик, который вдруг замаячил на горизонте. Гроб. Осознание этого пришло так быстр, что, казалось, Ванилла стал чувствовать себя ещё хуже. Мгновенно он начал опираться на посох ещё тяжелее, навалившись на него всем весом, однако продолжил ковылять вперёд — что-то словно тянуло его вперёд, дергало за грудки и вело, тащило к гробу, билось в голове набатом желание заглянуть, узнать, кто же покоится внутри. Гроб сиял в странном белом свете, исходящим словно от окружавших цветов, переливался сверкающими гранями, притягивая взгляд. Ванилла положил вытянутую руку на его стенку, подтягивая себя вперёд, чтобы заглянуть внутрь, чтобы увидеть

***

Безверный Отшельник открывает глаза. С минуту он отупело пялится в чернеющую в сумраке стену Шпиля, пытаясь вернуться в реальность. Удушливый запах лилий все ещё словно витал в воздухе, вызывая жуткий озноб. Медленно, непозволительно медленно воспоминания возвращаются к нему: троица малолетних приключенцев, шумных и несносных детишек; башня обмана; звонкий, с истеричной ноткой хохот и полет вниз с башни; белая лилия в белых волосах... Он поднимается на ноги и снова идёт. В последнее время он постоянно идёт вперёд, бредёт не разбирая дороги и не пытаясь осмыслить её, просто движется ради движения, бессмысленно и упрямо. Иногда Отшельнику начинает казаться, что он ходит кругами — неудивительно, ведь Шпиль все время меняет сам себя, перестраивается, не подчиняясь не только какой-либо закономерности, но и, кажется, своему повелителю. Здесь всегда тихо, здесь всегда никого нет. Ну, почти всегда. Иногда, за очередным из череды бесконечных поворотов, Отшельник видит силуэты тех жутких созданий из королевства фей, которые, однако, почему-то сразу же исчезают из поля его зрения. Чаще он видит девицу с визгливым голосом — кажется, её зовут Кэнди Эппл, но это уже не суть важно, — и её черноволосого спутника-сплетника. Они, кажется, единственные, кто наслаждается пребывание здесь: играют в карты, расслабленно беседуют; один раз, кажется, они даже подрались (вернее сказать, Кэнди Эппл попыталась избить своего безымянного сопровождающего за неосторожную шутку, но не смогла сделать этого — бегал незнакомец с микрофоном удивительно резво, а глумливо смеялся именно настолько ядовито, насколько от него это ожидалось). Один раз девчонка заметила самого Отшельника и рванула к нему с такой яростью в глазах, что прежний он испугался бы и попытался метнуться назад; она словно хотела разорвать его в мелкие клочья. Однако не успела — выросшая с грохотом стена мгновенно отгородила их друг от друга. Ха-ха, кажется шпилю не хочется, чтобы застрявшие в нем марионетки перебили друг другу фарфоровые головы. Отшельник на мгновение усмехнулся, скривив губы почти презрительно и повернул в другой проход. Его путь продолжался.

***

Черная змея вьётся вокруг стебля цветка, оплетающего гроб, ползет вверх, словно желая устроиться внутри, ядовито сверкает синими бусинками-глазками и будто смеётся. Пьюр Ванилла не знает, куда идти, поэтому снова плетется к гробу, снова ощущая иррациональное желание взглянуть внутрь. Цветы жутко хрустят под ногами, ломаются стебли и крошатся лепестки, но он все равно идёт, не обращая внимания на гибнущие растения. Он резко вцепляется рукой в стенку гроба, заглядывает внутрь и чувствует, что вот-вот упадёт. Белые волосы, почти белые губы, зелёное платье и абсолютно никакого дыхания. Белая Лилия лежит на перине из цветов, хрупкая в своей мертвенной бледности. Пьюр Ванилла едва удерживает себя на ногах; он чувствует, что, кажется, его тошнит. Наверное, это неправильная реакция, но другая сейчас словно невозможно — когда он видит, как змей устраивается на груди Лилии, продолжая наблюдать блестящими глазками за ним, ему начинает казаться, что аромат цветов начал его душить, заливаясь густой смолой в рот и нос. Древний иррационально тянется рукой к плечу лежащей в гробу Лилии, словно хочет тряхнуть, разбудить, но не успевает: змей кидается на него, оскалив клыки, однако боли целитель не чувствует и не успевает даже вскрикнуть. Безверный Отшельник распахивает глаза.

***

Кажется, Безверный Отшельник раньше любил лилии. Кажется, раньше он любил мягкую овечью шерсть и сладкую выпечку. На самом деле он много что любил раньше, но уже, кажется, не помнит этого, да и не столь важно оно теперь. Главно, что он не любит — чувствовать на себе чей-то взгляд и не понимать, откуда он исходит. К сожалению, в последние несколько дней (часов? месяцев? он уже не понимает, сколько прошло времени) ему часто приходится испытывать то, что ему не нравится. Говоря откровенно — почти постоянно. Шедоу Милк, кажется, испытывает неподдельное блаженство, играя в кошки-мышки, пытаясь догнать вечно ускользающего от него Отшельника. Он не убегает, скорее активно избегает чужого общества — ходить в одиночку тут гораздо спокойнее, сумасшествие всей обстановки не проявляется настолько сильно, когда хозяина и безраздельного правителя этого безумия нет рядом. Он решительно не нравился Отшельнику — шумный, внезапный, абсолютно безумный. Но, казалось, Отшельник нравился ему — не так, как нравится человеку человек, а как красивая игрушка нравится избалованному ребенку, правда ровно до тех пор, пока этой игрушке не проламывают голову. Говоря откровенно, дёргали эту игрушку столь небрежно, словно хотели добиться именно этого — излома, превращения в фарфоровое или мучное крошево, но не телесно, а рассудком, который время от времени словно действительно начинал трещать по швам. Зверь был всегда на грани — сошедший с ума, но при этом знающий словно абсолютно всё; безумный и жаждущий крови, но при этом внезапно ласковый и шутливый, словно пытающийся найти лазейку, с помощью которой можно будет побольнее уколоть, выдрать кусок побольше. То он огрызается на почти столь же безумную девицу — да, её всё-таки зовут Кэнди Эппл, — одергивая её от попыток оскорбить, словно говоря без слов "моё, не смей", то наоборот подначивает её напасть, хохоча до хрипа, когда она в очередной раз пытается вцепиться в мантию Отшельника, но лишь пролетает мимо, иногда подгоняемая глазастым посохом. В общем, становиться частью безумия этого создания Безверный Отшельник решительно не желал, а оттого предпочитал удаляться от него как можно дальше, понимая в глубине души, что здесь — в этом проклятом месте, где за тобой наблюдает даже само небо, — скрыться от него невозможно. Он все так же не придавал своей ходьбе особого значения, но все же мысль о том, что скрыться это своего рода тоже цель, время от времени все же мелькала в его разуме.

***

Когда хождения надоедали, Отшельник начинал думать, и, кажется, вспоминать. Как он, или тот, кем он был, разнимал шумную детвору; как он пас стадо овец (или это были козы? память не всегда была конкретной); как он плёл косы девице с вечно виноватым взглядом, от которой всегда пахло лилиями. Иногда ему казалось, что только память способна удержать его от нового падения — в этот раз окончательного. Он помнит, что она нежно смеялась, хватая его под руку и увлекая в библиотеку, рассказывая о новых и новых книгах, прочтённых ею. Он помнит, как млел, слушая рассуждения этой красавицы, пока перебирал её записи — уже тогда зрение начинало подводить его и приходилось долго всматривается, чтобы понять, что она написала в спешке — буквы сливались в сплошные черные линии. Он помнил, как она держалась ближе к нему у костра, когда их стало пятеро, а не двое; как после дремала, прислонившись к его плечу. Волосы, пахнущие лилиями щекотали его шею, а он не смел пошевелиться. Он помнил всё это, помнил её, но совсем не понимал, кто же он. В какой-то момент этот вопрос стал ключевым в его раздумьях — кто он? Когда-то, кажется, он был героем, или хотя бы считал себя таковым. Когда-то его пытались убедить, что он — не более, чем кривое отражение Зверя Обмана, которое слишком долго отказывалось идти по предначертанному пути оного. Мысли сбиваются в кучу, но он помнит о себе только одно. Он — лицо, которое он видел в гробу в самую первую ночь своих странных снов. И он явно не тот, кто хочет снова видеть себя там. *** Однако, он снова видит. Но теперь Ванилла не один в этом бескрайнем белоснежном поле. Идти к гробу не надо — целитель находится прямо перед ним. И перед тем, кто стоит, оперевшись на гроб руками (на самом деле полулёжа на его прозрачной стенке) и почти любовно глядит на труп внутри. Пьюр Ванилла узнает в трупе самого себя — светлые волосы, звезда на лбу, скорбно-смиренное выражение лица, а по побледневшей щеке скользит рука с длинными когтями, едва не вспарывая кожу — подобие ласки. Древний замирает, не зная, что делать в этот раз; секунды ползут удивительно долго, затягивая в болото приторного аромата. Наконец фигура напротив поднимает на него глаза. — Ну же, — губы растягиваются в опасной улыбке, обнажающей клыки, нечеловеческие — звериные; звенят бубенцы на шутовском колпаке, когда он наклоняет голову, — ты задерживаешь эту сцену, Нилли! Пьюр Ванилла дёргается, как от удара, а Зверь напротив начинает хохотать — громко, визгливо, с неприкрытой издёвкой. Запрокидывает голову, сопровождая свой смех звоном мириада колокольчиков (или это чьи-то далёкие сбитые крики?), пока, наконец отсмеявшись, вновь не смотрит на древнего. — Раз ты забыл свою реплику, то я сделаю все за тебя, глупый, — наконец произносит он почти с нежностью и с силой толкает гроб. Пьюр Ванилла просыпается.

***

Было странно наконец до конца осознавать, кто он. Было непривычно вести себя не так, как вел бы себя Пьюр Ванилла, но если он действительно хочет победы, придется продолжать быть актером в этом сумасбродном спектакле. Шахматы, карты, прочие игры — глупости, которые нужны, чтобы вывести его из равновесия и он, кажется, ведётся — лжет, насмешливо смеётся, переругиваясь со Зверем что, кажется, приводит Шедоу Милка в ещё больший восторг. Играть безумца было почти успокаивающе — даже самые смелые его высказывания Зверь списывал на то, что древний обезумел окончательно, уподобившись ему. И даже сейчас, после острого: "Мы созданы быть вместе," — Зверь, вместо издёвки растягивает губы в почти счастливой улыбке, больше напоминающей оскал. — ...Теперь ты мой! — вскрикивает Зверь и хватает Пьюр Ваниллу, наконец после повышения голоса понявшего, что Зверь что-то говорил до этого, за руку, уносясь вперёд и утаскивая за собой безвольного древнего. Мысленно Пьюр Ванилла хвалит себя за то, что не вздрогнул при этом. Увлекаемый куда-то вперёд, Пьюр Ванилла поджимает губы и, наконец, криво улыбается. Теперь он точно знает, кто будет лежать в гробу в следующий раз.